Сломанные стеклянные куклы

Новый Орлеан. Город, окутанный тайнами и легендам. Город нестареющих вампиров, баек про Жака Сена-Жермена, жертвоприношения и магию Вуду. Город теней и туманов, весь изъеденный злом и проклятиями. Во всяком случае… так говорят. Новый Орлеан безумен, он стоит на фундаменте смешения культур, и от того такой экспрессивный. Дух свободы, улицы, пропитанные джазом, и… расовая сегрегация на другой чаше весов. Парады и фестивали, танцы до утра и общенациональный запрет на спиртное. Такой вот он — Новый Орлеан. Шумный и противоречивый. Как и большинство его обитателей, гуляющих по французскому кварталу в этот поздний час, ни для кого не удивительно, что хмельных и сливающихся с ночным городом в безудержной дикой пляске. Однако я своё место в этом городе ценил. Он не давал времени на раздумья, гнал безумие по венам, тем самым вытесняя безумие из моей головы. Ни секунды, чтобы перевести дух, ни секунды, чтобы остаться наедине с самим собой. Новая работа, новое место для меня, когда уже казалось, что мне в этой жизни места нет вовсе, новый человек. Такой же сумасшедший и противоречивый, как ритмы этого города, но не дающий тишине поглотить меня. Удерживающий меня на краю пропасти, потому что сам он был у края так часто, что теперь мог балансировать на рисках с точностью воздушного гимнаста. Стук трости по брусчатке отдает в ладонь, и каждый раз этот звук заставляет меня беспокойно повести плечами. Я не люблю находиться один, особенно ночами. Когда удушливая влажность пьянит и гонит в сон, а голова тут же услужливо подкидывает самые страшные картины прошлого. Которое для меня, на самом деле, всегда моё настоящее и будущее. Вечерний туман оседает на лёгких, а проклятая память тут же сует под нос запах земли, прелой и свежей, запах пороха в воздухе, что щекочет ноздри, и запах крови, который, однажды проникнув внутрь, липким киселем застрянет в глотке и будет с тобой всегда. В ушах звенит, мне требуется на пару секунд зажмурить глаза, чтобы напомнить себе, где я. Ладонь сильнее сжимает трость. У тумана не бывает материальных черных удушающих щупалец, это из-за углов узких улочек на меня наползают воспоминания. Под закрытыми веками юное лицо, лежащее у меня на коленях и смотрящее стеклянными глазами в небо. На бледной, фарфоровой коже, которая только-только покрылась легкой и редкой щетиной, слишком яркие капли крови. Шутник и балагур, любимец всего отряда умер у меня на руках. Его отбросило ударной волной от взорвавшейся впереди него мины. Когда я затащил его в окоп, ещё пару жалких мгновений он был жив. Но моя жестокая память стёрла последнюю нежную улыбку, что он мне подарил, избирательно и беспощадно оставив только худое и окровавленное тело на моих руках. Такое юное, любимое и… мёртвое. Война забирала ежедневно, ей всё равно кто кого и как сильно любит, она слепа в своем выборе и глуха к мольбам о пощаде близких. Но когда она вырвала из моей жизни человека, что стал мне убежищем и домом посреди бушующего хаоса, оставив вместо него нечто, напоминающее сломанную детскую куклу, я окончательно стал душевным калекой. А к сердцу костыль не приставить. Из проулка, пьяно хохоча и спотыкаясь, вынырнула молодая пара, которой явно не терпелось найти местечко по-безлюднее. От неожиданности ладонь свело привычной судорогой, и трость выпала из руки, громко ударившись о брусчатку. Я вздрогнул. Видения прошлого, что, смешиваясь с приемом барбитуратов, иногда могли быть похожи на осязаемую реальность, отступили, а вот мой страх был мне спутником всюду. Постепенно я научился с этим жить, и страх стал фоновым и приглушенным, но когда действие препаратов ослаблялось, он, дикий, ничем не сдерживаемый, не имеющий ни источника, ни причины разрывал меня на части. Грудь сжал тугой обруч паники, стало трудно дышать. Всё, чего хотелось мне в такие моменты, это оказаться в стенах своего дома, возможно напиться до беспамятся, возможно принять чуть более безопасной дозы таблеток, чтобы больше никогда не чувствовать эти липкие щупальца моего спутника, чтобы уж наверняка. И навсегда. Стараясь не потерять опоры и не качнуться лицом в брусчатку, я медленно присел и поднял трость. Снова прикрыл глаза, надеясь придти в себя как можно скорее. Дорого одетый мужчина, беззащитно сидящий посреди ночной улицы французского квартала, довольно скверная картина. В лучшем случае я привлеку к своей персоне органы правопорядка. Данте распсихуется, если я влипну в такую историю. Когда вы с партнёром держите свой спикизи, последнее, что вам нужно — внимание полиции. Ну или, по крайней мере, внимание не вашей полиции. Если бы меня в этом ужасном состоянии и внезапном приступе паники обнаружил бы кто-то из тех, чьи карманы мы с прохвостом Лепораче щедро и стабильно пополняем, я был бы даже не против, чтобы мне помогли добраться до дома. Звуки до меня практически не долетали. В такие моменты вернуть себя в реальность было той ещё задачей. Я медленно коснулся пальцами холодной брусчатки, ощущая на кончиках шершавую поверхность камня и песок. Сжал в ладони ручку трости, отмечая, что она уже приняла на себя часть тепла моих рук, и, наконец, грудь стала подниматься и опускаться медленнее, а дыхание постепенно приходило в норму. Ослабил до боли стиснутые зубы, челюсть неприятно заныла. Могло быть и хуже, в некоторых, особенно сильных приступах, я прикусывал себе язык. Медленно поднявшись, с трудом восстановил равновесие и, пошатываясь, как и всякий ночной прохожий, побрёл к дому. Данте об этом знать не обязательно.

***

Я не мог сказать, что дома я чувствовал себя в полной безопасности. Меня мучила бессонница, иногда она переходила в галлюцинации, и стены, что должны дарить покой, становились настоящей клеткой. Мой сломанный разум успокаивался только в одном случае, но это было не место, а… В дверь сильно забарабанили, чуть не снося её с петель. — Эй, морж усатый! Открывай, я знаю, что ты дома! …человек. Так и не успев сделать спасительного глотка джина, я, тяжело наваливаясь на трость, пошёл к двери, пока безбашенный выродок Лепораче мне её не вынес. Прекрасно зная, что ожидать от рыжей бестии, предусмотрительно накинул на дверь цепочку прежде, чем её открыть. — Вечеринка?! — Данте широко улыбнулся, обнажая ряд белоснежных и ровных зубов. Люди периодически шарахались от этого оскала, репутация Данте шла впереди него, и любое, совершенно безобидное действие трактовалось как угроза. Мужчины с ним не выпивали, в азартных играх с ним тоже предпочитали не связываться, а женщин, работающих у нас в баре обходили по соседней улице, потому что положить глаз на кого-то из куколок Данте мог только тот, у кого лишний глаз, нос, жизнь. Даже безумцы понимали, что легенды о бессмертных жителях Нового Орлеана всего лишь легенды, а потому лучше лишний раз с психом Лепораче не пересекаться. — Не сегодня, Данте, топай обратно, я очень устал. Он потряс бутылкой в своих руках. — Мы сейчас всё исправим, прелесть, обещаю. — Ты совсем спятил?! — задал я риторический вопрос, — Ты в открытую шёл с полной бутылкой джина по улице?! Плут довольно ухмыльнулся, зная, что за этим последует, и нахально просунул ногу в приоткрытую дверь, чтобы я не смог её захлопнуть. — Это — крокодилья кожа, и если ты оставишь мне залом на туфлях дверью, то одним подзатыльником не отделаешься, — он знал, что я его пущу, он не дал мне ни шанса. — Обратно я пойду всё с той же бутылкой, ты правда хочешь, чтобы я во что-нибудь влип? Давай, Арчер, открой треклятую дверь, не заставляй меня в одиночестве тащиться обратно. В одиночестве. Однажды это просто случилось. Это был даже не пьяный эпизод, на который можно было бы переложить всю ответственность. Это был скорее порыв слабости и усталости, на тот момент я знал Лепораче чуть больше полугода, и слово «одиночество» всегда немного топило лёд в его бледно-голубых глазах. Проницательный взгляд дельца с первой встречи разглядел во мне сломанного человека, а потому мой партнёр и сам довольно быстро сбросил маски. Но лишь настолько, насколько сам счёл нужным. В этом был весь он. И каждое завихрение в этой бессовестной голове никому не понять. Одиночество в жизни Данте играло особую роль. Панический страх не быть одному швырял его едва ли не по всем постелям Нового Орлеана. Будучи натурой эксцентричной, нарциссической и, о боже помоги мне, эгоистичной, Данте искал внимание повсюду, бродя вечно голодным рыжим шакалом. И в какой-то момент нас всё-таки неминуемо притянуло. «Потёрлись травмами, бывает» — беззаботно отмахнулся Данте, когда мы курили сидя на кожаном диване нашего кабинета в баре. Лепораче и жил там, в том кабинете и на том диване. Меня тогда, помню, передернуло от этих слов. Только Данте с его обогащенной всякой пошлостью речью мог выдать что-то настолько отвратительное и настолько до боли точное. Это безразличие меня здорово ранило, но сам факт того, как он назвал наш секс, говорил о том, что он тоже понял, и тоже это почувствовал. И даже если мы оба делали вид, что не привязывались, мы уже были связаны. Сдавшись, я обреченно скинул цепочку с двери. — Какой хороший мальчик, — лис в своей привычной манере ущипнул меня за щеку, а я почувствовал знакомый зуд внутри, требовавший хотя бы разок врезать тростью нахалу по хребту. Данте, чувствуя себя свободно и по-хозяйски в моей гостиной, заметил, что у меня было налито и до него, и плеснул себе сухой джин в гранёный рокс. — Ты как всегда до неприличия невоспитан, — улыбнулся Данте, — начал без меня? Он подал мне рокс, и я лениво с ним чокнулся, чтобы уважить партнёра. — Птичка напела, что кто-то сегодня посреди улицы сидел. Постарайся не создавать нам проблем, — его голос был пропитан ядом и насмешкой, но я достаточно хорошо знал этого человека, чтобы не услышать в нём нотки беспокойства. — Ты опять ко мне кого-то приставил следить? Не надоело? Я вроде просил тебя, чтобы за мной по пятам не ходили твои люди? — раздражение смешивалось с облегчением, и я не знал, как на это реагировать. Я был там не один. И если бы мне угрожала опасность, человек, посланный Данте, скорее лишился собственной головы, нежели держал бы потом ответ перед своим начальником. Подставиться под пулю куда безболезненнее и милосерднее, чем расстроить Лепораче. Вот так этот человек жонглировал страхами. И пока тонкая ткань белоснежных брюк прекрасно выдавала очертания старенького и многое повидавшего кастета, который вгонял всех в суеверный ужас, я чувствовал, как мои плечи расслабленно опускаются. Рядом с ним спокойно, даже без него может быть спокойно, потому что Данте, как оказалось, давно обложил меня соглядатаями. Все страхи сегодняшнего дня постепенно отступали, алкоголь снова приносил удовольствие, а кожа теперь ощутила приятное тепло от камина. — Однажды, прелесть, ты привыкнешь, что в этом городе ничто не проходит мимо меня, — он сделал крупный глоток и довольно причмокнул. — Люблю пить в хорошей компании. — Не нашел в чьей постели кинуть кости на сегодня? — я скептически выгнул бровь, сам не зная, чего от него жду. — Нет, я соскучился, — Данте рассмеялся, а у меня в груди что-то болезненно заныло. Ни одно его слово нельзя воспринимать всерьёз. И уж тем более подпускать близко к сердцу. Он любил этот трюк. «— Эй, gattina, хочешь посмотреть, как я накормил телом твоего говнюка бывшего здоровенного аллигатора на болоте?» И пока очередная, совершенно очарованная им «кошечка» наигранно хихикает, водя тонкими пальцами по его шее, после чего они ещё долго будет пахнуть сладким одеколоном, уж я то знаю, её обидчик на самом деле кормит собой аллигатора. Когда Данте говорит «я соскучился», это может значить что угодно. «Мне скучно». «Мне нужен собутыльник». «У меня затекла задница от офисного дивана». «Если ты, морж усатый, склеишь ласты, я надорвусь держать бизнес в одиночку». Или, что реже, и возможно, это я уже сам себе придумал: «Я беспокоюсь». «Я не хочу оставаться один». «Ты мне дорог». «Я хочу тебя». Гадать можно было до бесконечности. Я давно перестал этим заниматься. Чтобы это между нами ни было, оно длится уже довольно долго, однажды я научусь говорить на его языке. — Что ж, можешь остаться, — я пожал плечами, — тебе, конечно, приглашение не нужно, но оно у тебя есть. — Ты неисправим. Кто же прогоняет гостя, что пришёл с бутылкой? — он опустил рокс на один из подлокотников кресла и потянулся к лацканам моего халата. — Тебе не идёт образ молодой кокетки, запахнись, мой дорогой, не заставляй гостя краснеть. Я рассмеялся и перехватил руку, которая будто бы случайно касалась моей голой груди. Хитрый лис. Можно подумать, есть хоть что-то, способное заставить Лепораче покраснеть. Обольстительная улыбка вмиг слетела с лица партнёра. — Сколько ты сегодня уже выпил? — Что? — сбитый с толку от такой резкой перемены настроения, я не сразу заметил, что моя рука, сжимающая тёплые пальцы Данте, дрожит. Я знал, что выпил сегодня больше, чем мне назначил врач, но вечером я просто не мог справиться со своими тревогами, а побочные действия барбитуратов давно стали такими же фоновыми, как и мой страх. Но педант Данте подмечал каждую мелочь. Я замолчал. Оправдываться перед молодым нахалом не хотелось, но лгать ему было бессмысленно. — Сегодня, пока сидел один посреди улицы, что ты видел, Генри?— тихо спросил Данте. Он не ждал ответа, знал, что я замкнусь, но спросил, для того чтобы я услышал его голос. Чтобы этот голос вытолкнул меня из той темноты, в которой я утонул сегодня вечером. Мой взгляд сам метнулся к окну. На секунду что-то мелькнуло в этой темноте. Силуэт, может быть, просто отблеск газового фонаря или моё собственное лицо в отражении, но сердце тут же пропустило удар. Данте нахмурился, он знал, что за окном никого нет, но видел мой немигающий, прикованный к темноте взгляд и, мягко улыбнувшись, пошёл проверить. Наигранно вгляделся в пустующую улицу, весело хмыкнул и одним резким движением задвинул шторы. Страх, сковавший меня на эти бесконечно долгие пару минут, снова ослабил свои цепкие пальцы на моём горле. — Никого, Арчер, слышишь? Там никого, только наши демоны, успокойся, — Данте положил руку мне на плечо, он больше не улыбался, из голоса пропали нотки флирта и самодовольства, а между бровями пролегла глубокая хмурая морщинка. Данте был так молод и настолько сильно запрятан за своим сверкающим лоском, что настоящего его не знал и не видел практически никто. Я хотел разглядеть, хотел узнать его ближе, но никогда не решался спросить открыто, а сам он никогда бы не решился рассказать. Он ценил статус, выгоду и в человеческие привязанности не верил, зато из детства знал, что от обузы избавляются очень быстро, а потому никогда бы не позволил себе переложить на меня хоть часть своей боли. Наверно, будь мы нормальными людьми, мы бы давно уже поговорили и закончили этот фарс, расставив нужные точки в наших отношениях, которые… слегка запутались. Но я боялся этого разговора. Не знал, какая конкретно точка нужна самому Лепораче. Я не готов был его отпустить. Когда мы встретились, я быстро понял, что всё станет сложным, и пытался этого не допустить, теперь же я боялся, что всё кончится, стоит нам лишь раз коснуться этого разговора. А Данте, как бы не относился к этой ситуации, панически боялся остаться один и тоже никогда не стал бы расшатывать эту лодку. Поэтому мы просто плыли по течению. Два идиота, которые за собственными страхами не видят сути. — В следующий раз, когда по твою душу явится весь этот балаган, просто позови меня, друг мой, — Данте провел кончиком носа по моей шее. Никакой игры, просто жест поддержки, который так редко можно было украсть у человека, состоящего из выдуманных образов. — И давай договоримся, больше ты в одиночку после работы домой не ходишь, мне не составит труда тебя проводить. А вот искать нового партнёра будет проблематично. Я фыркнул. — Ты под этим предлогом ко мне так и переедешь. Рука Данте на моём плече напряглась. Вот чёрт. Эту хрупкую конструкцию лучше не трогать. — Слишком много заботы от человека, который кичится тем, что ему никто не нужен, — я попробовал увести разговор в сторону, щедро сдобрив реплику сарказмом. Кажется, я услышал, как он облегченно выдохнул. — У всех свои маленькие зависимости, прелесть, — он по-лисьи сощурился и улыбнулся, — не тебе меня ругать за мои. С тех пор, как мы познакомились, ты стал в полтора раза больше принимать этой дряни. Я едва сдержал улыбку, для человека, который слишком рациональный, чтобы верить в любовь, он слишком хорошо знал все мои препараты, дозировки и даже время приёма лекарств. — Зависимость безопаснее искренней привязанности, — не замечая, продолжил Данте, делая ещё один крупный глоток джина. — Её хотя бы можно отмерять и принимать дозированно. Мне важно твоё благополучие, синдром отмены, особенно сейчас, когда наши дела идут в гору, мне не нужен. Я очень ценю.. удобство наших деловых отношений. На сердце стало легче, оказывается, точки были давно расставлены. Пожалуй, это было самое близкое из того, что люди подразумевают, когда говорят о любви. Ещё более щедрых слов из Данте не вытянуть. — А я очень ценю…стабильность, — ответил я в тон размышлениям партнёра. — Именно поэтому наше партнёрство столь успешное, — Данте перехватил рокс с джином до того, как тот снова оказался в моих пальцах. — И именно поэтому, ты идёшь спать. Прости, pulcino, но сегодня ты выглядишь даже старше своих двухсот лет. Я рассмеялся и легонько стукнул его тростью по бедру, на секунду теряя из-за этого равновесие. Он тут же подхватил меня под руку, давая мне возможность опереться. — Ммм… — Лепораче сделал вид, что морщится от боли, — обожаю этот синяк, он всегда со мной. Одна его рука переместилась мне на талию, и я почувствовал, как равновесие восстанавливалось. Трость почти не касалась пола, но тело чувствовало себя увереннее. Руки Данте крепко прижимали меня к себе, в какой-то момент я стал доверять ему больше, чем собственным ногам. Он — моя точка опоры, и пока я стоял вот так, я чувствовал себя вполне устойчивым. Стабильным. — Ты такая рыжая зараза, — я зарылся лицом в его волосы, закрывая глаза и растворяясь в запахе любимого приторного одеколона. — О, да. Я знаю, что ты в восторге. Эти шпильки могли продолжаться до бесконечности, но заканчивались всегда одинаково.

***

Ублюдок храпел как медведь. В какой-то момент меня снова это выдернуло из сна, я устало рассмеялся и повернулся к спящему Данте. У всех свои маленькие зависимости, я же был зависим от этого уязвимого спящего лица. Только во сне с язвительного засранца слетала маска вечной заносчивости. Только во сне она менялась с личины плутоватого и опасного дьявола на лик непогрешимого ангела. Такого противоречивого человека мог породить только Новый Орлеан. Рыжие волосы разметались по подушке, и я уже знал, что на наволочках останутся пятна от геля, которым он их укладывает. У Данте была удивительная способность заполнять собой всё пространство, даже сейчас, в спальне, пахло только им, будто меня здесь и не существовало. Табаком, потом, джином и этим его вечным одеколоном, который я никогда бы ни с чем не спутал. Нежно провел пальцами по носу с горбинкой, улыбнулся, когда он во сне сморщился, собирая все свои веснушки вместе. Я прижался губами к острому веснушчатому плечу. У человека больше двухсот костей, интересно, есть ли у Данте хоть одна, что он не сломал за свою безумную жизнь? Я знал, что безымянный палец на левой руке у него искривлён, и что он прячет дефект крупным золотым перстнем. Знал, что у него разные уши, потому что одно из них тоже было сломано, знал, что он храпит из-за сломанной в носу перегородки. С точностью знал, где на правом бедре на бледно-молочной коже располагался небольшой синяк, который почти никогда не сходил. Иногда мы вели себя как дети, Данте провоцировал, а я охотно вёлся на все его уловки, зная, какой игривый блеск в его глазах зажигался на каждый этот не серьезный удар тростью. Но даже с учетом того, что я мог в голове составить идеально точную карту его тела, состоящую из родинок, веснушек и старых шрамов, я не знал его самого. И это казалось мне ужасно несправедливым, потому что с момента нашего знакомства я вложил в эти грубые руки свою жизнь. Не велика драгоценность, прямо скажем, но всё-таки очень хотелось доверия в ответ. Бледная, почти прозрачная кожа на шее пульсировала, а кадык периодически соблазнительно перекатывался, и я едва сдерживал себя, чтобы не начать покрывать теплую кожу поцелуями и снова его не разбудить. В конце концов, хотя бы пару часов поспать этой ночью нам всё-таки следовало. Воздух в комнате казался душным и липким. С каждым вздохом в нос попадало что-то сладковато–металлическое, и от ощущения этого запаха грудь рефлекторно сжималась. С улицы слышались звуки джаза, он был спешным, сбивчивым, а труба захлебывалась и пропадала, так звук становился мучительной, тревожной какофонией, что резала уши. Я проснулся проверить, что происходит, но обнаружил, что тело практически неподвижно. Сквозь щель в шторах проникал свет фонаря, и тень, что тянулась по всей спальне от балясин, казалась живой. Запах крови стал ещё более ощутимым, я все не мог понять его источник, тело не слушалось, и меня это здорово напугало. Я хотел позвать Данте, наверно, это очередная побочка, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Наконец, мой взгляд упёрся в зеркало в углу комнаты, Данте неподвижно лежал рядом и даже не храпел, оно и к лучшему, возможно, так разбудить его будет легче. Я попытался вздохнуть и снова его позвать, но меня не слушался даже собственный язык. Лихорадочно соображая, как привлечь его внимание и попросить о помощи, я вгляделся в наше отражение. И только теперь заметил, насколько неподвижна была фигура рядом со мной. По телу пробежали неприятные мурашки, просто показалось, как и всегда. Я зажмурился, в надежде отогнать сонный морок. Но стало только хуже, теперь, когда я окончательно проснулся, ко мне вернулись ощущения, и я с ужасом осознал, что прижимающаяся ко мне голая грудь холодная и бездыханная. Из глаз потекли слезы, моё тело по-прежнему игнорировало все сигналы, пока я, внутри своего разума, бился в агонии. Мне хотелось звать на помощь, хотелось встряхнуть бездыханного Данте, чтобы убедиться, что это всего лишь мои очередные видения, хотелось услышать, как тот снова захрапит и перевернется на другой бок, но ничего из этого не происходило. Я не мог оторвать взгляда от головы Данте, прижатой к моему плечу, в свете газового фонаря ярко-рыжие волосы теперь отливали медью. Нестройный джаз замолчал. Запах крови стал резче. Тело будто лежало в холодной вязкой луже, и я уговаривал себя не думать, почему волосы на голове Данте слиплись и потемнели, но моё собственное тело было липким. В отражении зеркала вдруг дрогнула улыбка на застывшем маской лице Данте, в это же мгновение в тело вернулась чувствительность, будто кто-то разом срезал связывающие меня веревки. Я обернулся к нему, обхватил ладонями его лицо, ища повреждения, но сразу же встретился с мёртвыми стеклянными глазами и застывшей навсегда улыбкой. Я всё смотрел и смотрел в эти глаза, не в силах поверить, что это происходит на самом деле, а между моими пальцами, лихорадочно поглаживающими скулы Данте, стекала кровь из пробитого черепа моего единственного самого близкого человека. — Эй, Арчер! Твою мать, Генри! Проснись давай! И так не спамши всю ночь, ещё тут твоего очередного карнавала призраков не хватало! Я почувствовал, как Данте меня встряхнул, но ужас сковал так крепко, и на то, чтобы вырваться из безумного сна не было никаких сил. По щекам текли слёзы, а реальность очень медленно укоренялась в сознании. — Ну же, pulcino, я здесь, — приправленный ядом и недовольством голос теперь поплыл по коже солнечным теплом, шею, скулы и веки стали покрывать торопливые, беспокойные поцелуи. — Открой глаза, тебе всё показалось, просто дурной сон, — его губы коснулись моих, и я притянул его к себе, прижимаясь к нему как глотку воздуха. Данте облегченно выдохнул в поцелуй, перестали трястись его собственные ладони, до побелевших костяшек вцепившиеся в мои плечи. Когда одного из нас скидывало на дно, второго сразу же подбрасывало на старых, не заживающих ранах и страхах, что едва покрывались коркой. В вытаскивании друг друга из тьмы мы находили собственное успокоение. Никогда мы не поймем, что это. Любовь или эгоизм? Но я думаю, мы давно уже решили, что ответ на этот вопрос нам не так уж и важен. Ленивый поцелуй затянулся, тело снова почувствовало тепло прикосновений и меня, наконец, перестало колотить. — Ты храпишь, как треклятый медведь, спать просто невозможно, — отшутился я, стараясь незаметно стереть оставшиеся на щеках слёзы. — Ой, и тебе доброго утра, моя прелесть. Твои ночные призраки-визитёры, знаешь ли, тоже хорошему сну не способствуют, я же не жалуюсь. — Я не верю в призраков, — отмахнулся я, но не удержался и снова прижался губами к его плечу. К теплому плечу. Всего лишь сон. Данте весело хохотнул. — Очень зря. Мы живем в городе, где мертвецы ближе чем соседи. Твои призраки всё ещё живые, так просто тебя это всё не отпустит. — Удивительно слышать зерно рациональности в твоих речах, обычно ты все проблемы решаешь джином и сексом. Данте снова рассмеялся, заключил меня в крепкие объятия и прижался теплой грудью к моей спине. — Просто за мной мои призраки сегодня ещё не являлись, иначе я бы тоже уже рыдал как младенец. — Я не… — Спи, pulcino. До того, как ввалиться к тебе, мы с Сарой опустошили половину бара. Я устал, меня мучает похмелье, и на задушевные беседы у меня нет сил. Но ты все равно здесь, со мной. — И я никуда не уйду, — словно отвечая на мою мысль, выдохнул мне в затылок Данте. Призраки прошлого за Лепораче не являлись, потому что если он и рубил, то делал это всегда с плеча. Но пока мы с моими страхами существовали отдельно, страхи Данте жили у него под кожей, были не просто гостями, а частью его личности и характера. В том, как он говорил, что за ним ещё не являлись, была не только тонна облегчения, но и сквозившая в голосе печаль. Возможно, в его прошлом был кто-то, кого он не хотел забывать. Но так же там были бесконечное одиночество, голод и бродяжничество брошенного ребёнка. Одному Богу известно, что пришлось пережить Данте в детстве и отрочестве, что сделало его тем, кто он есть. Он отсёк всё, но от себя не уйти, и мы оба это знали лучше всех. — Эй, плут… — Ммм? — его голос был сонный, но рука, обхватившая меня поперек груди, при этом не ослабевала. — Тебе не надоел наш кабинет? Может, переберешься ко мне? Он замер, кажется, даже дышать перестал. Я хмыкнул. — Успокойся, это всего лишь маленькая зависимость, ничего более я тебе не предлагаю. Но если тебе так нравится неудобное спальное место, и ты балдеешь от того кожаного дивана, то я могу предложить тебе коврик в прихожей. Ответа не последовало. Вместо него раздался привычный медвежий храп. Вот ведь хитрый стервец.

***

Крутая винтовая лестница, запах табака, который никогда уже не выветрится из этих стен, пайетки и блёстки, осыпавшиеся с платьев и втоптанные в безумных танцах в стыки паркета, который невозможно отмыть, и поэтому, куда бы не падал взгляд, до него добирался блеск ночной и тайной жизни. Я посмотрел на время, знал, что Данте появится с минуты на минуту. Добавил немного коньяка в кофе, мои старые привычки дают о себе знать, хотя из-за нагрузки на сердце себя я такими мелочами уже не радовал. Каблуки его ботинок я услышал ещё с лестницы. Как по часам, Данте только кажется чистым хаосом, но на самом деле его педантичности завидовал даже я. — Ты даже меня не разбудил! — Твой кофе, — пододвинул к нему чашку, — я знаю, что раньше обеда будить тебя пустая трата времени. И, в конечном итоге, ты уже всё равно пришел сам. — Я дома выпил. У меня дома. Но мне так нравилось, как это звучит. Данте принюхался к чашке и хитро улыбнулся. — Хотя, думаю, ещё чашечка мне не повредит. Не сразу бросалось в глаза, но если присмотреться, Данте выглядел немного помятым, хотя едва ли это способен заметить хоть кто-то, кроме меня. Он был невыспавшимся и, кажется, про похмелье не соврал. Буйная рыжая прядь выбилась из тщательно уложенной причёски, и это говорило само за себя, потому что у Данте на волосы был особый пунктик. — Я думал, ты сегодня останешься дома. Тебе лучше? — Кассовая книга сама себя не посчитает. И пока преданная своему делу полиция не ободрала нас как липку, я хочу увести часть денег в серую зону. Данте фыркнул. — Я не секунды в тебе не сомневался. Я отмахнулся и направился в кабинет, по пути случайно мазнув взглядом по зеркальной поверхности барных полок. Воспоминание о ночном кошмаре заставило меня испуганно замереть. Лепораче тут же уловил перемену моего настроения. — Эй, Генри, — он одним глотком допил свой кофе и спрыгнул с барного стула, — давай–ка я приведу тебя в порядок, старина. Его пальцы ласково заскользили по шее, расслабляя напряженные мышцы и прогоняя непрошенные тревожные мысли. Прошлись по небрежному узлу наспех завязанного галстука, сегодня утром я был слишком напуган, чтобы лишний раз смотреть в зеркало, поправили воротник рубашки, смахнули несуществующую пылинку с плеча. — Вот так. Совсем другое дело, — его голос прозвучал так заботливо и нежно, что ко мне, внезапно, подкатили слёзы. — И как? Мы выглядим как два человека, которые в полном порядке? Нет. Я не в порядке, и он тоже. И никогда уже не будем. — Ты, прелесть, вообще выглядишь на все двести. Я рассмеялся и тихонько хлопнул его тростью по бедру, теряя равновесие и снова оказываясь в таких привычных мне объятьях. Мы любили эту игру. Из антикварной лавки над нами послышался намеренно громкий голос продавца. — Вы ищите что-то конкретное, мисс? — Мне нужны куклы. — Это у нас всегда в наличии. Вас интересуют фарфоровые, тряпичные, деревянные? — Стеклянные. Из грязного стекла. Данте слегка отстранился от меня. — Что-то первые птички сегодня рано. Ну что, готов ещё к одному дню привычного хаоса? Я выпустил его из объятий и снова опёрся на трость. — Ещё один день. Доверия и невысказанных слов любви во всех этих бессмысленных диалогах было куда больше, чем кто либо мог бы увидеть. Однажды мы просто сделали один общий шаг, и с тех пор не останавливались день за днем. — Придержи для меня коврик в прихожей. Я вскинул бровь, а Датне рассмеялся. — Ты же подаришь мне один из своих sfacciato халатов, pulcino… ты ведь знаешь, как я их люблю. Я почувствовал, как шею стал кусать румянец. — Иди к чёрту! — Я с ним на короткой ноге, — Данте приподнял пальцами мой подбородок и ободряюще улыбнулся. — Никто не знает, что стеклянные куклы сломаны, мы успешны, мой дорогой, и мы есть друг у друга, а больше ничто не имеет значения. Ну, кроме джаза и выпивки, разумеется. На лестнице послышался очередной стук каблуков. Первые посетители сегодня явились даже раньше музыкантов и официантов. Вечер пятницы обещает аншлаг. Мой партнёр снова преобразился до неузнаваемости, встречая первых гостей. Глядя на то, как девушки заливались краской, я думал лишь о том, что приличная часть наших постоянных гостей держится именно на Данте. Он сыпал весьма вульгарными комплиментами, хищно улыбался и безвкусным, выверенным до миллиметра движением зачесывал рыжие бесноватые волосы пальцами. И дымы это безумно любили. Я сам это всё безумно любил. Но, на удивление, никогда не испытывал ревности. Наверно, я знал его больше, чем думал. У всех свои маленькие зависимости. Данте зависим от внимания и одобрения, ему просто нужно пережить ещё один день. Как и мне. Он всё равно вернется ко мне. Всегда возвращался. Домой. Туда, где стены, подобно табаку, пропитались совместными воспоминаниями, туда, где подобно осыпающимся пайетками в стыках паркета, ярким блеском сгорают совместные ночи, туда, где страхи и травмы не имеют значения. Только джаз и свобода.