Чикаго под джазом

Одри стояла у кухонного острова, с заколотыми в небрежный пучок волосами. Несколько прядей выбились, щекотали шею. Девушка задумчиво глядела на список покупок, оставшийся после того, как отправила одного из смотрителей на рынок. Почерк неровный, писала впопыхах: тыква, творог, корица, сливки, картофель, грибы, яйца, курица… Она вздохнула, поправила передник и включила плиту. Сковорода нагрелась, зашипела тихим масляным шёпотом. Одри работала медленно, аккуратно. Очистила и нарезала тыкву, плотную, яркого цвета. Сложила кусочки в форму, щедро посыпала сахаром и молотой корицей. Воздух сразу наполнился сладким ароматом, напоминавшим детство. Одри улыбнулась, вспомнила, как мать делала точно так же: ставила форму в духовку и напевала тихо под нос старую мелодию, пока маленькая Одри крутилась рядом, воровала тёплые кусочки из миски. Девушка утробно напевала мамину песню. Но стоило попытаться добавить слова, как резкая боль пронзила живот. Она поморщилась, втянула воздух сквозь зубы и, зло прикусив губу, выругалась. Пока тыква запекалась, она взбила творог со сметаной, добавила немного лимонной цедры. Пальцем провела по стенке миски, попробовала и добавила ещё немного сахара. — Вот теперь — как у мамы, — сказала сама себе. Картофель был уже почищен. Одри разложила его на противень, щедро приправила солью, сушенным базиликом, свежемолотым перцем и розмарином. Вдохнула запах специй, будто пробуя им дышать вместо воздуха. Когда духовой шкаф был занят картофелем, кухня заполнилась уютом. Тепло разливалось по стенам, отражалось на полированных дверцах шкафчиков, на стеклянных банках с крупами, которые она недавно расставила — впервые с тех пор, как вернулась из больницы. Всё это напоминало, что жизнь может быть обычной. — Обычной, — повторила она шёпотом, убеждая саму себя. Последним взялась за филе. Тонкие ломти мяса выложила на сковороду, и когда масло зашипело, над плитой взвился аромат, такой насыщенный, что у Одри закружилась голова. Грибы нарезала мелко, добавила сливки, тимьян, чуть вина — того, что осталось после прошлого ужина. Сливки запенились, соус заиграл карамельными нотами. Девушка двигалась легко, не чувствовала слабости и боли в боку. Когда всё же боль напоминала о себе — просто замедлялась, сжимала зубы и делала вдох. Это был её ритуал: готовить — значит жить. Как она скучала за кухней и готовкой. Услышала щелчок двери, отложила ложку, открыла кран и начала мыть руки, медленно, проверяя: не показалось ли. И тогда в дверном проёме возник он. В тёмном костюме и шляпе. — Что за божественный аромат? — спросил Малек, снимая шляпу. Одри обернулась, вытирая руки полотенцем. На щеках лёгкий румянец от жара духовки, в глазах — радость, почти детская. — Ужин. Я подумала… ты, как всегда уставший явишься. Решила приготовить что-то особенное. Он подошёл ближе, положил шляпу на стол и поцеловал её. — Ты не должна была, мартышка. Тебе нужен покой и отдых. — Я совсем не устала. Мне даже… хорошо. Хотела порадовать тебя. — Уже порадовала, — усмехнулся он, скользнув взглядом по столу. — Господи, ты опять переплюнула всех поваров Чикаго. Она мягко рассмеялась: — Не преувеличивай. Просто пирог, картошка и соус. — Запах стоит, как в лучших ресторанах на Мэдисон-стрит. Он провёл пальцем по ободку тарелки, попробовал соус, задумчиво кивнул. — М-м. Грибной. Ты помнишь, как я люблю. — Конечно помню, — ответила она, глядя на него с нежностью, в которой смешались вина и любовь. — А почему ты сегодня так рано? Он отвёл взгляд. — Я ненадолго. — Что-то случилось? — тихо спросила она. Он посмотрел прямо ей в глаза. — Нет. Просто хотел убедиться, что с тобой всё хорошо. Она улыбнулась, и в этой улыбке было больше, чем слова могли передать. — Тогда иди, мой руки. Ужин скоро будет готов. Малек кивнул, он пошёл по коридору к ванной, сняв пиджак на ходу.

***

Они поужинали. На столе стояла недопитая бутылка виски, нож и тарелка с пирогом, от которого шёл тонкий аромат корицы и сладкой тыквы. Синнер сидел, оперевшись локтем о стол, а в другой руке держал бокал. Смотрел на неё, чуть щурясь. — Не хочешь попробовать? — спросил он, протягивая ей вилку с кусочком пирога. — Нет, — она чуть улыбнулась. — Я уже сыта. — Врёшь, — сказал он с ухмылкой, чуть прокуренным голосом. Она перегнулась через стол, глядя прямо ему в глаза. Съела кусочек с его вилки. Медленно. Потом облизнула губы и прошептала: — Вкусно. Он откинулся, чуть наклонил голову, будто примеряясь к ней взглядом, как стрелок к мишени. Виски блеснул янтарём в стакане, когда он допил остаток и поставил бокал с лёгким звоном. Девушка поднялась. Прошла за его спину, дыхание коснулось его шеи, потом уха. Поцеловала легко, как будто случайно. — Эй, — Малек усмехнулся, но голос дрогнул. — Это у тебя что, новая тактика допроса? — Называй как хочешь, — шепнула она. — Главное, что работает. Он медленно поднялся, убрал посуду, хотел задержать момент, но не мог. Потом обернулся. Она упиралась о столешницу, платье чуть осело на плечах. Смотрела прямо на него с той властью, которой обладают женщины, точно знающие, что ими восхищаются. Он подошёл, почти вплотную. — Знаешь, зачем я приехал? Могу сказать, точно не за пирогом. — Я думала, проверить как я себя чувствую. — Почти, — ответил он, и в голосе было что-то опасное, как щелчок затвора. Он наклонился, поцеловал её, очень настойчиво. Одри упёрлась копчиком в стол, чувствуя, как его ладони скользят по спине, как сердце отзывается в ритме джаза. — Ты скучал, — прошептала она между поцелуями. — Ты даже не представляешь как сильно, — он провёл большим пальцем по её губам. — Но, к сожалению... Малек посадил Одри на край стола, и дерево под её весом чуть заскрипело. Его губы нашли её губы. Воздух между ними стал горячим, как от дыхания двигателя, только что заглушенного под проливным дождём. — За этим я и приехал, чтобы целовать тебя, — прошептал он, не отрываясь, с хрипотцой в голосе, будто каждое слово давалось ему через усилие. Одри провела пальцами по его плечам, скользнула ладонями ниже, чувствуя под тканью движение мышц, запах виски и немного табака. Они целовались так, будто время могло остановиться по их воле. Малек оторвался на мгновение, сделал шаг в сторону и рывком задвинул занавеску. Комната потонула в мягком полумраке. Передник на её талии развязался: ленточки соскользнули, упали на пол. Одри поняла, к чему он ведёт, и, не теряя взгляда, потянулась к его рубашке. Её пальцы едва успели коснуться пуговиц, как он перехватил её запястье. — Нет, нет, — произнёс он в улыбке, прямо в её губы. — Никакой активности, помнишь? Доктор запретил нагрузки. — Ну Малек… Малек надавил ей на плечи, и Одри послушно легла спиной на холодную столешницу. От прикосновения дерева к коже по спине прошёл лёгкий озноб, тот самый, от которого дыхание сбивается само собой. Он наклонился ближе. Его ладони скользнули по её коленям, вверх, медленно. Пальцы были тёплые и она затаила дыхание, не потому что боялась, а потому что чувствовала, как возвращается то, чего ей не хватало — его власть, его привычная осторожность, его умение играть с границами. Движения были точными, ленивыми, но в этой медлительности читалась игра. Мужчина провёл губами вдоль её колена, и этот лёгкий жест был сильнее любого поцелуя. Одри нервно выдохнула, всё напряжение последних недель вдруг вырвалось наружу. — Ты скучала, — он повторил её фразу, всё больше дразня. — Нет, — она едва касаясь губами воздуха. Он низко засмеялся. — Похоже, кто-то тут заврался, — сказал он и снова коснулся её ноги — не грубо, но властно, как дирижёр, задающий ритм. Одри сжала пальцами край стола. Комната вокруг будто исчезла. Остался только лёгкий скрип, их дыхание и свет лампы, который ложился на их силуэты, делая всё вокруг похожим на старую фотоплёнку: тёплую, зернистую, живую. Он подался ближе, наклонился так, что она почувствовала его дыхание на коже возле белья: — Только не забудь, — его слова звучали медленно. — Доктор сказал — никаких нагрузок. Постарайся не двигаться. Он опустился перед ней на колени. Его тень легла на неё, будто сам город склонился над их маленьким островком света. Пальцы Малека прошлись по её коже: он оттянул ткань в сторону, коснулся языком чувствительного места. Одри выгнула спину, и стол под ней тихо застонал. Она закинула ноги ему на плечи, от каждого его движения тело отзывалось дрожью, и только где-то внизу живота едва ощутимо тянуло — напоминание о ране, о том, что ещё недавно было болью. Но теперь боль смешивалась с чем-то другим, с острым, тянущим, почти сладким. Она провела пальцами по его волосам, ненароком дёрнула, мужчина зашипел сквозь зубы, не от злости, а от того, что и сам уже был на грани. — Осторожнее, — прошептал он, не поднимая взгляда. — Не смей останавливаться. Одри содрогнулась, будто через тело прошёл электрический ток, не резкий, а тёплый, обволакивающий, от которого дыхание сбилось, а сердце пошло вскачь. Малек всё ещё стоял близко, опираясь ладонями в пол, и в его взгляде сквозило что-то между удовлетворением и тревогой. Он просто ждал. Дал ей прийти в себя, дал отдышаться. Одри приподнялась на локтях, волосы упали на плечи, дыхание всё ещё было неровным. Малек поднялся. — Это, пожалуй, лучшая благодарность за пирог, которую я могла получить. Малек чуть повернул голову. Сначала просто взглядом, потом медленно, с ленивым движением плеча. На лице у него мелькнула улыбка. — Забавно, — сказал он негромко. — Я ведь его даже не доел. Одри засмеялась. Она уже сидела на краю стола, босыми ногами касаясь холодного пола, поправляла сползшее платье и глядела на него с полуулыбкой. — Тогда я даже боюсь представить, что было бы, если бы ты всё-таки доел десерт. Его лицо снова стало спокойным, но в глазах ещё горел остаток того самого жара. Шагнул ближе и легко, бережно поцеловал её в лоб. — Мне пора, — сказал он, но не сдвинулся с места.

***

Одри лежала на боку и не помнила, когда уснула. Кажется, после второй таблетки обезболивающего. Боль в боку не давала покоя, острая, будто пуля всё ещё там. Но усталость победила. Сон пришёл внезапно, как будто кто-то включил проектор внутри её головы. И вдруг — мужской силуэт. Голос. Низкий, знакомый, обволакивающий страхом. — Одри… Она не видела лица. Только пистолет, отражённый в зеркале. — Не бойся, девочка, — произнёс он почти ласково. Выстрел. Резкий хлопок, всё сжалось до одной точки, и эта точка — в её груди. Девушка вскрикнула, вырвалась из сна, захлебнулась воздухом. Рука дрожала, сердце билось с бешеной скоростью. Она обхватила себя, вытирая вспотевшее лицо. Повернула голову, рядом никого. Место Малека пустое, простынь холодная. Она вытянулась, опёрлась на локоть, глянула на часы на стене. Без четверти четыре. — Опять не вернулся, — тихо выдохнула, падая обратно на подушку. — Ничего не меняется. Чёрт. Нужно уезжать отсюда. Она прикрыла глаза рукой, чувствуя пульс под веками. «Надо рассказать ему.» Отец Малека. Тот, кого все считали призраком. Но она видела его. «Почему я всё ещё молчу? Потому что боюсь. Боюсь, что Малек взорвётся. Что снова начнётся бойня. Что этот город, где пули летают быстрее мыслей, снова окрасится кровью.» Она повернулась к окну. Дождь моросил, редкие капли, будто кто-то стучал пальцами по стеклу. На горизонте серел рассвет, и от его тусклого света комната казалась ещё более одинокой. — Давид знает. Дамиан знает… — прошептала она в полголоса. — Один только Малек не знает. Имя Дамиана больно резануло память. Всё внутри сжалось. Перед глазами лицо мужчины, когда его ранили. Мысли душили её: «его не должны были тронуть. А теперь он где-то в подвале у Тони. Или чёрт знает где. Может, связан, может, избит. Может, уже…» — Нет, — сказала она вслух, резко садясь. — Нет, он жив. Он должен быть жив. Она опустила ноги на пол, встала, подошла к окну. Порыв ветра приоткрыл штору, Одри поёжилась, копошась в собственных мыслях.

***

Девушка сидела на заднем сиденье, глядя в окно, пока водитель, молодой парень по имени Роб, вёл машину по извилистой подъездной дорожке. — Только не у самых ворот, — сказала Одри, когда особняк показался между деревьями. — Паркуйся чуть подальше. — Как скажете, мисс, — буркнул Роб, даже не скрывая недовольства. — Но если мистер Синнер узнает, что я вас отпустил одну... — Он и так всё узнает, — спокойно ответила Одри и поправила прядь волос, проскользнувшую на лицо. — А так я скажу ему, что сбежала сама. Они обменялись короткими взглядами, и светловолосый паренёк смолк, понимая, что спорить бесполезно. Закусил зубочистку, кивнул и свернул в сторону. Особняк Тони высился над аллеей, как старый лев, усталый, но всё ещё опасный. На воротах — двое, у лестницы — ещё шестеро. Никто не улыбался. Её встретили, как встречают не врага, но и не гостя: с холодным вежливым интересом. Цепкие пальцы скользнули по её сумке, по бокам, даже по подолу. Она знала этот протокол, знала холодную тень подозрения. — Чисто, — буркнул мужчина в шляпе. — Осторожность превыше всего, мисс, — сказал один, слегка поклонившись. — Конечно, — сухо ответила Одри. Всё равно её обыскали. Формально, без грубости, но достаточно, чтобы стало ясно: в этом доме никому не доверяли, даже гостьям, приглашённым хозяйкой. Второй охранник — жилистый мужчина в подтяжках, с папиросой, прилипшей к нижней губе кивнул: — Анастасия приказала проводить вас к садовой террасе. Там уже ждут. Одри шагала по мраморной дорожке, чувствуя под каблуками хруст мелкой гальки. Сад был ухоженный, но не показной: аккуратно подстриженные кусты, небольшие фонтаны, белые скамейки. Всё это выглядело безупречно, но в воздухе чувствовалась напряжённая дисциплина, даже птицы здесь пели только по расписанию. На террасе за белым чайным столиком сидели Фелония и Анастасия. Обе как с картин модного журнала: Фел, в кремовом платье, с сигаретой между пальцев, смотрела в сторону сада, а Анастасия — безупречная, с идеальной осанкой, подняла взгляд, едва Одри появилась на дорожке. — Одри! — её голос прозвучал мелодично, с лёгким оттенком облегчения. Анастасия поднялась, сделала несколько шагов навстречу и обняла Одри, не крепко, но достаточно, чтобы показать: она ждала. — Карл, можешь быть свободен, — сказала она охране. — Оставь нас. Мужчина в подтяжках удалился, но, как и полагалось, остался в пределах видимости. — Всё-таки приехала, — произнесла Фелония, стряхивая пепел в изящную пепельницу. Одри усмехнулась, взялась за бок, присаживаясь на плетёную скамью. Подушки мягко прогнулись под её весом. Анастасия налила чай с ароматом бергамота. На столике стояли пирожные, нежные суфле, клубника в сахарной пудре и даже маленькие кубики лимонного желе, словно из детства. — Малек знает, что ты здесь? — начала блондинка. — А можно не отвечать? — Одри сделала глоток чая. — Малек думает, я дома, под присмотром. Так что, у нас есть несколько часов, пока он не проверит. Фел хмыкнула. — Два часа на то, чтобы снова влезть в неприятности? Отлично, Одри. Я уже соскучилась. — Или на то, чтобы наконец поговорить, — добавила Анастасия, и её взгляд стал серьёзнее. — Я вот, например, на днях поссорилась с Давидом. А отец до сих пор не признаёт его, считает недостойным. Анастасия бурчала, выливая все свои проблемы одну за другой. Одри откинулась на спинку, вдохнула аромат чая. Над садом тихо звенели цикады, ветер едва шевелил края скатерти. Фелония подняла чашку чая и лениво произнесла: — Выпьем за взаимопонимание. За поддержку и за правду. Они чокнулись. Тень от плюща ложилась на белую скатерть узорами, будто кружевом выведенными из света и тьмы. Чай уже остыл, но никто не спешил менять заварку. Фелония сидела, закинув ногу на ногу, и лениво вертела ложку в чашке, стуча ею в такт собственным мыслям. Время от времени она бросала на Одри короткий, недовольный взгляд. Анастасия же, напротив, казалась расслабленной. Блондинка что-то рассказывала: о новом платье, о вечеринке, на которую её и отца приглашал сам Карло Де Лукас, о том, как Давид опять разозлился, когда узнал, что она собирается туда идти без него. Девушки кивали, поддерживая лёгкий разговор, но мысли крутились вокруг одного. Дамиана. С тех пор, как Фел рассказала, что его могли держать у Тони, Одри не находила себе места. Она понимала, что любое неосторожное слово может поставить крест на попытке его найти, и всё же рискнула. — Ты сказала, — произнесла она тихо, когда Анастасия закончила историю. — Что Давид ревновал из-за какого-то красавчика? Анастасия усмехнулась, закатив глаза, глотнула чаю. — Ах, это. Я сама виновата. Болтнула, что несколько раз видела в доме нового человека. Всё невинно, просто случайно обмолвилась. Но Давид, как всегда, всё воспринял по-своему. — А кто он? — спросила Одри, стараясь, чтобы голос звучал безразлично. — Не знаю, — пожала плечами Анастасия. — В доме часто бывают люди. Этот… ну, он задержался дольше остальных. Я сначала думала, что он теперь один из своих. Но видела его в одном и том же костюме. Весь подранный, грязный. В крови. Короче… красавчик оказался врагом. Фелония чуть сжала губы, взглянула на подругу. — Может, ты его опишешь? — осторожно спросила Одри, доливая себе чай. — Вдруг видела где-то раньше. Анастасия чуть нахмурилась, прищурилась: — А тебе-то зачем? Девушка не ответила сразу, собираясь с мыслями. Но вмешалась Фелония, словно всегда была готова вытащить подругу из любой ловушки. — Одри просто ищет мне жениха, — произнесла она, облокотившись на стол и чуть насмешливо улыбнувшись. — Вот и интересуется, нет ли у вас в доме подходящего кандидата. Анастасия рассмеялась, звонко, по-девичьи, и даже откинулась на спинку скамьи. — О, этот точно подошёл бы тебе, Фел! — сказала она. — Высокий, да ещё и брюнет. Был бы он по нашу сторону баррикад… Фелония медленно выдохнула дым и, не глядя на Одри, сказала: — У тебя вообще-то Давид есть, забыла? — Да я так, гипотетически, — ответила блондинка, задумчиво глядя в сад. — Это всё из-за соры… приходят на ум всякие гадости. Но я не спрашиваю, что он тут делает. В этом доме есть вещи, о которых лучше не знать. Одри опустила взгляд, чтобы скрыть дрожь пальцев. Сжала чашку. — Ты не заметила… — начала она осторожно. — На нём не было шрама? Где-нибудь на лице или на руке? Анастасия нахмурилась. — Шрама? Один раз он был настолько избит… мне сложно представить о каком шраме ты говоришь. Фелония тихо постучала ногтем по чашке — короткий знак, будто говорила без слов: осторожней. — Ну вот, — вмешалась она легко. — Теперь Одри будет мучить меня вопросами. Решит, что этот брюнет — мой суженый. Анастасия улыбнулась, не уловив подтекста. — Думаю, он всё ещё здесь. Но советую найти другую кандидатуру. Этот не подходящий экземпляр. Шатенка натянуто улыбнулась, но в груди холодом разлилось беспокойство. Он здесь. Фел поставила бокал, потушила сигарету и покачала головой, давая понять, чтобы та не вздумала ничего делать. Одри уже теряла терпение: разговор застрял где-то между пустыми комплиментами и дурацкими размышлениями Анастасии. Но ей нужно было вытащить Фел из этой дамской болтовни и наконец поговорить без чужих ушей. Она потянулась за эклером — за самым жирным, блестящим, вызывающе сладким, как сама идея приличия в этом доме. — Ох, — пробормотала с тенью насмешки и, едва удерживая улыбку, сжала пирожное пальцами так, чтобы крем выстрелил наружу. Белая начинка плюхнулась на её платье, расплылась липким пятном. — Чёрт возьми! Резко вскрикнула Одри и театрально опустилась назад, будто не в силах поверить в собственную неуклюжесть. Хлопнула салфеткой по пятну, но только размазала крем сильнее. — Ну просто аплодисменты, — пробурчала себе под нос. — Вот уж кому нельзя доверить даже ложку. Анастасия, как и ожидалось, всполошилась: — О, дорогая, не переживай! У меня есть запасное платье. Я сейчас позову служанку, она… — Не нужно, — перебила Одри, сохранив ровный, но чуть раздражённый тон. — Я просто отмою. Где у тебя уборная? Блондинка, всё ещё сочувственно качая головой, махнула рукой в сторону длинного коридора. — Через галерею, потом направо, мимо лестницы. Не перепутаешь. — Я пойду с ней, — вставила Фелония, поднимаясь из-за стола. Её голос звучал спокойно, но Одри заметила, как у подруги дрогнули пальцы: она тоже ждала момента остаться без свидетелей. Они прошлись по террасе. Коридор особняка тянулся длинной кишкой, пахнущей полированным деревом и старым табаком. На стенах портреты мужчин с суровыми лицами, в их взглядах читалась та же холодная власть, что витала во всем доме. Проходя мимо, Фелония скользнула пальцами по одной из рам. Обе свернули за угол, прошли мраморную статую девушки с разбитым лицом и остановились у двери с позолоченной ручкой. Мраморная раковина блестела, словно её только что вымыли до зеркального блеска. Одри включила кран, позволив воде зашуметь — хорошая завеса для разговора. Начала мочить ткань. Фелония встала позади, сложив руки на груди, её отражение в зеркале казалось злобным — глаза холодные, губы тонкие, будто сдерживали что-то ядовитое. — Ты знаешь, — сказала она наконец, не повышая голоса. — Я начинаю думать, что ты слишком привязалась к этому гадёнышу. Слышала что-нибудь про стокгольмским синдромом? Одри не обернулась. Только сильнее повернула кран, вода зашипела, капли отскакивали от поверхности. — Он не гадёныш, — процедила она. — Он заложник. По моей вине. И я вытащу его. — Твоей вине, твоей вине… — передразнила Фел. — Знаешь, сколько уже людей «по чьей-то вине» легли в землю? Этот парень — бомба с фитилём. Если ты дёрнешь не за ту нитку, рванёт не только он. Только не удивляйся, если потом вместе с ним потонешь. Заодно и муженька прихватишь. Одри подняла взгляд на зеркало, встретилась глазами с отражением подруги. — Лучше рвану я, чем оставлю его там. Фел сделала шаг ближе, её каблуки глухо цокнули по полу. — Ты рискуешь не просто шкурой, Одри. Ты рискуешь всем. Тони и так не доверяет Малеку. Он думает, что тот слишком мягок, слишком часто слушает сердце, а не расчёт. А теперь представь, если Тони узнает, кто этот парень, которого ты собираешься спасать… Одри резко повернулась. В её глазах мелькнуло что-то острое, смесь боли и злости. — Фелония... Но Фелония не остановилась. — А если Тони узнает, что этот Дамиан — брат Малека? Тогда ему крышка. Он свяжет всё воедино. Малек, Дамиан, Геральд... все их тёмные делишки. Это взорвёт половину города, подружка. Тишина. Только шум воды и тихое, нервное дыхание. Одри медленно потянулась к крану и перекрыла воду. Шум стих. Она повернулась, шагнула ближе, вплотную. — Откуда ты это знаешь? Фелония опустила глаза, но не ответила. — Откуда, Фел?! Давид… Давид, чёрт возьми, рассказал тебе. Он не должен был… — А ты не должна была скрывать это, — резко перебила Фел. — Ты же понимаешь, что теперь всё держится на нитке? Сквозь приоткрытую щель доносились голоса. Потом шаги. Двое громил: здоровенные, как шкафы, в костюмах, с закатанными рукавами и лицами, на которых не было ни намёка на жалость, — волокли между собой Дамиана. Его голова безвольно свисала, на губе свежая ссадина и засохшая кровь. За ними шли Давид и Рафаил. Шатен — камень, брюнет — тень. Одри чуть не вскрикнула, ладонь сама дёрнулась к ручке, но Фелония молнией прижала её к стене. В боку девушки предательски заболело. — Ты с ума сошла? — прошипела она, вжимая её плечом. — Тихо! Слышишь? Весь особняк кишит охраной. Один неверный звук, и нас разорвут прямо в этом коридоре. Подумай не только о себе, ладно? Ты и меня подставляешь. Шаги стихли где-то дальше по коридору. Фел медленно убрала руку с её плеча, но не отпустила. — Мы вернёмся на террасу, — сказала она холодно. — Сейчас. Ком поднимался к горлу девушки: — Он едва стоит. — Одри, — Фел обернулась к ней, глядя прямо в глаза. — Слушай внимательно. Если ты сейчас выкинешь хоть что-то, хоть шаг в ту сторону. Потом Дон достанет Малека. И Давида. И, может быть, даже меня. Хочешь, чтобы из-за тебя легли все? Одри стояла, прижавшись к стене, дыхание давно сбилось. Потом, сжав зубы, кивнула. — Хорошо. — На террасе тебя ждёт чай и дурацкое желе. Пошли. Но не успели дойти до лестницы, что вела на второй этаж, как из-за угла донёсся глухой звук: кто-то ударился, или упал. Одри замерла: «это он!» Фелония схватила её за руку. Но та не двигалась, стояла, приросшая к полу. Сбоку, из тени, раздался знакомый, низкий голос: — Какая неожиданная встреча. Обе обернулись. На лестнице стоял Малек. Его фигура, высокая, уверенная, заслоняла часть света. За ним — несколько мужчин, явно не из его постоянного окружения. На лацканах серебряные булавки, знак семьи Тони. Те, кто делает грязную работу без лишних вопросов. Во взгляде Синнера не было привычной мягкости. Только холод, раздражение и какая-то тёмная усталость. Мужчина обречённо прикрыл глаза на мгновение. — Объясните, дамы, — сказал он, спускаясь по ступеням. — Что вы тут забыли? Фелония мгновенно отступила на шаг. — Малек… — начала она, но он даже не повернулся в её сторону. Он смотрел только на Одри. — Отвечай. Что ты здесь делаешь? Одри попыталась заговорить, но слова не шли. — Я… Он шагнул ближе, повернулся к своим людям. — Разойтись! Мужчины без слов кивнули и исчезли в конце коридора. — Ты. В доме Тони. Ты хоть понимаешь, куда сунулась? Я спросил, что ты здесь делаешь? Одри сжала губы, не выдержала взгляда. Брюнетка шагнула между ними. — Малек, не кипятись. Мы просто… — Я не с тобой разговариваю, — оборвал он. Он подошёл вплотную к Одри. Его рука легла ей на подбородок, чуть грубее, чем следовало бы. — Скажи мне правду, Одри. Только не вздумай врать. — Я… искала Дамиана. Он резко отдёрнул руку, будто обжёгся. — Твою же мать… Ты не понимаешь, что натворила. Малек замолчал, пальцы сжались в кулак. Где-то вдали, за поворотом, снова послышались шаги. Он выдохнул очень медленно, и сказал: — Мы поговорим. Но не здесь. — Да нет, — произнесла Анастасия. — Вы поговорите здесь. Одри едва успела обернуться, как металлический щелчок сорвался с предохранителя — дуло направили прямо ей в грудь. Синнер отреагировал быстрее, чем кто-либо успел вдохнуть, молниеносно выхватил ствол из кобуры. Направил прямо на Анастасию. — Опустите оружие, — его голос звенел ледяным приказом. Стража замерла на долю секунды, но приказ блондинки оказался важнее. — Они не опустят, Малек, — девушка сделала шаг ближе, её каблук тихо щёлкнул о мрамор. — Ты ведь направил пистолет на дочь Дона. Фелония не выдержала первой, сделала шаг вперёд, встала между прицелов, подняла ладони. — Я рассказала тебе о планах Одри не для того, чтобы ты подставила её. Я хотела, чтобы ты знала, что происходит. Чтобы ты не оказалась втянута в это вслепую. Это не заговор. Не нужно делать из неё врага. Дочь Дона прищурилась, в глазах мелькнул холодный блеск. — Неужели? А мне показалось, что твоя подруга представляет опасность моему дому. Интересуется теми, кого отец приказал держать внизу под замком. Скажи, Фелония… разве это не предательство? — Чёрт побери, — выругалась Фел. — Ты не понимаешь, в чём дело! Одри не враг! Она просто пытается вытащить того, кто не должен там быть! — И этим она угрожает всему, что принадлежит моему отцу. Разве я могу это проигнорировать? Но ты, Фелония, поступила правильно. Не стала скрывать. Тони это оценит. Тебя он пощадит. Сердце Одри билось так, что она слышала гул крови в висках. Всё внутри клокотало от страха, от злости, от чувства, что сама загнала себя в ловушку. Поймала взгляд Малека: в нём только концентрация. Он, как всегда, думал на три шага вперёд. Синнер медленно выдохнул, пистолет в его руке опустился на пару дюймов, но пальцы остались на спуске. — Анастасия, прикажи им убрать оружие. Пока я прошу. — Просишь? — переспросила она, усмехнувшись. — Или угрожаешь? И тут, словно сцена из старого чикагского клуба: за спиной Одри скрипнули половицы. В коридор вошли Давид и Рафаил. Оба с оружием. Давид первым поднял свой «кольт», направив его на одного из стражников Тони. Рафаил — на другого. Анастасия смотрела не моргая, удивлённая, потом хмуро рассмеялась. — Любопытно, — дочь Тони глядела в сторону Синнера. — Они видят, что ты, угрожаешь мне, но направляют свои стволы… не на тебя. А на моих людей. Малек сжал челюсть, но промолчал. Рафаил и Давид мгновенно оценивали ситуацию. Анастасия медленно склонила голову набок, изучая мужчин напротив. — Что ж, значит, слухи правдивы. Ты собираешь свой клан. Собираешь тех, кто должен был принадлежать моему отцу. Давид, Рафаил… вы с ним заодно? На лицах всех троих неподдельное изумление. Малек нахмурился. — Какие ещё слухи, чёрт побери? — Анастасия, что ты несёшь? — Давид выглядел растерянным. — Думаете, Тони ничего не знает? Что в городе можно собрать людей, не оставив следов? Ты недооцениваешь его, Синнер. — Анастасия, не делай того, о чём потом пожалеешь. — Поздно, — ответила она тихо. — Ты сам всё разрушил, когда выбрал её. Её взгляд скользнул к Одри, холодный, презрительный, полный тихой ненависти. Одри почувствовала, как внутри всё кипит, но она не сказала ни слова. Только крепче сжала кулаки. Анастасия хорошо сыграла свою роль, отвлекла девушек пирожными и чаепитием. Малек не опустил пистолет, сказал негромко, с той опасной хрипотцой, которая всегда предвещала беду: — Анастасия. Если ты ещё раз направишь оружие на мою женщину… я забуду, чья ты дочь. Хозяйка дома чуть побледнела, но улыбка не исчезла. Держалась так, как учил отец. — Смотри не оступись, Малек. В этом доме даже воздух принадлежат моему отцу. Он отступил на шаг, взял Одри за руку, не сводя с Анастасии взгляда. — Тогда, может, пора выйти из него. Поверь… Если бы я хотел собрать клан, ты бы узнала об этом последней. Но это не тот случай. Анастасия прищурилась. — Значит, ты всё ещё подчиняешься Тони? Мужчина не ответил, пистолет по-прежнему был направлен ей в грудь. Всё решалось сейчас — одно слово, одно неверное движение, и особняк утонет в крови. — Опусти оружие, Малек. Не вынуждай меня. — Это ты опусти, — ответил он. — И тогда, возможно, мы поговорим, как люди. Давид подошёл к Одри и мягко положил руку ей на плечо. Просто жест — лёгкий, но по коридору прокатилось напряжение, будто он нажал на спусковой крючок. Вторая его рука оставалась поднятой, и пистолет всё ещё смотрел прямо в голову одному из людей Тони. — Спокойно, красавцы, — сказал он, с лёгкой усмешкой. — Никто не хочет сегодня пачкать костюмы. Анастасия замерла. Её лицо на мгновение потеряло безупречную холодность, в глазах вспыхнул огонь. Возможно, ревность. Возможно, оскорблённая гордость. Девушка оценивающе взглянула на Давида, словно пыталась убедиться, что показалось. — Что это значит? — тихо спросила она, но голос прозвенел, как натянутая струна. — Ты на её стороне? Давид усмехнулся уголком губ, не убирая руки с плеча Одри. — На стороне здравого смысла, детка. А у вас здесь, кажется, с этим напряжённо. Анастасия резко вскинула подбородок. — Убери руку. Малек медленно повернул голову к Давиду, их взгляды пересеклись. Между ними не было слов, но всё было ясно. Одри почувствовала, как напрягся Давид. Его пальцы чуть сильнее сжали её плечо. Один из людей Дона дернулся по привычке. Давид сразу же поднял пистолет выше. Щелчок металла, как плевок. Анастасия тут же подняла руку: — Не стрелять! Тишина вернулась. Только дыхание, прерывистое, хриплое, живое. Одри едва удерживалась, чтобы не упасть назад. Всё внутри кричало: «если придётся бежать, я не смогу.» Синнер не проворачиваясь сказал: — Давид. Руку. — М? — не понял тот. — С плеча Одри. Убери. Давид лениво убрал ладонь, улыбнулся, будто нарочно. Выстрел прогремел за дверью, через мгновение второй, звонче, отчётливей. Одри вскрикнула и зажала уши. Широкоплечий тип в жилете, со шрамом на шее, что стоял левее Анастасии, резко повернулся на шум. Едва его корпус сместился, Малек нажал на курок. Пуля вошла точно в лоб, и тело повалилось назад. Фелония вздрогнула, Одри дёрнулась, а когда открыла глаза увидела, как кровь тонкой струйкой потекла по мраморному полу. Малек медленно перевёл ствол снова на Анастасию. Дверь распахнулась с грохотом, в проёме появился Дамиан. Весь взъерошенный, с разбитой губой, ссадинами на лице и налитым синевой глазом. Рубашка разорвана, запястья в крови, следы от верёвок. Он стоял, дыша тяжело, переминался с ноги на ногу. Взгляд метался, пока не нашёл её. — …Одри, — выдохнул он хрипло, будто её имя само держало его на ногах. Малек громко заявил: — Мы уходим.