Чикаго под джазом

Прошло несколько месяцев. Зима осталась позади, вместе с её серостью, длинными ночами и холодом, что пробирал до костей. Весна вступила в полные права: улицы Чикаго наполнились запахом распустившихся листьев деревьев и молодой травы, звонким смехом ребятни и лёгкой музыкой, доносящейся из открытых окон баров. Люди сняли тяжёлые пальто и шляпы с меховыми полями. В моду вернулись лёгкие платья, белые перчатки и яркие галстуки. Тротуары блестели после недавнего дождя, но уже не было ни снега, ни ледяной корки. Всё вокруг словно дышало надеждой. На окраине города, где ещё чувствовалась свобода воздуха и запах бензина не забивал лёгкие, раскинулся огромный экран — ещё один новый драйв-ин. Машины выстраивались рядами, фары гасли, и люди, сидя у себя в салоне или на капоте, могли смотреть кино прямо под открытым небом. Старенький «Форд» Малека стоял в третьем ряду, стекло лобового отражало свет экрана, на котором уже мелькали первые кадры картины — романтическая мелодрама с актрисой, чьё имя знали все газетчики. В салоне было тепло. Малек сидел за рулём, чуть откинувшись назад, одной рукой обняв Одри. Его пальцы лениво постукивали по её плечу в такт музыке, что тихо лилась из динамика. Одри устроилась рядом, почти на его груди. На ней было лёгкое платье цвета сливок, и волосы волнами, мягко касались его подбородка. Она смотрела на экран, но то и дело бросала взгляд на него — и каждый раз ловила себя на мысли, что кино ей не так уж и интересно. — Никогда не думала, что доживу до такого, — тихо сказала она, улыбаясь. — Когда смогу без борьбы и страха смотреть с тобой кино… вот так… Малек ухмыльнулся. — Для меня радость — что я могу сидеть здесь с тобой, а не таскаться по грязным переулкам с пистолетом за пазухой. Она усмехнулась, ткнула его пальцем в бок: — Ты же любишь свои переулки. — Я любил их, — поправил он. — Пока не понял, что настоящая жизнь — вот она. В твоих руках, в твоём взгляде. Она посмотрела на него долгим взглядом, в котором было и счастье, и тревога. — А если всё вернётся? А если этот город снова затянет тебя туда, куда я не смогу дотянуться? Малек наклонился, поцеловал её висок и тихо сказал: — Тогда мы уедем. Как и планировали. Вспомни: весной я обещал ранчо. И я своё слово держу. Одри улыбнулась, но глаза её блестели от слёз. Она положила голову ему на плечо, глядя на экран, где героиня фильма признавалась в любви. — Малек… — её голос звучал шёпотом. — Знаешь, о чём я мечтаю? — Ну-ка, — протянул он, прикуривая сигарету и выпуская дым в приоткрытое окно. — Что когда-нибудь мы тоже сядем вот так, но уже не в машине, а у себя дома. В саду. Под деревьями. С проектором на стене. И будем смотреть кино. Без чужих глаз, без чужих ушей. Только мы. Он выдохнул дым, улыбнулся уголком рта. — Ты сама не замечаешь, мартышка, но это уже звучит как план. — Пусть так, — ответила она. — Но я хочу, чтобы это случилось. В ближайшем будущем. Малек повернул её лицо к себе, задержал взгляд на её губах и сказал: — Случится. Обещаю. Раздались аплодисменты — на экране герои целовались. Одри поднялась чуть выше и поцеловала его первой. Малек убрал сигарету в пепельницу, обнял Одри за плечи и как бы между прочим сказал: — На выходных ребята попросили меня появиться на одном мероприятии. Рафаил, Давид, Кассиэль… все будут. Одри, до этого смотревшая на экран, повернулась к нему так резко, что её локон коснулся его щеки. Она сузила глаза. — Мероприятии? — в голосе прозвучала подозрительность. — Неужели… мальчишник? Малек кивнул, уголки губ дрогнули в сдержанной усмешке. — Ты угадала. Она чуть отодвинулась, скрестила руки на груди и наклонила голову. — Так вот… если там будут девушки, я взорвусь от ревности. И клянусь, Малек, тебе мало не покажется. Малек рассмеялся тихо, низко, его плечи слегка затряслись. Он притянул её ближе, поцеловал в нос. — Обезьянка, какие девушки? У меня тут самая красивая ревнивица на всём Среднем Западе. С какой стати я буду обращать внимание на других? — Не шути, — фыркнула Одри, но мелькнула улыбка. — Ты знаешь, я не потерплю конкуренцию. — Тогда не переживай, — ответил он серьёзнее. — Никаких конкурентов у тебя нет. И уж тем более — никаких девиц. Она чуть смягчилась, снова положила голову ему на плечо. — Ладно. Просто знай: я умею быть милой… но умею и устраивать скандалы. — О, я это уже знаю, — Малек усмехнулся, погладил её по плечу. — Но знаешь, даже твои скандалы я люблю. После них… секс ярче. — Дурак, — Одри пнула его в ногу. Они ещё немного посидели в тишине, слушая, как за бортом машины бушует тёплый весенний ветер. Время шло. Несмотря на прошлые конфликты и колкости, в отношениях Малека и Давида произошёл перелом. Сначала осторожный, потом всё более заметный. Они больше не делили женщину — эта острая, горькая рана, наконец, закрылась. У каждого теперь была своя история: у Малека — Одри, его свет, его якорь; у Давида — Анастасия, тихая, но решительная, которая неожиданно для всех нашла в себе смелость бороться за собственное сердце. Город видел их вновь вместе — не как врагов, а как союзников. На улицах Чикаго это обсуждали: «Малек и Давид снова плечом к плечу. Значит, дела у семьи идут крепко». Иногда они даже позволяли себе короткие разговоры без напряжения, где вместо скрытой злобы появлялся юмор. — Никогда не думал, что мы снова будем сидеть за одним столом, — бросил как-то Давид, поднося бокал. Малек ответил ленивой ухмылкой: — Никогда не думал, что смогу терпеть твой характер больше пяти минут. — Терпеть? — Давид хмыкнул. — Ты, Малек, ещё спасибо скажи, что я оставил тебе место в этой жизни. — Спасибо скажу, когда ты перестанешь строить из себя умника, — отрезал тот. Но в голосе звучала не злость, а почти дружеская насмешка. Одри и Анастасия наблюдали за ними со стороны, обменялись взглядами и улыбнулись: в их мире, полном пуль и интриг, это казалось маленьким чудом. Весна меняла не только город — она меняла и сердца тех, кто, казалось, давно закостенел в ненависти. Когда кино закончилось, Малек повернул ключ в замке зажигания, мотор «Форда» тихо зарычал. Огромный экран медленно гас, люди в других машинах хлопали дверцами, собираясь покинуть площадку. Одри зевнула, укрылась пиджаком Малека, но глаза её светились — весна делала своё дело. — Домой? — спросил Малек, тронувшись с места. — Домой, — кивнула она, поправляя его галстук, который слегка съехал набок. Он ухмыльнулся, сжал её руку на коробке передач и тихо сказал: — Ну а как иначе? Если летом, первого числа, я намерен тащить тебя под венец, то нам и жить вместе положено. — Ты не тащишь, а ведёшь, — поправила она с игривым прищуром. — Есть разница. — С тобой, Одри, я скорее ползу, чем веду, — буркнул он с полуулыбкой, и она засмеялась. Дверь их дома отозвалась скрипом, они вошли, и тёплый воздух, пропитанный смесью старого дерева и пряных сигар, окутал их. Малек разулся и сразу направился на кухню. Шкафчики там были новые — он сам настоял на ремонте, когда Одри переехала. Из холодильника он достал недоеденный бутерброд — тот самый, с ветчиной и острым горчичным соусом. Бросил взгляд на нее и ухмыльнулся: — Видишь? Даже бутерброд дожидался хозяйку. — Хозяйку? — переспросила Одри, идя следом. — Ты это к чему? — К тому, что теперь у меня тут всё домашнее. Даже еда, — он откусил и, не жуя толком, налил себе виски в тяжёлый стакан. — И я. Она покачала головой, открыла бутылку красного вина, чуть скрипнув пробкой. Взяла бокал, налила почти до краёв и сделала большой глоток. — Мне нужно расслабиться, — тихо сказала она, облокачиваясь на стол. — В последние дни я ночевала на кухне у Рафаила, а не дома. Он требует, чтобы новое меню было готово к открытию. Малек присвистнул, залпом вылил виски, налил ещё. Больше, чем прежде. — Этот… Гадёныш… тебя выматывает, я смотрю. — Не смей так, — Одри мгновенно напряглась. — Рафаил дал мне шанс, какого у меня никогда не было. Он доверил мне кухню, Малек. Мне! В Чикаго, где заведуют всем мужики. Я должна оправдать его доверие. Малек поставил стакан на стол с глухим стуком, глянул на неё исподлобья, но без злости: — Я не против твоей работы, крошка. Но я против того, чтобы моя будущая жена до изнеможения загоняла себя в кастрюли и ножи. — «Будущая жена» звучит так, будто я уже вещь, — фыркнула она, отхлебнула ещё вина и с вызовом посмотрела на него. Он ухмыльнулся, шагнул ближе, прижал ладонь к её щеке, его пальцы чуть дрогнули — жесткий человек, но с ней всегда осторожный. — Не вещь. Моя половина. Но половина, которой я не позволю упасть на кухонный пол от усталости. Она улыбнулась, обняла его за шею, тихо прошептала: — Тогда, может, и ты будешь мне помогать? Хоть картошку чистить? Малек рассмеялся громко. — Ты серьёзно предлагаешь мне, правой руке Тони, чистить картошку? — А что? — Одри приподняла бровь. — Ты думаешь, жениху шеф-повара непозволительно держать нож для чего-то кроме войны? Он отступил на шаг, поднял руки в притворной капитуляции. — Ладно, сдаюсь. Если надо — научи. Но только ради тебя. А вообще, у меня для этого есть люди. Они и мешок за десять минут перечистят. Она хихикнула, снова пригубила вино и вдруг опустила голову на его плечо. — Знаешь… иногда мне страшно. Вся эта суета… свадьба, ресторан… А я боюсь, что мы потеряемся в этом. Малек крепко обнял её, его подбородок лёг на её макушку. — Нет, Одри. Мы не потеряемся. Мы найдём свой угол. Хоть на ранчо, хоть в центре этого проклятого города. Я не отпущу тебя. Но я больше склоняюсь к первому. Она вздохнула, расслабилась в его руках, и на миг весь шум Чикаго словно отступил за стены их кухни. Одри и Малек устроились за круглым кухонным столом, лампа под потолком мерцала жёлтым светом, отбрасывая на голубую скатерть тёплые тени. Малек, небрежно откинувшись на спинку стула, грыз свой бутерброд, горчица тянулась тонкой нитью, он вытер её тыльной стороной ладони и запил виски. Одри сидела напротив — прямая, напряжённая, с бокалом красного, который уже почти наполовину пуст. Она покрутила бокал, уставилась на жидкость и, не поднимая глаз, заговорила: — Нам нужно наконец решить со списком гостей. Время идёт, а ты только отмахиваешься. Малек сморщил нос, бросил остатки бутерброда на тарелку. — Ну что там решать? Составь свой список, я составлю свой, и всё. — И всё? — подняла она взгляд. — Ты так говоришь, будто речь идёт о заказе на ужин, а не о нашей свадьбе. — Мартышка, свадьба — это тоже ужин, только большой, — ухмыльнулся он. Одри резко поставила бокал на стол, тонкое стекло звякнуло. — Для тебя, может, и ужин. А для меня — это день, когда всё должно быть правильно. Люди, музыка, слова. Это память на всю жизнь, Малек. Он помолчал, посмотрел на неё внимательно. — Ты хочешь сказать, что я этого не понимаю? — Я хочу сказать, что ты ведёшь себя так, будто тебе всё равно, — она наклонилась ближе, её голос стал острее. — Сколько будет гостей? Десять? Пятьдесят? Или весь твой чикагский клан с их пистолетами и шляпами? Малек усмехнулся, налил себе ещё виски. — А что, если и весь клан? Мы же семья. — Твоя семья, — перебила она. — А моя семья — это я и ты. И я не хочу, чтобы наш день был парадом для Дона Тони и его людей. Малек на миг застыл, его челюсти напряглись, он сделал глоток, поставил стакан. — Ты боишься их? — Я не боюсь, — она подняла подбородок. — Я хочу, чтобы наша свадьба была нашей, а не спектаклем для твоих «гостей». Всей этой толпы. Хочу скромно. Только… самые близкие. Малек провёл ладонью по лицу, будто стирал усталость, затем запустил пальцы в волосы. — Одри… я обязан пригласить некоторых. Это политика. Если я не приглашу — это будет знак неуважения. — Политика! — воскликнула она, голос дрогнул. — Всю жизнь я убегала от чужой политики, а теперь ты хочешь привести её в мой дом, в мой день? — В наш день, — поправил он твёрдо. Некоторое время они молчали. Тикали часы, на кухне пахло горчицей и вином. Одри снова взяла бокал, пригубила, затем глоток был большой, такой, что она чуть не подавилась. — Скажи честно, Малек… для тебя эта свадьба — это любовь или договор? Он поднял глаза, и в них сверкнула боль. — Если бы это был договор, ты думаешь, я бы ссорился с Тони? Думаешь, я бы рисковал всем, чтобы быть с тобой? Она прикусила губу, посмотрела в сторону. Малек встал, обошёл стол, наклонился, поймал её подбородок пальцами, заставив встретиться глазами. Его голос стал мягким: — Я делаю это ради нас, но и ради мира вокруг. Если я не приглашу их, они придут сами — с вопросами и стволами. Она сжала губы, глаза увлажнились, но в уголках проскользнула улыбка. — Ты такой упрямый, Малек. — А ты? — он чуть усмехнулся. — Ты сама не отступаешь. — Может, потому что я люблю тебя. Они оба на мгновение замолчали, и кухня наполнилась только звуком их дыхания. Малек наклонился ближе, шепнул: — Тогда давай сделаем так. Мы смешаем миры, и пусть они хоть раз попробуют жить вместе. Она смотрела на него несколько секунд, потом тихо рассмеялась сквозь выступившие слёзы. — Ты безнадёжен. Он поцеловал её в затылок, отстранился и снова взял стакан. — Безнадёжный — но твой. Одри выдохнула, подняла свой бокал. — Тогда за то, что даже в Чикаго мы сумеем сохранить своё. Они чокнулись — её лёгкое вино и его крепкий виски. Одри наклонилась к столу, положила ладони на край, и тихо, но с упрямством спросила: — Хорошо. А приглашения? Какого они будут цвета? Это важно, Малек. Детали создают настроение. Он лениво покачал в руке стакан, в котором почти не осталось виски, и ответил с подчеркнутым спокойствием: — Цвет? Я доверяю тебе в этом. Она резко выпрямилась, глаза её метнулись к нему с гневной искрой. — Ты доверяешь мне? Знаешь, Малек, иногда мне кажется, что ты не доверяешь, а просто не хочешь в это вникать! Малек молча допил виски, поставил стакан на стол, его движение было властным, даже грубым — он протянул руку и потянул её за собой. — Хватит, — его голос был хрипловатым. — Я не хочу сейчас обсуждать приглашения, список гостей или цвет чёртовых лент. Он потянул её к лестнице, наверх, туда, где их ждала спальня. Его глаза горели так, что Одри на секунду растерялась. — Чего ты хочешь? — прошептала она, удерживая его взгляд. — Тебя, — он произнёс это почти рычанием. — Только тебя. Здесь. Сейчас. В нашей спальне. Сердце Одри заколотилось чаще. Она видела, что спор был только дымовой завесой. Всё, что он чувствовал, всё, что сдерживал, выплеснулось в этих словах и в этой жёсткой настойчивости. Она приблизилась к нему сама и, слегка приподнявшись на носки, поцеловала его — Дай мне только минуту. Я приму душ и вернусь. Малек опустил плечи, изобразил мученическую гримасу, даже грусть. — Ты убиваешь меня, Одри… Она усмехнулась, скользнула рукой по его щеке и, легко коснувшись губами уголка его рта, пошла в ванную на первом этаже. Ванная была тесной, но ухоженной. Белая плитка слегка потрескалась по краям, зеркало над умывальником хранило следы пара после утренних умываний. Одри открыла выдвижной ящик, чтобы достать расчёску, но взгляд её зацепился за прямоугольник чёрного цвета. Она замерла. Это была визитка. Та самая, что всучил Геральд — человек из враждебного клана. Одри медленно взяла её подушечками пальцев, и сердце тут же отозвалось быстрым стуком. В памяти вспыхнула сцена: его холодная улыбка, уверенный голос и фраза: «У меня есть предложение для вас, мисс Одри. Вы достойны большего, чем кухня у Рафаила. Работайте на меня. Я заплачу щедро». — Откуда ты здесь?.. — прошептала она сама себе, сжимая карточку. — Неужели Малек всё ещё хранит её. И в таком заметном месте. Специально что ли? Она резко сморщилась, будто сама с собой споря. — Чепуха… чепуха, — голос её дрогнул, но глаза наполнились решимостью. Сжав визитку в кулаке, она рванула её пополам, потом ещё раз, ещё, пока чёрные клочки не превратились в мелкую бумажную труху. Она бросила их в унитаз, нажала на ручку. Вода унесла остатки в темноту канализации. Тяжело выдохнув, опёрлась руками о умывальник и посмотрела в зеркало. На неё смотрела женщина с глазами, полными тревоги. Она шепнула отражению: — Я выбираю его. Только его. Одри поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Каждая ступень казалась громче обычного, будто в тишине дома её шаги выдавали всё — и усталость, и сомнения, и напряжение, что поселилось в груди после находки в ванной. Дверь спальни была приоткрыта, и полоска тёплого света вытекала в коридор. Она толкнула створку и вошла. На кровати, небрежно откинувшись на подушки, уже лежал Малек. Раздетый, он прикрылся лишь простынёй, больше для вида, чем из стеснительности. Его тело, сильное, отливало золотистым в свете настольной лампы. Увидев её, он вытянул руки, словно приглашая: — Иди сюда. Она подошла, и в следующее мгновение он потянул её к себе. Простыня сбилась, открывая больше, чем он, наверное, планировал, но Малек и не заботился. Его губы коснулись её шеи, горячие, настойчивые. Он скользнул по ключице, потом выше, к уху, и Одри почувствовала, как её дыхание изменилось, но вместе с этим в голову врезалась мысль: чёрная визитка. Холодок пробежал по коже, и её пальцы невольно сжались. Малек заметил перемену, остановился, приподнял голову и всмотрелся в её лицо. — Что с тобой? Она резко отвела взгляд, натянуто улыбнулась: — Ничего. Просто… я устала. Некоторое время он молчал, будто решал, стоит ли настаивать. Потом легко коснулся кончиком пальца её носа, как делал всегда, когда хотел разрядить обстановку. — Значит, устала. Тогда не будем гнать лошадей. Сегодня просто спим. Она облегчённо выдохнула, но с ноткой вины. — Спасибо, что понимаешь. Малек только кивнул, откинул одеяло, пригласил её лечь рядом. Одри сняла халат и в белье скользнула к нему. Он тут же потянул её ближе, обнял сзади, прижимаясь всем телом. Тепло его кожи, сила рук — это было её убежище. Но даже так, в глубине, сидел упрямый образ визитки. Она замялась, потом вдруг усмехнулась и пробормотала: — Малек… а ты наденешь трусы? — А? — он чуть приподнял голову, удивлённо моргнув. — Твой… — она покраснела, но не отступила. — Твой член упирается мне в копчик. Малек сначала замолчал, потом громко рассмеялся, так, что у неё задрожал живот. — Нет, Одри. Сегодня я сплю так. Без этих… ненужных условностей. Она фыркнула, закатила глаза, но уже не возразила. Просто закрыла глаза, слушая, как ровное дыхание города за окном переплетается с его дыханием за спиной. И пока Малек постепенно проваливался в сон, Одри лежала и думала о том, что её счастье слишком хрупко. И что нужно будет уничтожить всё, что может встать между ними — даже если это всего лишь чёрный кусочек картона.