Чикаго под джазом

Дверь клуба скрипнула, когда Малек распахнул её для Одри. Она шагнула внутрь. Темнота окутала, почти осязаемая — словно стены клуба снова дышали своим прежним дымом, шепотом карт, звоном стаканов и звуком саксофона. Одри инстинктивно сжала пальцы Малека, будто боялась, что он растворится в этой тьме. — Малек… — её голос дрогнул. — Почему так темно? Тот лишь улыбнулся и повёл вперёд: — Потерпи, обезьянка. И тут — вспыхнул свет. Резкий прожектор ударил прямо в сцену, будто завеса сама сорвалась. На сцене стоял один-единственный круглый стол, накрытый белой скатертью, а на нём — огромный букет алых роз, таких пышных, что казалось, они дышат ароматом всего Чикаго. Одри прищурилась от яркого света. — О, Боже… — тихо выдохнула она. В этот момент из-за кулис показалась Фелония, в блестящем платье, отливающем серебром, словно сама ночь решила одеться в вечерний наряд. Следом появился Давид, в строгом костюме. Рафаил — чуть в стороне, но с редким выражением доброжелательности на лице. — Сюрприз, — первой заговорила Фелония, подходя ближе. Её голос звенел так, будто сам бар вернулся к жизни. — Мы подумали, что пора вернуть тебе сцену. Без тебя этот клуб — пустой ящик с пылью. Ну… и извиниться не помешало бы нам. Одри растерянно посмотрела на неё, потом на Давида и Рафаила, словно боялась, что это розыгрыш. — Вы… всё это… для меня?.. — А для кого же ещё? — Давид развёл руками. — В этом городе у нас не так много людей, которые умеют приносить свет. Ты — одна из них. Рафаил кивнул и добавил, чуть хрипло: — Время вернуть голос в эти стены. Малек, стоявший рядом, молча наблюдал за её реакцией. В его глазах сквозило что-то особенное: гордость, нежность и лёгкая тревога — словно боялся, что ей не понравится. Одри смутилась, оглядела сияющий стол, этот один-единственный акцент. — Я… я не знаю, что сказать… — Скажи, что выйдешь на сцену, — мягко предложил Рафаил, поправив манжету рубашки. — Всё остальное потом. Одри перевела взгляд на сцену, на рояль, который стоял чуть в тени. В голове зазвучали обрывки мелодий. Она сглотнула, чувствуя, как внутри смешались страх и восторг. Фелония хлопнула в ладоши: — Ну что, господа, я думаю, наша звезда готова вернуться в игру. Одри прижала ладонь к груди, глубоко вдохнула. Всё это было похоже на сон, но глаза Малека — живые, внимательные, настойчивые — держали её в реальности. Она ступала по полу клуба медленно, чувствуя, как цокают каблуки — каждый звук отдавался в её груди дрожью. Остановилась у стола, стоявшего прямо в центре освещённого круга. Давид, с невозмутимым видом галантного джентльмена, пододвинул ей стул. Его движения были отточены, будто он не просто помогал ей, а делал реверанс перед дамой на великосветском балу. — Спасибо, — тихо сказала Одри, опускаясь на сиденье. Остальные тоже расселись: Малек рядом с ней, Фелония напротив, Рафаил и Давид чуть в стороне. Фелония щёлкнула пальцами, и из тёмного угла плавно вышла официантка — тонкая девушка в простом чёрном платье и белом переднике. Одри даже вздрогнула: она и не заметила её раньше. Официантка подошла бесшумно, поставила на стол высокий графин с красным вином, тарелку с виноградом и миску с крупными ягодами клубники. Одри недоверчиво прищурилась. — Зимой? — с удивлением протянула она. — Откуда… откуда клубника? Фелония усмехнулась, облокотившись на спинку стула, и её платье блеснуло в свете прожекторов. — Для тебя, я могу достать хоть яблоки с Эдема. — Или апельсины с Кубы, — добавил Давид, ухмыльнувшись, беря пустой бокал. — Не недооценивай связи нашей леди. Официантка разлила вино по бокалам, и каждый получил свой. Фелония первой подняла бокал, её серьёзный взгляд врезался прямо в глаза Одри. — Я хочу сказать… — её голос был твёрд и в нём слышалась вина. — Прости меня. За тот день, за всё это безумие с похищением. Ты не заслужила ни секунды страха, который пережила. Я сделала это из страха за тебя и за Малека. Но сделала глупо и жёстко. Одри почувствовала, как к горлу подступает комок. Она сжала ножку бокала, но промолчала. Давид кашлянул, откинулся на спинку стула и тоже поднял свой бокал. — Да, — сказал он хрипловато. — И я тоже виноват. Я обещал себе всегда быть честным с тобой, Одри. Но в тот день мы выбрали грязный путь. И если бы ты после этого решила меня возненавидеть, я бы понял. Фелония скосила глаза на него: — Давид, ты всегда драматизируешь. — Нет, Фел, — тихо вмешался Рафаил, который до этого молчал, вертя бокал в руках. — Он прав. Вы вдвоём… были неправы. Малек, сидевший рядом с Одри, приподнял бровь и сжал её ладонь под столом. — Вы вовремя вспомнили про раскаяние, — холодно заметил он. — Но если бы хоть один волос упал с её головы, я бы не сидел тут с вами за одним столом. Одри вздохнула, посмотрела на лица друзей — виноватые глаза Фелонии, тяжёлый взгляд Давида, спокойное молчание Рафаила. Потом она перевела глаза на бокал с вином. — Я… — тихо начала она. — Я знаю одно: если бы всё было наоборот, если бы я видела, что Малеку угрожает опасность, я бы тоже сделала всё. Даже если бы это выглядело предательством. Фелония медленно кивнула, уголки её губ дрогнули. — Вот поэтому, малышка, ты и другая. Ты — не из этого мира. Давид протянул свой бокал чуть ближе к центру. — Так что? Мы заключим перемирие? Одри задумалась, потом посмотрела на Малека. Тот лишь тихо сказал: — Решать тебе, Одри. Она подняла бокал, вдохнула аромат вина, и наконец произнесла: — Конечно мир. Но если вы ещё раз сделаете что-то подобное за моей спиной — я уйду. И никто меня не удержит. Фелония усмехнулась, а в глазах её мелькнула тень облегчения. — Договорились. Они чокнулись, и звон отозвался эхом по пустому клубу, словно весь этот забытый зал услышал их клятву. Малек медленно, словно нарочно создавая паузу, положил ладонь на руку Одри. Она удивлённо взглянула на него, но он только мягко кивнул, и его глаза сверкнули тем спокойным упрямством, которое она уже знала. — Ну что ж, — протянул он и как на сцене, поднял их переплетённые руки выше стола. — Раз уж мы тут собрались все вместе, мне кажется, самое время кое-что рассказать. Он слегка повернул запястье Одри, и в свете ламп на её пальце блеснуло кольцо. Простое, но с изящным камнем, тонкое, женственное — оно не кричало о богатстве, но в нём было что-то, что делало его абсолютно неповторимым. Одри не отдёрнула руки, напротив — чуть крепче сжала пальцы Малека. — Господи! — вскрикнула Фелония, подскочив с места. Её глаза загорелись искренней радостью. — Так вот почему ты сияешь, как новенький цент! Ах ты, чёртов дьявол, Малек! — она рассмеялась, обогнула стол и крепко обняла Одри, почти задушив её в объятиях. — Ну наконец-то! Одри растерянно улыбалась, глядя то на Фелонию, то на Малека, который только довольно щурился, как кот, выловивший сливки. Рафаил, впрочем, отреагировал иначе: отставил бокал, сложил руки и медленно, с характерной своей прямотой произнёс: — А как же Анастасия? И, главное… договорённость с Доном? Ты ведь знаешь, Малек, что такие вещи не заканчиваются одним лишь словом. Малек не стал опускать глаз, наоборот, спокойно посмотрел на Рафаила. — Я всё прекрасно знаю. И знаю цену своим словам. Этот вопрос решается, — твёрдо сказал он, с лёгким нажимом на каждом слове. Фелония, всё ещё обнимая Одри, бросила короткий взгляд на Малека. Рафаил молча кивнул, он видел — Малек решителен и пойдёт до конца. И, возможно, это пламя упрямства было тем, что всегда выделяло его среди остальных. Одри тем временем осторожно посмотрела на Давида. Девушка знала, что именно его реакция будет самой трудной, но он сидел, как будто в стороне от всего происходящего. Его губы тронула лёгкая улыбка, взгляд был мягким, почти печальным. — А ты что скажешь? — не выдержала она, глядя прямо на него. Давид посмотрел и тихо произнёс: — Скажу, что ты улыбаешься так, словно выиграла джекпот. — Он сделал глоток вина и поставил бокал обратно. — Значит, всё правильно. У Одри сжалось сердце — ей показалось, что за этой улыбкой скрыто что-то большее, но она не стала вглядываться, только крепче прижала руку к груди, ощущая холодок кольца на пальце. Фелония вернулась на место, снова подняла бокал, уже в третий раз за вечер. — Ну что ж, раз так… я предлагаю тост! За то, что даже в нашем мире — полном предательств, крови и сделок — ещё есть место любви. Все подняли бокалы. Малек, не сводя глаз с Одри, едва слышно добавил: — За будущую миссис Синнер. Она засмеялась, склонила голову к его плечу, и впервые за долгие недели почувствовала не страх, не тревогу — а тихое, спокойное счастье. Малек перевёл взгляд на Давида. В клубе было тихо — даже Фелония, обычно не умеющая держать язык за зубами, прикусила губу, почувствовав, что сейчас будет что-то серьёзное. — Я виделся вчера с Анастасией, — произнёс он хрипловатым голосом, и его слова упали на стол тяжёлым грузом. Одри нахмурилась, слегка наклонив голову, а Давид, который только было потянулся за сигаретой, замер, и его рука остановилась в воздухе. — И что? — шатен сузил глаза, прищурившись так, будто хотел заранее прочитать всё по лицу Малека. Малек сделал паузу и продолжил, теперь уже смотря прямо ему в глаза, как будто обращался исключительно к нему: — Она попросила меня об одной маленькой услуге. — Маленькой? — Давид тихо хмыкнул, но в этом смешке не было веселья. — От Анастасии «маленькие» услуги пахнут порохом. Одри, вжавшись в спинку стула, переводила взгляд с одного мужчины на другого. Её кольцо, только что ставшее символом счастья, холодило кожу, напоминая о том, что их будущее — всё ещё зыбкое. — Что за услуга? — наконец спросила она. Малек закинул ногу на ногу и ответил почти небрежно, но в его голосе чувствовалось напряжение: — Завтра мы идём в «Розолли». Вчетвером. Фелония вскинула брови. — Вчетвером? — Да, — кивнул Малек. — Парное свидание. Только… для публики будет выглядеть так, что Одри — с Давидом, а я — с Анастасией. Секунду стояла гробовая тишина. — Что?! — выдохнула Одри и отодвинулась от стола, её лицо залила смесь злости и растерянности. — Ты предлагаешь мне… сидеть с Давидом, как будто… — она не договорила, но всем и так было ясно. Малек спокойно протянул руку, поймал её пальцы и мягко сжал. — Именно. Люди должны видеть то, что им хочется видеть. А мы используем это. — И мне в этой пьесе какая роль? — Давид медленно щёлкнул зажигалкой и только потом задал вопрос, не сводя взгляда с Малека. — Быть кавалером твоей невесты? Малек чуть склонил голову: — Да. — Ты сошёл с ума, — отрезала Одри, вырывая руку. — Это какая-то глупость! — Это игра, Одри, — сказал Малек, и в его голосе проскользнула та самая сталь, от которой мурашки бежали по коже. — И ставки в ней слишком высоки, чтобы отмахнуться. Мы должны показать, что держим всё под контролем. Фелония наконец встряла: — Подожди, а Анастасия… сама согласилась на такое? — Её идея, — признался Малек. — Она хочет отвязаться от брака. Ей нужен союзник, и я согласился… на своих условиях. Давид выпустил тонкую струйку дыма и посмотрел на Одри. Его глаза блеснули — то ли вызовом, то ли интересом. — Ну что ж, если твой жених просит… я могу поухаживать за тобой, — он усмехнулся. — Чисто для спектакля. Одри вспыхнула, но промолчала, только крепче сжала салфетку в руках. Малек наклонился ближе, его голос стал мягче: — Давид, заберёшь её завтра к семи. — Как скажешь, — протянул тот, медленно кивая. — Но не жди, что я сыграю джентльмена наполовину. Если уж театр — то до конца. Одри подняла глаза — она хотела возразить, закричать, что это безумие. Но Малек смотрел на неё так твёрдо и уверенно, что слова застряли в горле. Фелония хлопнула ладонями по столу, пытаясь разрядить атмосферу: — Ну, если завтра вы собираетесь разыгрывать из себя счастливые парочки, то давайте хотя бы сегодня выпьем за то, чтобы никто из вас не застрелился прямо за десертом! И только Рафаил, мрачно наблюдал за ними. В его глазах читалось: он понимал, что завтра всё может пойти не по плану. Давид медленно выдохнул и ткнул сигарету в пепельницу. Дым медленно стлался над столом, как лёгкая завеса, и каждый будто ждал, кто первый нарушит эту тишину. — Скажи, Малек, — начал он наконец, подбирая слова с той осторожностью, с какой обычно подбирают карты в игре на крупные деньги. — Зачем я нужен Анастасии? Она редко делает что-то просто так. Малек не сразу ответил, заговорил ровным, холодным голосом: — Она сказала, что хочет поговорить. Видимо, кое-что выяснить. — Поговорить… — Давид усмехнулся, но в его улыбке не было ни капли веселья. — Забавно слышать это. Я не разговаривал с ней с того самого дня, когда Дон объявил о помолвке. С тобой. Фелония резко подалась вперёд, её ожерелье звякнуло о край стола. — Что, серьёзно? Полгода прошло! — её глаза округлились, а голос звенел между недоумением и возмущением. — Ни разу не заговорили? Давид только покачал головой. Медленно, упрямо, словно отрезал невидимыми ножницами все нити, связывавшие его с прошлым. Потянулся за новой сигаретой. Одри наблюдала за ним пристально. Она видела, как он напряг плечи, как на скулах играли тени, выдавая, что слова ему даются тяжело. И в этот момент ей захотелось хоть немного развеять этот холод, что висел между ними. — Давид… когда Анастасия приходила в дом Малека, она интересовалась тобой. Он поднял глаза. В них блеснуло что-то острое, как осколок стекла. — Интересовалась? — повторил он, будто не верил. — Да, — Одри кивнула. — Я знаю, что звучит странно. Но я видела, как её лицо менялось, когда я сказала, что ты всё ещё думаешь о ней. Она… — Одри запнулась, подбирая слова осторожно. — Она не равнодушна к тебе. На лице Давида отразилась целая буря. На миг он даже забыл о сигарете, позволив пеплу осыпаться на скатерть. Он смотрел на Одри так, будто хотел уловить в её глазах правду, каждое её движение, каждую интонацию. — Ты уверена? — его голос был тихим, но напряжённым. — Я видела и слышала это сама, — твёрдо ответила Одри. Фелония прищурилась, хлопнув себя ладонью по колену: — Вот тебе и новости. Значит, вся эта история с Малеком — фарс, и она сама ищет выход? Малек поморщился, но промолчал, он только взял бокал и сделал медленный глоток, внимательно следя за тем, как Давид впитывает каждое слово. Кучерявый шатен снова покачал головой, но теперь уже не в знак отрицания, а словно отгоняя мысли, которые рвались к нему. — Полгода молчания… и вдруг «поговорить». Чёрт возьми, Анастасия, — пробормотал он себе под нос. Он выпрямился, поправил галстук, будто собирался на бой, и заговорил чуть громче, с вызовом: — Ладно. Если завтра она действительно захочет поговорить — я услышу её. Но играть кавалера твоей невесты, Малек, — он перевёл на него взгляд. — Это будет чертовски забавно. — Не более чем игра, — спокойно добавил Малек, но в его глазах блеснула сталь. Одри поймала этот взгляд и поняла, что завтра будет испытанием не только для Давида и Анастасии, но и для неё самой — ей придётся сидеть рядом с Давидом, держать маску, зная, что Малек наблюдает за каждым её движением. А Фелония наполнила свой бокал до краёв и рассмеялась: — Ну что ж, завтра у вас обещает быть самый настоящий спектакль. Только бы публика хлопала в нужный момент.

***

Тяжёлые бархатные шторы в «Розолли» приглушали свет вечерних фонарей, зато канделябры на стенах и массивная люстра над залом давали мягкий золотистый свет. Музыканты в углу перебирали струны контрабаса, добавляя фоновое гудение, и иногда вступала саксофонная мелодия — тихая, убаюкивающая, будто обещала безопасность. Давид и Одри сидели за столиком прямо в центре зала. Дорогая скатерть, тонкие бокалы для вина, маленькая ваза с красной розой. Казалось бы — всё идеально для романтического вечера, но между ними стояла тишина. Давид смотрел на её руки, скрещенные на коленях, потом украдкой на лицо, пытаясь уловить, простила ли она его за то похищение, за ту жёсткую сцену. Одри же сидела прямо, почти не моргая, и время от времени переводила взгляд на часы на руке Давида. Когда дверь распахнулась, и в зал вошли Малек под руку с Анастасией, тишина между ними мгновенно наполнилась смыслом. Давид резко встал, будто ток пробежал по венам. Несколько столиков рядом оживились, кто-то шепнул соседу: — Смотрите, Синнер… и дочь Дона… Шёпот множился по залу, словно волна, люди украдкой бросали взгляды, кто-то поправлял галстук, кто-то наклонялся ближе к компаньонке. Малек держался спокойно, но его глаза метнулись по сторонам — он чувствовал этот интерес, чувствовал, что каждый взгляд может оказаться личным ножом в спину. Анастасия, напротив, шла гордо, подбородок высоко, будто весь зал принадлежал только ей. Они подошли к столу, Давид процедил сквозь зубы: — Здравствуйте, господа. Малек бросил на него быстрый взгляд, и отодвинул стул для Анастасии. — Здравствуй, Давид. Здравствуйте Одри. Одри чувствовала, как у неё под кожей разливается жар, не от ревности — от осознания, что они действительно играют спектакль, где у каждого своя роль. Она посмотрела на Анастасию: та даже не обратила внимания на слова Давида, лишь поправила перчатку на запястье и сладко улыбнулась официантке, чтобы та принесла меню. — И всё-таки, — Давид обращался к Малеку. — Объяснишь зачем я здесь? Анастасия повернулась к Давиду: — Я попросила. И если хочешь знать — спрашивай у меня. Давид сжал бокал так, что стекло тихо заскрипело. Он не отводил взгляда. — Тогда скажи прямо. Зачем? Анастасия почему-то не отвечала. Ситуация была страннее, чем она ожидала: стол с двумя парами, и ни одна из них не казалась настоящей. Одри сделала вид, что пьёт вино, уловила, как пальцы Давида сжимаются на столешнице, и как Анастасия, наоборот, расслабленно крутила бокал в руках, будто наслаждалась этим театром. А музыка между тем сменилась — саксофон заиграл что-то более резкое, с намёком на тревогу, и зал будто стал меньше, теснясь к их столику. Официантка молча поставила перед ней блюдо: паста с соусом, из корзинки тянулся аромат свежего хлеба, и даже вино в бокалах казалось слишком густым для такой беседы. Анастасия первой нарушила молчание, наклонилась чуть ближе к Давиду, её локти легко скользнули по белоснежной скатерти, и тихо, почти нежно произнесла: — Я скучала. Слово повисло между ними, как тонкая нить, готовая оборваться от малейшего движения. Одри невольно задержала дыхание, а Малек поднял взгляд от бокала, ожидая удара. Давид же не дрогнул, медленно отодвинул тарелку от себя и ответил холодным, отстранённым голосом: — Ты сказала «скучала». В прошедшем времени. Значит, сейчас уже не скучаешь. Его глаза были суровы, как лёд, и Одри на миг подумала, что Анастасия отшатнётся, испугается его резкости. Но та лишь чуть приподняла подбородок, её губы дрогнули в едкой усмешке. — Так это теперь твой тон? Так будешь разговаривать со мной? Одри непроизвольно сжала край скатерти, почувствовала, как Малек коснулся её пальцев под столом, успокаивая: «Не вмешивайся». Но всё её внимание было приковано к этим двоим. — Это не тон, Анастасия, — ответил Шатен. — Это моя защита. Потому что каждый раз, когда ты говоришь такие слова, они ранят. Анастасия не отвела взгляда. Наоборот — её глаза засверкали, и она медленно потянулась к бокалу, сделала маленький глоток вина и только потом ответила: — Ты хочешь меня обвинить в том, что я делала то, что должна? Я — дочь Дона. У меня не было права выбирать. — У тебя всегда было право говорить правду, — резко оборвал Давид. — Но ты выбрала молчать. Шёпот за соседними столиками вновь поднялся: кто-то украдкой наблюдал за ними, кто-то обсуждал, почему же дочь Дона и Синнер сидят вместе с обычной девушкой. Но за их столиком всё превращалось в гул. Малек понимал, что разговор Давида и Анастасии может привести к чему-то большему, чем просто выяснение старых обид. — Ты говоришь так, будто тебе никогда не было страшно. Но я помню, Давид, как ты ночами курил на крыше, лишь бы не зайти внутрь и не встретиться со мной взглядом. Давид усмехнулся. — Страх? Нет. Это была боль. Одри почувствовала, что сердце её стучит слишком быстро. Она вдруг ясно поняла — всё это не игра. Между ними действительно тянется что-то старое, глубокое, что не обрезать ни приказами Дона, ни брачными контрактами. И всё же Давид держался, сам себе поклялся не позволить ей разрушить его стены. — Так что, — он облокотился на спинку стула и сложил руки на груди. — Ты ждёшь, что я поверю этим словам? Что, вдруг, ты «скучаешь» и хочешь всё вернуть? Анастасия недовольно выгнула бровь, пальцы медленно крутили ножку бокала. — Нет. Я жду, что ты перестанешь прятаться за ледяными словами и хотя бы признаешь, что я для тебя всё ещё что-то значу. Эти слова повисли в воздухе, и даже саксофон в углу на миг показался тише. Одри переживала, чтобы окружающие их господа и дамы не слышали всей этой драмы. Малек резко поставил бокал на стол, вино дрогнуло и оставило красный след на скатерти. — Вы слишком громко выясняете отношения. Здесь не исповедальня и не семейный ужин, — он метнул быстрый взгляд на Давида и Анастасию. — Люди смотрят. Одри дернулась, будто хотела что-то вставить, но не успела. Давид, не отрывая глаз от Анастасии, вдруг закинул руку на плечо Одри, его движение было нарочито спокойным, но наполненным вызовом. Она понимала: Давид делает это не ради неё. Малек тут же скривился, закатил глаза и рывком придвинул стул Одри к себе, так, что её плечо коснулось его руки. — Хватит цирка, — недовольно буркнул Малек. Давид впервые за вечер усмехнулся, но это была усмешка без радости, с колкой иронией: — Ты слишком открыто демонстрируешь не ту девушку, Малек. Одри почувствовала, как на неё смотрят оба — Давид и Малек, и каждый в этом взгляде видел разное. Для одного она была защитой, для другого — вызовом. Анастасия, наблюдавшая за всем этим, наконец не выдержала, откинулась на спинку стула, её тонкие пальцы постукивали по ножке бокала, глаза блестели от скрытой ярости. — Прекратите, — голос её звенел, как бокал, к которому только что прикоснулись серебряной ложкой. — Я не для того позвала вас сюда, чтобы вы мерились у кого эго больше. — А для чего тогда? — спросил Давид, не убирая руки с плеча Одри. — Чтобы вы все перестали прятаться за чужими именами и чужими жёнами. Чтобы наконец сказали, чего хотите на самом деле. Давид не нашёлся что ответить. Он был зол, раздражён и, кажется, готов был встать и уйти отсюда. И внутри Одри разгорелась тревога — ведь в словах Анастасии было что-то большее, чем каприз или ревность. Она решилась заговорить: — Вы забываете зачем мы тут? Вы оба… — Одри перевела взгляд с Давида на Малека. — Вы оба творите непонятно что! Угомонитесь. Давид медленно убрал руку с её плеча. — Никто не забывает, Одри. Просто у каждого своя партия. Блондинка подняла глаза на Давида. Голос был твёрдый, без привычной жеманности: — Я устала. Устала от того, что мной распоряжаются — отец, даже вы, господа. Я не хочу быть товаром. Я не хочу быть «разменом» ради сделок и договорённостей. Я хочу вернуть то, что мне дорого. Её глаза задержались на Давиде. — И это ты, — произнесла она, и в зале повисла такая тишина, что слова отдались эхом в сердцах всех четверых. — Ты говоришь «вернуть», как будто я — потерянная безделушка, Анастасия. Но вещи можно вернуть. Людей — нет. Особенно тех, кого однажды предали. — Да не предавала я тебя! Слова Давида звучали жестоко, но она знала — в глубине души он всё ещё не равнодушен. Анастасия тоже знала, и потому её взгляд оставался непоколебимым. Малек склонился вперёд. — Кажется, я ясно дал понять: эти разговоры — прошлое. Хватит трепаться. Одри права, мы привлекаем слишком много внимания. — Ты говоришь так, будто сам всегда следовал своим выборам, — усмехнулась Анастасия. — Но разве это правда? К их столику подошли новые фигуры — мер города и его жена, изящная дама в жемчужном ожерелье. Их появление будто прорвало накал, но только на поверхности — под ним всё продолжало кипеть. — Господа! — широко улыбнулся мер, протягивая руку Малеку. — Какая радость видеть, что пара вновь вместе. Жена его добавила с приторной любезностью, обращаясь к Анастасии: — Ах, дорогая, вы выглядите чудесно рядом с мистером Малеком. Видите, слухи — всего лишь грязные выдумки. Я переживала за ваши отношения. — Слухи? — переспросила Анастасия. Жена мэра театрально вздохнула, прикладывая ладонь к жемчугу на шее: — О, эти отвратительные пересуды! Кто-то пустил байку, будто у мистера Малека есть любовница. И что, якобы, Дон приказал преподать ему урок. На мгновение показалось, что за столом остановилось время. Одри посмотрела на жениха: его рубашка скрывала следы, но она видела — синяки ещё не до конца прошли. Те самые, о которых никто здесь не должен был знать. Она вспомнила, как пальцами осторожно касалась его кожи, как он морщился от боли и говорил, что всё в порядке. Малек же улыбнулся шире, чем обычно, будто слова жены мэра были всего лишь пустой сплетней. Он легко поднялся, пожал руку мэру и склонил голову в вежливом поклоне. — Рад, что господа верят глазам, а не ушам, — произнёс он. — Всё остальное — тень, которая рассеивается при свете истины.