Увлекательная жизнь Максима Олеговича

Последний школьный день. Аттестат в руках был не просто куском плотной бумаги, а пропуском в другую жизнь. Той самой, что начиналась за океаном. Всё было решено, билеты куплены, чемодан почти собран. Оставалось лишь пережить этот выпускной — прощание со всем, что составляло мой адский и прекрасный мир последние девять лет. Актовый зал снова преобразился, но на этот раз пахло не старым бархатом, а дорогими духами, цветами и предвкушением свободы. Я стоял в своём новом, всё ещё неудобном костюме и ловил на себе взгляды. Одни — с одобрением, другие — с вопросом. Слухи о моём отъезде, кажется, уже просочились во все щели. «Брагин Максим Олегович». Подошёл к Сергею Петровичу. Он смотрел на меня не с обычной снисходительной ухмылкой, а с какой-то непонятной грустью и... гордостью? — Держи, сынок. Ты — молодец, — он вручил мне аттестат, крепко сжал плечо. — Очень молодец. Не ожидал, честно говоря, но... ты сделал это. — Спасибо, Сергей Петрович, — я улыбнулся, и это была не кривая усмешка, а самая что ни на есть настоящая улыбка. — Без вас бы не получилось. — Да брось, — отмахнулся он, но было видно, что ему приятно. — Теперь давай, к родителям, фотографироваться. И... счастливого пути. Дальше была карусель: фотографии с классом, с учителями, с родителями. Мама не скрывала слёз, папа держался стойко, но в его объятиях было что-то особенно крепкое, прощальное. Ксюша вцепилась в меня так, будто я уплывал на необитаемый остров. Потом — теплоход. Два часа по реке, смех, музыка, ветер в волосах. Боря, бледный как полотно, сидел в баре и пытался не смотреть на воду. Мы с Пашкой стояли у борта, молча курили. Слова были не нужны. Мы и так всё понимали. Вечером мы вернулись в школу. Официальная часть закончилась, учителя, пожелав нам всего хорошего, разошлись. Остались только мы, охранник дядя Саша, сделавший вид, что ослеп и оглох, и наш классный, который, кажется, решил нарушить все свои принципы. Включили музыку. Не ту, дурацкую, с утра, а нормальную, громкую. Достали припрятанные запасы. Сергей Петрович, сидя в углу с банкой колы, строго сказал: — Только слабоалкогольное! И чтоб я никого не увидел в отключке! Но мы были не дураки, знали меру. В основном. Я отсиживался с Пашкой в нашем углу, наблюдая за весельем. И тут ко мне подошла Света. В своём голубом платье, том самом, с выпускного. От неё пахло тем же сладким, клубничным, что врезался в память. — Макс, а тебе не хватит? — её голос прозвучал тихо, почти заботливо. Я посмотрел на бокал с шампанским в своей руке. Я и правда пил больше обычного. Но сегодня было можно. Всё было можно. — Ты про что? — сделал я вид, что не понял. — Про это, — она кивнула на бокал. — Ты много выпил. Я... беспокоюсь. Эти слова в её устах прозвучали так нелепо, что меня чуть не затрясло. После всего, после её «я встречаюсь с Виталием», после её холодного отпора — теперь она беспокоится? — Не надо за меня беспокоиться, — отрезал я, глядя куда-то мимо неё. — Иди, тебя твой мужик ждёт. — Его здесь нет, — быстро ответила она. — Ну и иди просто так, — я развернулся к Пашке, всем видом показывая, что разговор окончен. Она постояла ещё секунду и растворилась в толпе. — Ну что, Брага, может, чего-нибудь споёшь? — подскочила Анька, одна из наших одноклассниц. — Все будут рады! В последний раз! Идея была идиотской. Но в тот вечер я был готов на любую идиотину. — А почему бы и нет? — пожал я плечами. Я прошёл на импровизированную сцену. Попросил выключить музыку. В зале потихоньку стихли. Все уставились на меня. Я придвинул к себе микрофон, сел на барный стул и закрыл глаза. И запел. Я пел не для них. Я пел для себя, выплёскивая в хриплый микрофон всю боль, обиду и ту дурацкую надежду, что сидела глубоко внутри. Вечер, пахнет дымом... Я уже забыл, как это — быть любимым. Я забыл, как это — не распыляться, Просто захотеть всё отменить и дома с ней остаться... Моё окружение стало настолько плохим, Что я сижу, в руках «Боржоми», а снова пью из лужи... Я видел, как замирают лица в полумраке. Это была не та музыка, под которую привыкли танцевать. Я не верю в слово «Любовь», Я верю в дурацкое слово «Совместимость»... Взгляд сам нашёл Свету. Она стояла, прижавшись к стене. Я пел про неё, и она это понимала. Я из тех людей, кто не видит себя, Растворяется в другом... Но такой человек обречён быть сам... А потом пришёл припев — тот самый крик, в который я вложил всё отчаяние. Сожги меня прямо здесь — пусть горит моё больное тело. Люди будут свои руки греть; а я буду петь — Ведь ты так этого хотела! Я почти не слышал собственного голоса, только чувствовал, как рвутся связки. Видел, как Сергей Петрович уставился на меня с открытым ртом, как Пашка мрачно смотрит в пол. В этом городе было раньше так клёво... Этому городу давно подходит слово «Херово». Последние слова повисли в гробовой тишине. Я тяжело дышал. А потом тишину разорвали аплодисменты. Настоящие, оглушительные. Кто-то кричал: «Брага!», кто-то свистел. Я открыл глаза и увидел шокированное лицо Сергея Петровича и... заплаканные глаза Светы. Она смотрела на меня, не отрываясь, и слёзы текли по её лицу. Я встал, поставил микрофон на место и снова взял слово. — Это... моя последняя песня для вас. Вообще последняя. Потому что через неделю я уезжаю. В Америку. Меня приняли в школу там. По залу пронёсся гул удивления. — В каком смысле уезжаешь? — донёсся чей-то возглас. — В прямом. Учусь там. Но это не прощание навсегда, — я попытался улыбнуться, чтобы снять напряжение. — Я буду приезжать. На праздники, на каникулы. У меня тут семья. Друзья. Так что давайте не грустить! Это не конец, это — новое начало. Для всех нас. Я спустился со сцены. Ко мне тут же подбежала Ксюша и вцепилась в меня в истерике. Пашка хлопнул по плечу: — Ну ты даёшь, Брагин... Боря смотрел на меня, широко раскрыв глаза. А Света... Света просто стояла в стороне, и по её лицу текли слёзы. И в этот момент я понял, что всё сделал правильно. Этот вечер, эта песня, это признание — всё было правильно. Страшно. Больно. Но правильно. Я остался со своими. С теми, кто был рядом не из-за долга или потому что так надо, а потому что мы — одно целое. Пусть ненадолго. Пусть до конца этой ночи. Но этой ночи было достаточно, чтобы запомнить всё. Навсегда.