Заточен со мной

Глава XVIII Эбби опять несёт какую-то херню про то, что Оливер хотел меня убить. Да-да, конечно, поверю я тебе, блядь, с полпинка. Особенно после того, как он по ночам начал орать свои «Пивные бабочки, пивные мамочки». Я уже не знала, куда деваться от этого безумия. Раньше хоть не понимала слов, а теперь, сука, каждое слово будто выжжено в мозгах. Я ненавижу себя за то, что вообще начинаю подпевать этому уродству. Я не могу спать. Лежу, слышу, как он за стеной что-то бормочет, как будто шепчет прямо в ухо, — и спина покрывается мурашками. Он стал выглядеть ещё хуже. Шкура, которая осталась, теперь вся потрескалась, будто старая пергаментная бумага, и местами просто висит клочьями. Я, блядь, даже не понимаю, как он ещё двигается. Смотрю — и мурашки по всему телу. Как будто гниль живая, дышит, смотрит на тебя изнутри. И глаза — такие тёмные, будто там вообще ничего человеческого не осталось. А завтра ещё куча ебаных контрольных. Хоть бы эта Циркуль подавилась своими Орео, сучара. Она, походу, получает оргазм, когда видит, что кто-то облажался. Не даёт мне нормально поговорить с Оливером, вечно вмешивается со своей тупой улыбочкой. Её голос мне снится — противный, визгливый, будто кто-то скребёт ножом по стеклу. И ведь Тавел туда же. Блядь, эта сволочь как убивает — даже мускулом не дёрнет, а убивает, сука, за тройку, блядь! Сидит с каменным ебалом, глаза стеклянные, как у манекена. А Зип, троечницу с двумя извилинами, — ту она даже пальцем не тронула, когда та контрольную в ноль завалила. Просто посмеялась, мол, «в следующий раз получится». Получится у тебя, сука, в аду, если я туда попаду раньше и встречу тебя. А ещё эта Блуми, чтоб её черти за язык таскали. Со своей химией достала уже всех, мразь тридцатилетняя. Лучше бы вместо C₂H₆O навернула H₂SO₄, тогда, может, хоть от неё вонять перестанет. Каждый раз, когда она начинает свой бред про «молекулярные связи» и «органику», я думаю, что если бы у неё была хоть капля органики, то её мозг не напоминал бы гнилое яблоко. Я уже не знаю, кто меня больше бесит — мёртвые или живые. В школе хоть можно сделать вид, что всё нормально, а дома... там он. Этот Эбби. Сидит. Смотрит. Не двигается. Иногда улыбается, но это не улыбка — это будто тень на лице двигается. А ночью — цепи. Тянутся из углов, из пола, шуршат, царапают паркет. Я стараюсь не смотреть, но всё равно вижу их краем глаза. Я пытаюсь убедить себя, что всё это просто нервы, галлюцинации, усталость... но чем больше я говорю себе это, тем сильнее верю, что всё реально. Эбби становится чем-то другим. Не просто трупом, не просто призраком — чем-то большим, тем, чего не должно существовать. И я ведь не шучу капли ево гнили вполне материальны (Ещё одно одеяло было сожено) И я не понимаю, чего он хочет. Иногда он будто помогает — отгоняет тени, стоит за спиной, когда страшно. А иногда — просто молчит, и в этом молчании слышно дыхание смерти. Но знаешь, что самое мерзкое? Мне уже почти всё равно. Пусть остаётся. Пусть даже потащит за собой. Потому что он хотя бы видит меня. Он хотя бы слушает. А остальные — нет. Остальные просто шумят, суетятся, живут, будто я — пустое место. КОНЕЦ ЕТОЙ ЕБАНОЙ ЗАПИСИ (Бумага имеет характерные следы сжатия, ногтей и надавлевания ручкой, а также пару рисунков где Райли розрубает цепь и ломает Эбби череп)