Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Поезд в Питер отходил рано утром, и на вокзале царил предотъездной хаос, знакомый до тошноты. Родители, пытающиеся впихнуть в рюкзаки детям последние бутерброды, взволнованные классные руководители, пересчитывающие свои стада, и гул десятков голосов, сливавшийся в один сплошной шум. Я стоял в стороне, засунув руки в карманы джинс, и наблюдал за этой суетой с чувством легкого отрешения. После вчерашнего вечера, прошедшего под аккомпанемент маминого бесконечного инструктажа на тему «как не угробить себя и репутацию семьи в культурной столице», мне хотелось поскорее оказаться в поезде и забыться. Борис, размахивая какой-то палкой-селфи, уже вовсю снимал наш «эпичный отъезд» для своего канала.Я же искал глазами один единственный силуэт. И нашел. Света, окруженная своими новыми подружками-одноклассницами, что-то оживленно рассказывала, жестикулируя. Наконец, прозвучала последняя команда, и наша нестройная толпа повалила в вагоны. Я втиснулся в купе, закинул рюкзак на верхнюю полку и прилип к окну. За стеклом медленно поплыли назад знакомые пейзажи, дома, гаражи. Поезд набирал ход, увозя меня от привычной рутины, родительских упреков и самого себя — вчерашнего. Впереди была неделя в незнакомом городе, и впервые за долгое время это не вызывало у меня внутреннего протеста. Наоборот, внутри зашевелилось что-то похожее на предвкушение. Петербург встретил нас тем самым пронзительным, ветреным осенним холодом, от которого щиплет щёки и нос, а дыхание превращается в маленькие облачка пара. Воздух был влажным и свежим, пахнущим мокрым асфальтом, прохладной Невой и едва уловимым дымком из трубы какого-то далёкого корабля. Мы с классом, наконец-то, добрались до этой долгожданной поездки. После вчерашних изматывающих разборок с мамой, которая, кажется, до сих пор считает, что я поеду в Питер исключительно для того, чтобы устраивать гонки на паровозах или вскрывать чьи-нибудь сейфы, было странно и немного нереально оказаться здесь, в этой величественной каменной сказке. Город – просто огонь. Не то чтобы я был фанатом архитектуры или истории, но здесь всё другое, не такое, как дома. Высоченные дома с подворотнями-ущельями, бесчисленные мосты через каждые сто метров, и эта вечная, почти осязаемая серая дымка, которая делала золотые купола и острые шпили ещё ярче и загадочнее. Они будто горели изнутри собственным холодным огнём, даже в этот пасмурный, бессолнечный день. Первым пунктом нашей программы стал Исаакиевский собор. Внутри, конечно, было нереально красиво и богато. Позолота, сверкающая в свете люстр, разноцветный мрамор, гигантские малахитовые колонны, а под самым куполом – такой грандиозный простор, что от этой мощи и величия слегка кружилась голова. Но вся эта потрясающая красота немного смазалась тем, что внутри стояла невероятная давка, сравнимая разве что с метро в час пик. Туристы со всех уголков планеты толкались, щёлкали фотографии на свои айфоны, громко переговаривались на десятках разных языков. Я хотел просто постоять в сторонке, впитать эту гнетущую и возвышенную атмосферу, почувствовать что-то вечное, а вместо этого только и думал, как бы не наступить кому-нибудь на ногу и не попасть в кадр японским туристам. Отдохнуть душой и сердцем в такой обстановке не получилось – проверено на собственном опыте. После собора наша учительница по истории, Анна Викторовна, женщина, помешанная на всём «мрачном и таинственном», с торжествующим видом заявила, что ведёт нас в бывшую тюрьму «Кресты». Я, если честно, немного ахренел от такой программы. Тюрьма? Это вообще куда? На экскурсию? Но оказалось, что это сейчас не действующий изолятор, а типа музей. Мрачное, конечно, место. Высокие кирпичные стены, покрытые копотью и временем, массивные решётки на окнах, внутри – холодные, голые камеры с деревянными нарами и зачитанные до дыр, трагические надписи на стенах, оставленные бывшими заключёнными. Настроение после посещения стало какое-то придавленное, тоскливое. И тут, как назло, прямо в самом эпицентре этой тюремной гнетущей атмосферы, у меня в кармане завибрировал телефон. Звонила мама. — Макс, ты где? Что-то у тебя на фоне шумно, — прозвучал её встревоженный голос. А вокруг наша ватага школьников гоготала, и их смех гулко разносился по каменному коридору, отражаясь эхом. Я, недолго думая, брякнул первое, что пришло в голову, стараясь перекричать общий гам: — В тюрьме! И в этот самый момент, будто сама судьба решила надо мной жестоко подшутить, связь начала пропадать. Сеть легла. Пропал звук, а через секунду и связь вовсе оборвалась. Я только и успел услышать её обрывающийся, полный ужаса возглас: «В ЧЕЕЕМ?!». Прошло минут пять, пока я, наконец, выбрался на улицу, глотнул холодного свежего воздуха и поймал шаткий сигнал. Телефон тут же затрещал как сумасшедший, разрываясь от десятка пропущенных вызовов. Я перезвонил. То, что я услышал в трубку… Мама была на грани истерики. Таких душераздирающих криков и слёз в свой адрес я давно не слышал. За те минуты, что связь отсутствовала, она успела нарисовать в своём воображении картину, как её единственного сына, который в Питере всего сутки, уже посадили в настоящую камеру предварительного заключения. Чувствую, по приезду домой мне мало не покажется. Получу по полной программе. Ну, короче, по первое число. И не только. Едва я судорожно сглотнул и перевёл дух после этого тяжёлого звонка, как телефон снова залился звонкой трелью. На этот раз звонила сестра. — Максимочка, привет! — на том конце трубки прозвучал тонкий, такой родной и беззаботный голосок. — Ты как? Я уже соскучилась! У меня сразу, будто по мановению волшебной палочки, на душе потеплело и стало спокойнее. — Привет, радость моя, — ответил я, и сам почувствовал, как по лицу расползается глупая улыбка. — Всё у меня отлично. Сейчас домой, в гостиницу, идём. А ты как, малыш? — Всё хорошо! Я сегодня пятёрку по русскому получила! — с гордостью выпалила она, и в её голосе звенела настоящая победа. — Умница ты моя! Молодец! Я тобой горжусь! — я искренне за неё порадовался. Она у меня такая умничка, светлая голова. — Ну ладно, Максик, я тогда пошла уроки делать, а то мама потом будет ругаться. — Хорошо, давай. Целую, солнышко моё. Будь умницей. Я повесил трубку с тёплым, светлым чувством внутри. Обожаю эту малышку, она одна стоит целого полка психотерапевтов. Стоило мне убрать телефон в карман, как откуда ни возьмись, из-за спины, появилась Света. Она смотрела на меня каким-то странным, прищуренным, изучающим взглядом, скрестив руки на груди. — Девушка твоя звонила? — спросила она, и в её ровном, вроде бы спокойном голосе проскользнула лёгкая, едва уловимая, но острая колкость. — Кто? — я не понял сначала, а потом до меня медленно начало доходить. Её взгляд был… ревнивым? Неужели? — А, нет, это сестра, младшая. Лицо Светы моментально изменилось, будто кто-то провёл по нему мягкой кистью, смывая напряжение. Все черты смягчились, а в её синих глазах вновь появился тот самый добрый, открытый и тёплый взгляд, который я начал узнавать. — А, — протянула она, и уголки её губ дрогнули в лёгкой, смущённой улыбке. — У вас такие… милые отношения. — Да, — кивнул я, глядя на неё и чувствуя, как сам успокаиваюсь. — Я её безумно люблю. Она у меня самая лучшая. Она что, правда меня ревновала? Вот это поворот. Интересно, очень интересно.