Чикаго под джазом

Одри стояла у двери, её руки всё ещё дрожали, а голос едва слышался, когда она повторила: — Малек, я же сказала… была с Фелонией. Он затянулся сигаретой так, что огонёк чуть не коснулся фильтра, и выпустил дым. — С Фелонией? — переспросил он. — Не делай из меня дурака. Одри сглотнула, отвела взгляд, прошлась по комнате, будто искала что-то глазами. — Я просила… её не говорить тебе, — слова слетали быстро, скомкано. — Мы встретились ненадолго. Обсудили кое-что. Малек всё это время не сводил с неё глаз, будто каждый её жест выдавал правду. Потом он резко шагнул к ней. Его тень нависла, и вдруг брови сдвинулись, лицо стало каменным. Он наклонился ближе, почти касаясь её. — Если вы были вместе, как бы она успела приехать в наш район так быстро? Одри затаила дыхание. Малек протянул руку, поймал прядь волос между пальцев и поднёс ближе к лицу. Несколько секунд он молчал, потом вдохнул едва заметно и его глаза вспыхнули яростью. — Что это? Чей это запах? Одри отшатнулась, открыла рот, но тут же закрыла. Чёртов Дамиан. Малек резко отшатнулся от неё, пнул ближайший стул так, что тот с грохотом ударился о стену и рухнул. Бумаги с его стола разлетелись по полу, пепельница перевернулась, рассыпав окурки. — Чёрт побери! — рявкнул он, ударив ладонью по столешнице. Она подскочила, едва сдержав вскрик. Никогда ещё он не выходил из себя так при ней. — С кем ты была, Одри?! — крикнул он, и голос эхом ударил по стенам кабинета. — Скажи! Она шагнула к нему, её дыхание сбивалось, ладони вспотели, протянула руку, осторожно коснулась его запястья. — Это не то, что ты думаешь! Клянусь, не любовник. Он уставился на неё, челюсть сжата. — Кто тогда? — снова спросил он, уже не кричал, но в голосе кипела угроза. Одри зажмурилась, голова кружилась от запаха дыма и его близости. — Я… не могу сказать тебе сейчас. Малек дёрнул рукой, резко выдернув из её хватки, будто она обожгла его. — Не можешь сказать? — его смех был коротким, злым. — Значит, всё серьёзнее, чем я думал. Он отвернулся, подошёл к окну, ткнул сигарету в стекло так, что на нём осталась едва заметная сажа. Одри стояла посреди кабинета, прижав руку к груди. Было больно — от того, что он ей не верит, и от того, что правду она всё равно не могла выложить. — Малек, прошу… — её голос дрогнул. — Это не то, что ты думаешь. Просто остынь. Прошу. — Тогда сделай так, чтоб я думал иначе, — бросил он, не поворачиваясь. Малек всё же обернулся к ней: глаза сверкали тёмным пламенем, лицо было напряжено, как будто он сдерживал зверя внутри себя. Так и было. Ему хотелось достать револьвер и прострелить сначала ногу, а потом голову тому, к кому она ездила. Знал бы он только к кому… — Хорошо, — сказал он низко, чеканя каждое слово. — Раз ты не хочешь отвечать прямо, я спрошу иначе. Он шагнул ближе, так, что Одри отступила на шаг назад и упёрлась лопатками в книжный шкаф. — Где ты была после того, как вышла из дома? — его голос был ледяным. Одри сжала руки в замок за спиной. — Я же сказала… — Не повторяй мне эту чушь! — рявкнул он так, что по её коже пробежала дрожь. — Ты была не с Фелонией. Где? — Просто ездила… проветриться. — Проветриться? — Малек усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — И вернулась с чужим запахом на волосах? Одри прикусила губу, опустила глаза. — Я не обязана тебе рассказывать каждую мелочь, — попыталась она обороняться. Он схватил её подбородок грубо, заставил посмотреть в глаза, взгляд скользнул по её лицу, задержался на губах. Разглядывая каждую черту, проверял на предательство. Губы… слишком ли они розовые? Не выдаёт ли их блеск недавний поцелуй? Ему чудилось, что она отвела глаза слишком резко, что в её дыхании есть что-то чужое. — Ты моя невеста, Одри. И если ты думаешь, что сможешь скрывать от меня такие вещи… — его голос понизился, стал глухим и опасным, — …то ты плохо меня знаешь. — Ты тоже меня плохо знаешь, — прошептала она, едва слышно. — Я бы никогда. Малек продолжал свой немой допрос: опустил глаза чуть ниже — к шее. Там, где могла бы выдать её нежность предателю, нелепая отметина. Искал следы — пятна ревности, отпечатки чужой жадности. Шея чиста, но в его взгляде ещё долго не появлялось облегчения. Резко отпустил её, словно сама её кожа обожгла его ладонь. Сделал несколько шагов по кабинету, потом снова повернулся к ней. — Ты встречалась с кем-то из клана? — спросил он резко. — Нет. — С мужчиной? — его голос стал хриплым. — Я… — Одри сглотнула, но твёрдо повторила: — Нет. — Тогда с кем? — он шагнул ближе, и в его глазах мелькнула боль, спрятанная за злостью. — Кто, Одри?! Она замотала головой, прижала руки к груди. — Я не могу сказать. Он выругался так грубо, что она вздрогнула. Кулак ударил по столу, и чернильница едва не разлетелась в щепки. — Ты издеваешься надо мной! — Нет! — в глазах стояли слёзы. — Просто поверь мне. Это не то, о чём ты думаешь. — А о чём же я думаю? — он в упор смотрел на неё. — Скажи мне хоть что-то! Она сжала губы в тонкую линию. Через мгновение Малек резко развернулся и направился к двери. — Ладно, — сказал он сухо, глухо. — Молчи дальше. Дверь с силой захлопнулась за его спиной. Одри осталась стоять посреди кабинета, чувствуя, как её сердце гремит в груди. Снизу раздались его шаги — она сразу поняла: он наливал себе виски. Слышала, как бутылка ударилась о край стакана. Одри долго не решалась даже пошевелиться. Потом осторожно нагнулась, подняла упавшие бумаги, аккуратно сложила их стопкой. Подняла стул, поставила на место, пыталась залатать трещины там, где их уже нельзя скрыть. И лишь потом, тихо, на цыпочках, отправилась в спальню. Комната встретила её холодом. Она опустилась на край кровати и поняла — Малек сегодня сюда не придёт. Спать вместе с ней он не станет.

***

Одри осторожно спустилась по лестнице, прижимая ладонь к деревянному перилу, чтобы не издать ни малейшего звука. Каждая ступень казалась предательски громкой, и всё же ей удалось дойти вниз почти беззвучно. В гостиной она остановилась. Малек спал на диване в неестественной, смешной позе: одна нога свесилась на пол, плед соскользнул и растянулся рядом, словно сам сбежал от его беспокойного сна. Голова была запрокинута, и изо рта вырывалось редкое, неровное дыхание. Его волосы растрепались, щетина отросла, которую он не сбривал уже несколько дней. У Одри непроизвольно дрогнули губы. Она улыбнулась — нежно, с оттенком грусти. В этой картине было что-то трогательное и беззащитное, совсем не похоже на того грозного человека, который накануне рвал и метал, едва не разнёс весь кабинет. Она прошла мимо, ступая мягко, боясь разбудить его. Поставила чайник, достала кружку и засыпала в неё кофе. Когда вода закипела и тёмная жидкость наполнила кружку, она опёрлась локтями о столешницу, поднесла ароматный пар к лицу и закрыла глаза. Ночь была тяжёлой. Сон упрямо не приходил, и даже когда ей удавалось провалиться в забытьё, её преследовали кошмары. Во сне всё смешалось — каминный зал, силуэт Геральда, его ультиматум, и особенно — Дамиан. Она вспомнила, как он склонился над ней, как холодное дуло револьвера касалось её волос, шеи, как впечатался запах его парфюма в её память. Во сне он вновь приблизился слишком близко, и она чувствовала, что не может отвести взгляда от его тёмных глаз. Резко вдохнула, открыла глаза, отгоняя воспоминания. Сделала глоток кофе, обжигая язык, но не почувствовала вкуса — лишь горечь. Позади послышались шаги. Тяжёлые, но всё же сонные, как у человека, который не выспался. Она обернулась и увидела Малека: он, пошатываясь, пошёл мимо кухни. Глаза его были припухшими, движения неровными. — Кофе? — спросила она. Малек даже не удостоил её взглядом. Пошёл дальше, плечом задел дверной косяк, будто его тело было тяжелее обычного. Молча направился в ванную. Одри опустила взгляд на свою кружку, слышала, как зашумела вода. — Он всё ещё злится! И правильно делает, — подумала она. — И, может, злится не только на меня, но и на себя — за то, что не может доверять. За ту агрессивную сцену в кабинете. Она вздохнула и снова посмотрела на кружку. В отражении тёмной поверхности мерцали её глаза. Села за стол, но к кофе больше не притронулись. Вода за стеной стихла, скрипнула дверь. Спустя несколько секунд появился Малек. Его тело ещё блестело каплями после душа, полотенце висело на бёдрах. Молча подошёл к раковине, налил себе полный стакан воды и залпом выпил, даже не взглянув на неё. Одри следила за ним глазами. В груди всё сжалось, она не выдержала: — Ты так и будешь молчать? Малек поставил стакан на стол с тихим звоном, развернулся к ней и впервые посмотрел прямо. — А ты? Ты же вчера молчала. Она резко поднялась со стула, словно хотела стереть расстояние между ними. — Я… — начала она, но Малек не дал ей договорить. — У меня сегодня много дел, — перебил он, холодно, отстранённо. — Домой я вернусь не скоро. Наверно… под утро. Он уже сделал несколько шагов к двери. Сердце Одри болезненно кольнуло, и слова сами сорвались с её губ: — Я не хочу заканчивать наш разговор на такой ноте! Малек замер. На секунду показалось, что уйдёт, не оглянувшись, но он повернул голову через плечо. Его профиль резко очерчивался в солнечном свете, пробивавшемся через окно. — Тогда скажи мне, — произнёс он жёстко.— Где ты была вчера? Одри почувствовала, как к горлу подступает ком. — Я скажу. Но… потом. Малек усмехнулся уголком губ, но в этом жесте не было ни капли веселья. Он поднял руки, будто сдавался, и шагнул к лестнице. — Тогда нам не о чем разговаривать, — отсёк он, не глядя на неё. Одри сделала шаг вперёд. — Малек… Но он не остановился. Лишь его спина исчезала за лестничным пролётом, слышались тяжёлые шаги вверх. Малек быстро собрался, спустился, хлопнула входная дверь и его шаги окончательно стихли за пределами дома. Одри позволила себе облегчённо выдохнуть, тело обмякло. Положила голову прямо на прохладную столешницу, закрыла глаза. Просидела так долго, пока шея не начала ныть, а затылок — пульсировать неприятной тяжестью. Поднялась, потёрла затекшую спину и, решила: нужно встряхнуться. Душ — первое спасение. Горячая вода стекала по телу, унося часть тревоги, мысли не умывались так легко, как кожа. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ней вставали лица. Она резко открыла глаза, смыла остатки пены и, вытираясь полотенцем, упрямо сказала себе: — Хватит. Сегодня я буду думать о чём-то простом. Суббота. Работы нет. Значит, пора заняться домом. Задний двор встретил её ярким солнцем и лёгким ветерком. Трава на газоне подросла, клумбы у забора засыпало опавшими листьями. Вода в маленьком прудике отливала мутным зеленоватым оттенком — мелкие водоросли и пыль делали его унылым. Одри накинула старую рубашку поверх платья, подвязала волосы в высокий хвост и вооружилась садовыми перчатками. Сначала клумбы. Наклонилась, выдёргивая сорняки один за другим. Сухие стебли ломались с характерным хрустом, а влажная земля прилипала к пальцам даже сквозь ткань. В груди постепенно становилось легче: в каждом вырванном сорняке было ощущение контроля, пусть маленького, но всё же контроля. — Так-то лучше, — пробормотала она себе под нос, отряхивая ладони. Затем настал черёд прудика. Одри взяла сачок и принялась вылавливать плавающий мусор — опавшие листья, веточки. Вода отливала солнцем, блестела, и вдруг ей стало приятно видеть, как поверхность постепенно становится чище. Присела на корточки, всматриваясь в рябь, и на секунду даже забылась. — Вот бы и с жизнью так, — выдохнула она, зачерпывая очередную порцию воды. — Почистил всё ненужное… и стало бы чище. Тепло солнца согревало плечи, пахло свежей травой и сырой землёй. Она так увлеклась работой, что не заметила, как время ушло далеко за полдень. Прудик уже был чист, клумбы приведены в порядок, руки устали. И вдруг ей показалось, что за спиной что-то щёлкнуло — будто ветка треснула. Она резко обернулась, но во дворе никого. Только ветер трепал занавеску на открытой кухонной двери. Одри нахмурилась. Внутри снова что-то ёкнуло, но она заставила себя не придавать этому значения. — Слишком много думаю, — сказала себе. — Слишком! Остаток дня тянулся вязко, как густой старый мёд. Одри ещё некоторое время возилась в саду: подрезала розы, пересадила несколько цветов в новые горшки. Работа руками отвлекала, каждый раз, когда взгляд скользил к дому, она ловила себя на мысли: вернётся ли он пораньше? поговорим ли мы, наконец? Винила себя, что не может сказать ему правду. Когда солнце стало клониться к закату, она вымыла руки, натянула чистое платье и направилась на кухню. Решила приготовить ужин — такой, чтобы Малек не смог пройти мимо. На противне разлеглась курица в специях, покрываясь золотистой корочкой. Запах чеснока и пряностей наполнил дом, растёкся по коридорам. Она открыла духовку, полила птицу соком, чтобы мясо оставалось сочным. На боковой конфорке закипал соус — густой, ароматный. А на другой стороне стола она резала лук — её врага. Глаза щипало, слёзы катились по щекам, Одри упрямо продолжала, потому что знала: Малек любил этот салат именно с луком, тонко нарезанным и чуть маринованным. Стол накрыт: скатерть, приборы, бокалы для вина или виски, если он захочет. Всё выглядело почти празднично. Она хотела, чтобы он почувствовал: несмотря ни на что, она рядом, она ждёт. Но часы тикали, стрелки медленно подбирались к девяти. Потом — к десяти. Запах курицы уже выветривался, салат стоял нетронутый, напитавшись маринадом. Одри, чтобы не думать о времени, взяла книгу. Открыла её, устроилась на диване в гостиной, строчки бежали перед глазами… но сколько бы она ни читала, всё равно ловила себя на мысли: а вдруг он не придёт вовсе? Она читала, пока глаза не начали слипаться. Слова сливались, буквы прыгали. В какой-то момент она так и заснула, держа книгу на груди, уткнувшись щекой в подушку дивана. Малек вошёл тихо, чуть за полночь. Он снял пиджак, повесил его на вешалку и сразу заметил — в доме пахнет курицей. Тепло, по домашнему. Прошёл в гостиную и остановился, открылась картина: Одри спит на диване, обняв книгу, волосы рассыпались по плечам. Малек постоял так несколько секунд. В груди кольнуло странное чувство — смесь нежности и злости. Он хотел коснуться её, разбудить, но не стал. Вместо этого отвернулся и направился к лестнице. Поднимаясь наверх, он поймал себя на мысли: «а ведь она ждала. И я всё равно не дал ей того, чего она хотела — разговора.» Он закрыл за собой дверь спальни и сел на край кровати, устало потирая лицо. А внизу в гостиной, Одри, всё ещё во сне, едва заметно пошевелилась, будто почувствовала, что он рядом, но не подошёл.

***

Одри проснулась от едва уловимого звука и запаха. Сначала она подумала, что это сон, но потом различила характерное шкварчание, доносящееся с кухни. Аромат был знакомым — тёплым, пряным, с лёгким привкусом чеснока. Курица. Её курица, та самая, что вчера так и осталась нетронутой. Медленно поднялась с дивана, потянулась, чувствуя, как затекла спина, а шея отдавала тупой болью. Книга упала на пол со звонким стуком, и Одри поморщилась, словно её застали врасплох. Сначала она прошла в ванную — умылась холодной водой, чтобы окончательно прогнать сонливость. В зеркало смотрела женщина с тёмными кругами под глазами, чуть припухшими веками, но всё же она постаралась привести себя в порядок: поправила волосы, пригладила платье. И только тогда решилась войти на кухню. Малек стоял у плиты. В белой рубашке, с закатанными рукавами, он казался таким домашним — если бы не его напряжённая осанка и сосредоточенный взгляд. На сковородке шипели куски курицы, золотистые от масла. На столе всё ещё стоял вчерашний салат. Он потерял вид: лук потемнел, сок стек на дно миски, запах уже был кислым. Контраст резал глаза. — Доброе утро, — негромко сказала Одри, переступая порог. Малек обернулся, коротко посмотрел на неё и так же спокойно ответил: — Доброе. Его голос был ровным, без прежней колкости, но в этой ровности слышалось что-то настораживающее — словно он держал себя в узде. — Будешь есть? — спросил он, переворачивая мясо. Одри кивнула, издав невнятное «угу». — Садись, — сказал он, и это прозвучало скорее как приказ, чем как предложение. Она села за стол, он выключил плиту, поставил тарелку перед ней. Аккуратно, без лишних слов, положил крылышко и ножку — именно то, что она всегда выбирала первой. Себе же взял филе, отрезав большой кусок. Несколько минут они ели молча. Слышался только звон вилок и лёгкое шипение масла, ещё не остывшего на сковороде. — Как спалось? — наконец спросил он. Одри пожала плечами, аккуратно ковыряя мясо. — Шея болит… диван неудобный. Она посмотрела на него исподлобья, решилась: — Ты пришёл поздно? Я… не слышала, как ты вошёл. — Не помню, — коротко ответил Малек, не поднимая глаз от тарелки. — Почему не разбудил меня? — её голос прозвучал почти с укором. Он положил вилку на край тарелки, посмотрел прямо в её глаза. — Не хотел беспокоить. Ты спала спокойно. — Спокойно? — Одри усмехнулась нервно. — Да у меня всю ночь перед глазами было твоё лицо. — М-м, — лишь хмыкнул он, снова берясь за еду. Она замолчала. На душе было неспокойно: слова застревали в горле, хотелось объясниться, но она понимала, что любое неверное движение — и разговор опять сорвётся в ссору. Малек, напротив, выглядел внешне собранным, но его плечи были напряжены. Он явно сдерживал раздражение, которое ещё не ушло. — Малек, — осторожно начала Одри, отложив вилку. — Я… Он поднял руку, останавливая её. — Давай не сейчас. Она упрямо нахмурилась. — Но мы не можем всё время молчать. — Не можем, — сказал он спокойно, глядя в её глаза. — Но мне нужно остыть и прийти в себя. На секунду их взгляды встретились. Она почувствовала: за этим ровным тоном скрывается что-то куда более опасное — разочарование, которое он не хотел озвучивать. Одри вновь опустила глаза в тарелку, ела, но каждый кусок застревал в горле. — Спасибо, — выдохнула она, отодвигая тарелку. Малек кивнул, будто формально, и поднялся, кости выкинул, отнёс посуду в мойку. — Я скоро уеду, — сказал он, будто между прочим. — Сегодня много дел. Вернусь поздно. — Опять? — Снова. Малек стоял у умывальника, будто приклеенный к полу, опёрся руками о края, наклонился вперёд, склонив голову. Вода ещё стекала тонкой струйкой, но он не спешил её перекрывать. Одри сидела за столом, молча следя за ним, пыталась уловить в его позе хоть намёк на то, что он собирается сказать или сделать. Но Малек молчал. И это молчание становилось невыносимым. Мысль вдруг пронзила её, и от собственной догадки у неё перехватило дыхание. Поймала себя на том, что боится ответа, но всё же решилась: — Малек… Мы же… не отменяем свадьбу? Он медленно поднял голову, в глазах промелькнуло искреннее удивление. — Что? — переспросил он, выпрямившись. — Конечно нет. Он говорил твёрдо, почти обиженно, словно сам факт её сомнения показался ему странным. Одри облегчённо выдохнула, но не отступила: — Тогда… доверься мне. Я знаю, это звучит глупо, — она поднялась со стула и сделала шаг к нему. — Но я правда не могу рассказать сейчас. Когда будет возможность — я скажу. Обязательно скажу. Она видела, как его скулы напряглись. Он отвёл взгляд, снова уставившись в поток воды, который уже заполнял раковину. — Никогда бы не изменила тебе, — добавила она твёрдо, упрямо. Он чуть склонил голову, уголки губ дрогнули, и с тихой горечью он ответил: — Да, я это слышал. Слова прозвучали не обвинением, но и не прощением. Скорее — усталой констатацией. Одри нахмурилась, шагнула ещё ближе. — Я не ожидала, что ты так будешь реагировать… Малек резко обернулся к ней, его глаза сверкнули. — А как, по-твоему, нужно? — спросил он сдержанно, но в голосе слышалось напряжение. — Просто оставить всё в как есть? Притвориться, что ничего не случилось? Так не бывает. Решившись, подошла и обняла его со спины, прижалась щекой к его лопатке, вдохнула запах свежего мыла, смешанный с табаком. — Малек… — прошептала она. Его руки не сразу пошли навстречу. Сначала он стоял неподвижно, будто проверяя сам себя, потом тяжело вздохнул и опустил ладонь поверх её рук. — Я вчера… пытался выяснить хоть что-то, — сказал он негромко, признаваясь. — Но никто ничего не видел. Никто ничего не знает. Одри, вопреки напряжению, даже усмехнулась. — Ты, наверное, весь город на уши поднял? Он посмотрел на неё через плечо, и уголки губ едва заметно дрогнули. — Естественно. Она прижалась к нему сильнее, ей хотелось, чтобы он отпустил злость, поверил хотя бы в её чувства. Но в глубине души Одри понимала — правда всё равно встанет между ними, как стена. Малек долго молчал, словно боролся сам с собой, но вдруг он чуть опустил голову и, неожиданно для неё, наклонился к Одри. Его губы едва коснулись её лба. Это был не страстный поцелуй, не обещание — скорее усталый жест, как будто он хотел сказать: «Я всё ещё рядом». Она крепче обхватила его за талию и тихо прошептала: — Ты не терпеливый. Малек усмехнулся. — Ты заставляешь меня ждать слишком долго. Она хотела ответить, но он вдруг выпрямился, обернулся к ней лицом и, сжав её плечи, посмотрел прямо в глаза. — Сегодня ты не выходишь из дома. Одри нахмурилась, не ожидая такого поворота. — Почему? Малек замолчал на несколько секунд, будто выбирал слова, но всё равно сказал не то, что она ждала: — Так надо. — Так надо? — переспросила она, пытаясь уловить хоть какой-то намёк. Он сжал её плечи сильнее, а потом отпустил, отвернулся к умывальнику, будто разговор исчерпан. — Да, — его голос прозвучал холодно и окончательно. Одри сжала губы, знала его слишком хорошо: если он говорил «так надо» — значит, в его голове пряталась причина. Возможно, опасность. Но он не собирался делиться с ней ни словом. И выспрашивать было бесполезно: он всё равно промолчит, из упрямства или потому, что не имеет права. Она наблюдала, как он забрал со стола ключи, закурил сигарету, и в её голове уже созрела дерзкая мысль. Одри не дала себе времени обдумывать, а просто поймала её — и сразу решила: «Нужно отказать Геральду. Раз и навсегда. Сегодня же!» Стиснула зубы, чувствуя, как от одного воспоминания о его ультиматуме внутри закипает злость. Представила самодовольное лицо Дамиана, холодные глаза Неро, и то, как Геральд с лёгкостью выговаривал её имя, будто владел судьбой. «Нет. Больше они не будут дёргать меня, как марионетку. Пошла их чёртова семейка…» Но вместе с этим решением родилась и вторая мысль: Малек не согласится уехать так быстро. Его клан, его долг, его жизнь — всё здесь, в этих стенах, в этих улицах. Он не может бросить всё и уехать, но если она найдет в себе силы… если объяснит… если убедит его, что для них двоих важнее тишина и мир, чем война чужих людей… Они должны переехать. Должны. Иначе обоих уничтожат. Одри сделала вид, что возвращается к своим делам, но внутри неё уже формировался план. Пусть пока сырой и без деталей. Одри посмотрела на Малека, который стоял у окна с сигаретой. Ходила по дому как привидение, делая вид, что занята: поправляла цветы в вазе, протирала стол, перебирала книги на полке. На самом деле она всё время прислушивалась к каждому его шагу. Ждала, пока Малек уйдёт. И вот, наконец, услышала привычный звук — щёлкнул замок в коридоре, стукнула входная дверь. Потом низко зарычал двигатель его машины, ровно, уверенно. Одри подождала, пока звук мотора стих вдалеке, и только тогда, позволила себе двинуться. Почти бегом поднялась наверх, открыла прикроватную тумбочку, достала ключи от второй машины. Пальцы дрожали так, что они выскользнули из рук и гулко ударились об пол. — Чёрт, — она подняла их. Одри знала: если Малек вернётся — он всё поймёт. Медлить нельзя, она должна это сделать. Спустилась вниз, на ходу застёгивая новенькое платье. В животе свело от тревоги. Ей казалось, что каждое движение предательски громкое, что стены дома впитывают её шаги и вот-вот выдадут её. Когда она села за руль второй машины, её ладони были мокрыми, завела двигатель и почувствовала, как сердце ударило ещё сильнее. Дорога к особняку Геральда была ей знакома — слишком знакома. Каждый поворот, каждый светофор, каждое дерево на обочине. Одри казалось, что колёса несут её не по асфальту, а по собственным воспоминаниям. «Нет. Выбор есть. Я не его пешка. Я скажу ему «нет», и всё кончится.» Она пыталась внушить себе это, но внутри всё равно жила тень сомнения. Геральд был человеком слова, да. Но словом же он мог и разрушить её жизнь. В это же время Малек, сидя в своей машине, недалеко от дома, смотрел в зеркало заднего вида. Он не был дураком. Знал: Одри что-то скрывает. Когда дверь открылась и из дома вышла её тонкая фигура, он крепко сжал руль. Дождался, пока она проедет мимо, даже не заметив его машину в тени деревьев. И только потом завёл двигатель, мягко тронулся следом. «Так вот как?» — думал он, глядя на её задние фары. — «Значит, сама приведёшь меня туда, куда я не смог добраться. Сама приведёшь к нему.» Его губы скривились в едва заметной, холодной усмешке, но внутри не было радости — только ярость и страх. Внизу живота предательски потянуло. Он поедет за ней до конца. Одри ехала неуверенно: на светофорах снова глохла, один раз её подрезала другая машина, и она еле удержалась, чтобы не выругаться вслух. — Спокойно, — шептала она сама себе. — Ты просто скажешь ему «нет». Ты свободна. После этого всё изменится. В груди у неё стучала надежда — зыбкая, отчаянная. И где-то в зеркале заднего вида мелькнул знакомый силуэт машины. Одри не придала этому значения, она была слишком сосредоточена на том, что ждёт её впереди. Особняк Геральда уже маячил вдалеке.