Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Тётя Нина приехала через полчаса — стремительно, как ураган, ворвавшись в мой кошмар. Увидев её взлохмаченные волосы, растерянное лицо и испуганные, но полные решимости глаза в дверном проёме, я готов был расплакаться от облегчения. Она сразу начала что-то горячо доказывать капитану, её голос, обычно такой мягкий, теперь звенел металлической ноткой, но система уже закрутила свои шестерёнки. Меня, несмотря на её протесты, отвели в «обезьянник» — камеру предварительного заключения. Внутри пахло едкой хлоркой, перегаром, потом и чем-то ещё — густым, приторным запахом безысходности и страха, который, казалось, исходил от самых стен. В камере сидели трое: вечно бормочущий себе под нос бомж в пропитанной грязью одежде и две девушки, по виду — типичные «ночные бабочки». Они с интересом разглядывали меня, нового обитателя этого ада. — Малыш, за что тебя утянули? — хриплым, прокуренным голосом спросила одна из них, девушка с яркой, но облезшей помадой на губах. Я, с трудом присаживаясь на жёсткую, холодную лавку, прикреплённую к стене, коротко, скомкано, выдохнул свою историю: про школу, про нападение, про самооборону, про того человека... Они слушали, не перебивая, широко раскрыв глаза. — Да ты, выходит, герой, — выдохнула вторая, помоложе, качая головой. — А менты, как водится, на самого слабого и честного всё и вешают. У них система такая. Слабым я себя и чувствовал — до самого нутра, до костей. Папа приезжал на свидание, говорил сквозь стекло, что всё уладит, наймет хорошего адвоката, но следователь, фанатичный мужчина с пустыми, как у куклы, глазами, был непреклонен. Меня вызывали на допросы, иногда по нескольку раз на дню. Давили психологически, часами гоняя по кругу одни и те же вопросы. Требовали признательные показания. Я отбивался, как мог, цепляясь за обрывки знаний о правах, почерпнутых из интернета. За одну такую попытку поумничать двое «горе-работяг» в форме отвели меня в глухой, безлюдный коридор и «побеседовали» резиновыми дубинками. Я всегда думал, что так бывает только в голливудских боевиках или в страшных рассказах. Оказалось — нет, всё по-настоящему. После этой «беседы» болело всё тело, а сломанный нос дышал кровью и отзывался тупой болью при каждом движении. Я лежал на голых нарах в камере с двумя пацанами, уже отсидевшими в колонии для несовершеннолетних, и думал, что здесь, в этой серой яме, мне и сгинуть. — Тебе, по-любому, тут гнить, — безжалостно, как приговор, констатировал один из них, узкоплечий парень со шрамом на щеке, узнав мою статью. — С убийством, братан, не выкрутишься. Система тебя пережуёт. Я уже почти в это поверил. Прошло три недели, а может, уже месяц. В камере без окон я сбился со счёта дней. Надежда, та самая, что горела внутри после приезда тёти Нины, таяла с каждым днём, как кусочек льда на горячей плите. И вот однажды утром, если это вообще было утро, дверь камеры с привычным металлическим лязгом открылась. Дежурный, не глядя на меня, бросил: — Собирайся, Брагин. Выходи. — Что, опять к следователю? — я морально готовился к новым унижениям и, возможно, побоям, вставая с нар. — Нет. На свободу. Пошёл отсюда. Быстро. Я не поверил. Стоял как вкопанный, ожидая подвоха, жестокой шутки. Мне казалось, это какая-то новая, изощрённая пытка — дать надежду и снова забрать. Но меня просто вытолкали в коридор, вернули личные вещи — телефон, ключи, потрёпанный бумажник — и буквально выпроводили за дверь участка. Свежий, прохладный уличный воздух ударил в голову, словно крепкий спирт. Я стоял на сером асфальте, жмурясь от непривычно яркого солнечного света, и не мог поверить, что это не сон. И тогда я увидел их. Мама и папа. Они стояли у старой отцовской машины и, заметив меня, бросились навстречу. — Максимка! — мама вцепилась в меня так сильно, будто боялась, что меня сию же секунду снова отнимут, утащат обратно в тот кошмар. Я обнял её, уткнувшись лицом в её знакомое, пахнущее домашним уютом плечо, и на несколько секунд забыл, что я «крутой парень», «отважный защитник». В тот миг я был просто сыном, который очень сильно испугался и, наконец, вернулся домой. — Привет, — я вытер лицо рукавом старой куртки и посмотрел на отца. Он окинул меня быстрым, опытным взглядом, заметил свежие синяки, неестественную форму носа, и его обычно твёрдое, уверенное лицо исказилось от немой боли и ярости. — Всё нормально, — соврал я, стараясь говорить как можно спокойнее. О том, что, возможно, треснуто ребро, я молчал. И тут мой взгляд упал на Свету. Она стояла чуть поодаль, такая невероятно красивая, чистая и потому немного чуждая на фоне этого грязного, серого полицейского участка. Я медленно подошёл к ней, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Привет, — сказала она тихо, почти шёпотом, и взяла меня за руку. Её пальцы были холодными и немного дрожали. — Привет. И вдруг она вся сжалась и прижалась ко мне, обняла так же сильно и отчаянно, как до этого мама. Всё её тело дрожало мелкой, непроизвольной дрожью. Мы стояли посреди тротуара, не говоря ни слова, и мне казалось, что время остановилось. Потом она слегка отстранилась, и наши лбы тихо соприкоснулись. Я смотрел в её синие, полные слёз глаза и видел в них всё — и страх, и боль, и усталость, и огромное, всепоглощающее облегчение. И я поцеловал её. Просто потому, что иначе не мог, не было других слов. Нежно, несмело, касаясь её губ своими потрескавшимися губами. И она ответила. Это был короткий, но бесконечно долгий поцелуй, в котором растворилась вся прошедшая мука, весь ужас и все липкие страхи последних недель. Нас отвлек отец, подошедший ближе: — Макс, прости, экстренный вызов... — он с виноватым видом показал на замигавший телефон. — ДТП на выезде из города, серьёзное... — Езжайте, — перебил я его, кивая. — Я всё понимаю. Я... я в порядке. Они уехали, а я остался стоять на тротуаре со Светой, всё ещё крепко держа её за руку, боясь, что если отпущу, всё окажется сном. — Ну что... — голос мой сорвался. — Что будем делать? — Не знаю, — честно ответила она, глядя на меня своими огромными глазами. — Пошли ко мне? — предложил я. — Мне нужно... прийти в себя. Принять душ, переодеться... Может, фильм какой посмотрим? Просто посидим. Она молча кивнула: — Пошли. И мы пошли. Медленно, не спеша, сплетёнными пальцами. Прочь от этого ада, от серых стен и безразличных глаз. В неизвестность, которая пугала, но в которую мы теперь шли вместе.