Ничто без тебя

Холод был его первой памятью. Не зимний холод, а внутренний, пронизывающий лед одиночества. Седрик, мальчик с фиолетовыми глазами, которые видели слишком много, рос в тени великих династий Меридиана, но не принадлежал ни к одной из них. Его семья, некогда влиятельная, была стерта с политической карты интригами и предательством. Он был последним отпрыском, живым напоминанием о былой славе, которую все предпочли забыть. Замок, его дом, был для него не крепостью, а золоченой клеткой, полной шепотов и взглядов, полных жалости или презрения. Он был тенью, бесцельно блуждающей по сияющим залам, пока не увидел Огонь. Это было на одном из бесчисленных, унылых придворных приемов. Принц Фобос, тогда еще юный, но уже отмеченный печатью невероятной, почти пугающей силы, стоял в стороне от всех. Он не пытался никому понравиться, не участвовал в пустых беседах. Он наблюдал. Его зеленые глаза, цвета глубинных изумрудов, скользили по толпе, и в них читалось не юношеское высокомерие, а холодная, безразличная оценка. Он видел слабость каждого. Видел фальшь. И презирал ее. И в тот миг, когда его взгляд случайно скользнул по Седрику, замершему в дверном проеме, произошло необъяснимое. Он не увидел в нем жалкого сироту. Он не увидел ни жалости, ни пренебрежения. Он увидел... интерес. Мимолетный, но острый, как лезвие бритвы. Взгляд, который видел не его положение, а его сущность. Это был первый луч света в его ледяном существовании. Луч, исходивший не от солнца, а от самого темного пламени при дворе. Вторым моментом стала жестокость. Не бессмысленная, а целенаправленная, почти хирургическая. Один из вельмож, пьяный от власти и вина, позволил себе насмешку над «выродившимся родом» Седрика. Мальчик сжался, готовый принять унижение как данность. Но Фобос, молчавший до этого, вдруг поднял голову. Он не кричал. Не угрожал. Он просто посмотрел на насмешника. И через мгновение тот закричал — не от боли, а от ужаса. Ему почудилось, что по его коже ползают тысячи ядовитых пауков, что стены смыкаются вокруг него. Он упал на колени, рыдая и умоляя о пощаде, на глазах у всего двора. Фобос не произнес ни слова. Он просто отвернулся, его дело было сделано. И снова его взгляд встретился со взглядом Седрика. В нем не было торжества. Была лишь усталая скука, словно он раздавил назойливое насекомое. И в этом была его сила. Сила, которая не просила, а брала. Которая защищала то, что считала своим, без лишних слов. Седрик понял тогда, что преклоняется не перед добротой, а перед мощью. Перед той абсолютной, не нуждающейся в оправданиях властью, которой ему так не хватало. Фобос был антитезой тому хрупкому, лживому миру, что оттолкнул его. Он был скалой в бушующем море лицемерия. И Седрик, утопающий, ухватился за нее всеми силами своей голодной души. Он стал его тенью по собственному желанию. Сначала незаметным слугой, затем — полезным помощником, и, наконец, единственным, кому Фобос позволял подойти достаточно близко, чтобы обжечься. Он видел, как принц, оставшись без родителей, отстранил от власти Совет и взял бразды правления в свои железные руки. Он видел первые ростки паранойи, первые капли жестокости, пролитые на землю Меридиана. И он оправдывал их все. Ибо мир был грязен и слаб, и только железная воля могла выжечь из него эту гниль. Он полюбил его не вопреки его тьме, а из-за нее. Потому что в этой тьме не было лжи. В его жестокости была ужасающая честность. А в тех редких, мимолетных моментах, когда Фобос снисходил до того, чтобы увидеть в нем не только слугу, Седрик ловил его взгляд и видел в нем отражение собственного одиночества. Они были двумя сторонами одной медали — изгнанный принц и забытый аристократ. Два одиночества, нашедшие друг в друге и тюремщика, и спасение. И когда Фобос, с иссякающей силой и растущим голодом, начал свой путь к абсолютной власти, Седрик пошел за ним без колебаний. Он верил, что их судьбы сплетены навеки. Что он — единственный, кто понимает истинную цену величия. Он еще не знал, что любовь, построенная на обожествлении силы и принятии жестокости, обречена. Что она не строит, а сжигает. И что в конце концов, пламя, которое он так боготворил, поглотит их обоих. Но это было потом. А в начале была лишь тень, жаждущая света своего темного солнца, и принц, нашедший в этой тени идеальное отражение своей воли.