Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Выпускной. Это слово у всех должно ассоциироваться с чем-то светлым, радостным, полным надежд. У меня же оно ассоциировалось с одним сплошным нервным тиком. Актовый зал, который за девять лет учебы я возненавидел всеми фибрами души, сегодня преобразился до неузнаваемости. Гирлянды, шары, надувные арки — всё кричало о «празднике», но пахло при этом всё тем же — пылью, старым бархатом и дешёвым дезодорантом. Я стоял возле стены, вжимаясь в неё плечами, в своём новом, дурацком костюме, который мама выбрала со словами: «Сынок, ты же хочешь выглядеть солидно». Чёрт, да я бы с большим удовольствием надел свои потрёпанные джинсы и худи. Но нет, надо «соответствовать». Зал гудел. Девчонки в блестящих платьях порхали как мотыльки, пацаны, краснея, жались по углам в неудобных пиджаках. В центре, под медленные звуки какого-то бесконечного вальса, кружились пары. Мои глаза искали только одного человека. Свету. И вот она. В голубом платье, которое делало её глаза ещё светлее. Стоила с подругами, смеялась, поправляла прядь волос. Сердце ушло в пятки, а потом рванулось обратно, в горло, принявшись отбивать там сумасшедшую дробь. План, который нашептала Ксюша, казался сейчас верхом идиотизма. Пригласить её на танец? При всех? И признаться? Да я скорее готов был снова прыгнуть со второго этажа. Но тут наши взгляды встретились. Ненадолго. Секунду. Но в её глазах не было привычной отстранённости. Было что-то мягкое, почти… тёплое. И это стало тем самым пинком. Ноги понесли меня к ней сами, будто кто-то ударил меня током. Я шёл, не чувствуя под собой пола, слыша лишь стук собственного сердца в ушах. — Света, — выдавил я, подойдя. Голос скрипел, как несмазанная дверь. — Хочешь… потанцевать? Она посмотрела на меня, потом на мою протянутую руку, и её губы тронула лёгкая улыбка. — Давай, — кивнула она. И вот мы в центре зала. Музыка сменилась на другую, такую же медленную и дурацкую. Я взял её за руку, другую осторожно положил ей на талию. От прикосновения по спине побежали мурашки. Она пахла тем же сладким, клубничным, что и в тот вечер у меня дома. В голове пульсировала только одна мысль: «Сейчас. Говори сейчас». Мы кружились, и я чувствовал, как сжимаются мои лёгкие. Вдох. Выдох. Ещё вдох. — Свет, слушай… — начал я, глядя куда-то в район её виска. — Я хотел тебе сказать… Ты знаешь, всё это время, после всего, что было… Она подняла на меня глаза, и в них я увидел не то чтобы ожидание, а скорее лёгкое любопытство. — Макс, я тоже хотела тебе кое-что сказать. — Подожди, дай мне закончить, пожалуйста, — перебил я, чувствуя, что если остановлюсь сейчас, то никогда больше не решусь. — Я… Я не знаю, как это правильно говорить. Но ты для меня… Ты не просто друг. Всё это дерьмо, тюрьма, этот ужас в школе… Ты была единственным светлым пятном. Я думаю о тебе постоянно. Я… Я замолчал, собираясь с духом, чтобы выпалить главное. Но она не дала. — Макс, — её голос был тихим, но очень чётким. Она перестала кружиться и посмотрела на меня прямо. — Я встречаюсь с Виталием. С рыжим из 10 «Б». Мир вокруг не остановился. Он не замер, не рассыпался. Он просто стал каким-то ватным, нереальным. Звуки музыки и смеха доносились будто из-под толстого слоя воды. — С… с кем? — выдавил я, чувствуя, как немеют пальцы. — С Виталием. Мы уже неделю вместе. Я как раз хотела тебе сказать. В её глазах не было злорадства. Была какая-то… жалость. Чёрт, это было в тысячу раз хуже. Я отстранился, убрав руки. Моя ладонь вдруг стала липкой и холодной. — Понятно, — сказал я, и мой голос прозвучал на удивление спокойно. — Ну… отлично. Поздравляю. Я развернулся и пошёл. Просто пошёл, не видя ничего перед собой. Прошёл сквозь толпу смеющихся одноклассников, сквозь улыбки учителей. Мне нужно было отсюда убраться. Сейчас же. В вестибюле было немноголюдно. И у стены, как страж порядка, стоял Пашка. В своём единственном пиджаке, с лицом, выражавшим полную оторву от происходящего. Он пришёл на выпускной, хотя терпеть не может такие мероприятия. Потому что знал. Знал, что мне может быть хреново. Увидев моё лицо, он выпрямился. — Ну что? Как прошло? Признался? Я подошёл к нему вплотную. — Паш, — голос мой снова начал предательски дрожать. — Ты пить будешь? Его глаза сузились. Он мгновенно всё понял. — А ты? — Я сегодня буду пить. Впервые в жизни. И напиться в стельку. Ты со мной? Он хлопнул меня по плечу, тяжёлой, дружеской ладонью. — Вопросы? Пошли отсюда, Брага. Этот цирк уже достал. Мы вышли на прохладный ночной воздух. Я сдернул галстук и сунул его в карман. Пашка молча достал пачку сигарет, протянул мне одну. Мы закурили, стоя на ступеньках родной школы, и я впервые за долгое время почувствовал, что могу дышать полной грудью. Вернее, не дышать, а выдыхать. Выдыхать всю эту боль, обиду и дурацкие надежды. Мы пошли в первый попавшийся бар неподалёку — уёбищное заведение с липкими столами и тусклым светом. Я заказал себе виски. Пашка — пиво. Я не помню, о чём мы говорили. Вернее, я почти не говорил. Я пил. Пил за то, чтобы эта ночь поскорее закончилась. Пил за родителей, которые продали свои часы, чтобы вытащить меня из тюрьмы. Пил за Свету и её рыжего Виталия. Пил за свою разбитую, никчёмную любовь. Пьянел я быстро и безобразно. Мир начал расплываться, в голове зашумело. Пашка пытался меня остановить, что-то говорил про «хватит, Брага, с тебя хватит», но я его отмахивался. Мне было плевать. Хотелось одного — отключиться. Последнее, что я более-менее чётко помню, — как мы, обнявшись, шатаясь, шли по ночным улицам. Как Пашка тащил меня почти на себе, ворча под нос: «Любовь зла… влюбишься и в козла…». Потом — ключ в замке, скрип двери в мою квартиру. Темнота и тишина. Мы повалились в прихожей на пол, не в силах идти дальше. Я почувствовал, как меня накрывает волной тошноты и беспамятства. Перекатился на бок, упёршись лбом в прохладный паркет. — Паш… — прохрипел я. — Что, братан? — Спасибо, что… не бросил. — Идиот, — буркнул он где-то рядом, и тут же раздался его храп. А я провалился в тёмную, густую, беспробудную пустоту. Впервые в жизни напившись в стельку. И впервые поняв, что от некоторых ран никакой алкоголь не спасёт. Он только даёт передышку. Короткую, обманчивую передышку перед тем, как утром всё вернётся. С новой силой и с адским похмельем в придачу.