Всегда Малфой!

      Вся следующая неделя у Слизеринцев выдалась на редкость насыщенной. Казалось, скучавшая по внуку нонна Блейза решила не оставлять им ни минуты на тишину, рестораны, театры, прогулки. Казалось что ей словно поручено не давать им остаться наедине с собой. Единственное на что вечерами хватало сил это на пару строк родителям и Нотту.       Письма Теодор отправлял каждый день. Он писал Блейзу, Драко, Пэнси, даже Крэббу и Гойлу. Отправив последним по письму, он почти пожалел что не приложил рисунок, не был уверен что они всё ещё помнят как читать. Письма были единственным способом не раствориться в тенях собственного дома. Он не завидовал друзьям, но иногда немного ненавидел их за то, что у них было то, чего они по его мнению совершенно не ценили.       Дом Ноттов всегда был тихим. Не уютным, а именно тихим, как бывает в местах где слишком долго не звучал человеческий голос. Тишина там не отдыхала, она слушала. Иногда Тео казалось, что дом запоминает всё: шаги, шёпот, даже удары. Особенно удары.       Ровенор Нотт никогда не был образцовым отцом. Он обладал нетерпеливым нравом и тяжёлым, упрямым характером. Отцом он стал поздно, почти случайно, а вскоре после рождения сына потерял супругу и просто не понимал, что делать с ребёнком. Проще всего оказалось оставить его на попечении эльфа, следившего, чтобы мальчик был одет, здоров и накормлен. Этого Ровенору казалось достаточно, всему действительно важному он научит сына позже.       Первым делом он учил Тео не магии, не этикету, не истории рода, а власти. Как отдавать приказы так, чтобы не повторять их дважды. Как разговаривать с существом, стоящим ниже тебя. Как не проявлять непростительной жалости. Мальчик который едва научился твёрдо говорить слова, уже должен был говорить их как приговор. Эльф, тот кто кормил, укрывал, поднимал на руки, когда Тео падал в саду, стал первой тренировочной мишенью. Его можно было щёлкнуть по пальцам, унизить, поставить на колени. Ровенор не просто поощрял, он наблюдал, исправлял, испытывал.       Когда Теодор научился читать, отец торжественно вручил ему книгу авторства их прадеда, Кантанкеруса Нотта — «Священные Двадцать Восемь». Не детскую сказку, не дневник матери, а каталог силы, закрытый список достойных. И фраза, которую Тео тогда не понял, но запомнил навсегда:       — Запомни. Всё что вне этих страниц — временно. Всё что выше — мы.       Нотты были среди первых, кто склонил колено перед Волан-де-Мортом. Ровенор искренне считал себя не просто слугой, но приближённым, почти доверенным лицом. Но после падения Лорда он без малейшего колебания заявил, что всегда оставался верен исключительно Министерству, а прежнее служение Тому-Кого-Нельзя-Называть было следствием заклятья Империус. Его идеально разыгранное раскаяние, щедро умащённое золотом, сработало, его не только оправдали, но и приняли на службу как эксперта по тёмным артефактам.       С каждым годом Ровенор всё дальше отдалялся от сына, слишком мягкого, слишком светлого, слишком похожего на мать. Теодор довольно рано понял, что рядом с отцом безопаснее не задерживаться, и почти постоянно пропадал в библиотеке или в саду, в местах, где его не слышно и не видно.       Самыми тёплыми воспоминаниями детства для него оставались дни, проведённые в доме друга. Малфои поощряли общение сына с чистокровными семьями, но при этом ревностно оберегали наследника, потому Драко бывал у Ноттов всего пару раз, тогда как Теодор куда чаще появлялся в Мэноре.       Тео рос начитанным, образованным, симпатичным юношей, но взгляд имел тяжёлый, слишком взрослый, словно давно усвоил какое-то знание, которое детям знать не положено. В Хогвартсе он мог шутить с друзьями, усмехаться, играть роль спокойного наблюдателя, учиться безупречно и почти всё это было маской. Очень точной, очень выверенной, без единой эмоциональной трещины.       Он не подпускал никого по-настоящему близко. Не то чтобы не умел, не позволял. Между ним и остальными всегда оставалось пространство. Не демонстративная стена, хуже. Тонкая, вежливая, бесшумная дистанция, которую нельзя пересечь даже случайно. И это был не характер, это был инстинкт.       За последние недели ночь в доме Ноттов утратила границы. С тех пор как вернулся Лорд, в поместье стояла тревожная тишина, не полная, а вязкая, будто в ней кто-то затаился и прислушивается. Теодор почти перестал спать, он сидел у старого фонтана в саду, того самого, где когда-то прятался от отцовского гнева. Каменные нимфы заросли мхом, вода застыла, как застывает кровь в жилах когда слишком долго ждёшь удара.       Фонарь у входа в дом вспыхнул от короткого заклинания, когда на гравийную дорожку ступил Ровенор Нотт. Не так выпрямлено, как раньше, лицо прежде холодное, теперь потемнело от усталости. Он остановился у фонтана, задержал взгляд на сыне.       — Ты всё ещё не спишь? — спросил он и в голосе не было ни раздражения, ни тепла, только изнеможение.       — Нет, сэр.       Отец кивнул, как будто ждал именно этого ответа.       — Завтра утром ты отправишься в Италию. К Забини и Малфою. На неделю, возможно дольше. Я… так будет разумнее.       Он говорил ровно, но взгляд всё время блуждал будто за каждым кустом видел чью-то тень. Тео промолчал, не спросил, почему именно сейчас, просто кивнул. Когда Ровенор ушёл обратно в дом, сад снова провалился в тишину. Лишь старый эльф стоял чуть поодаль, под навесом у лестницы, седой, с обвисшими ушами и глазами цвета тусклого стекла. Его звали Фидель. Когда-то он пел Тео колыбельные, теперь стоял, будто сам себе надгробие.       Теодор подошёл, задержал взгляд, впервые позволил себе смотреть прямо.       — Завтра к полудню. — тихо сказал он. — Я отбуду. И ты... ты не позволяй обитателям дома обращаться с тобой недостойно, я приказываю. Фидель дрогнул, поклонился низко до земли и шепнул почти неслышно:       — Все будет исполнено, юный хозяин.       Когда часы пробили двенадцать, блюдце на письменном столе потеплело, тонкая рябь света пошла по его поверхности, воздух сгустился, через мгновение Теодор исчез и появился в заливаемом солнцем дворе итальянского поместья Забини. Воздух здесь пах жасмином и морем, стены известью и вином. Из дома вышла полная женщина в белоснежном переднике, улыбка её была широкая и тёплая.       — Signor Nott! — воскликнула она радостно. — Добро пожаловать! Все вот вот себеруться в саду на обед, донна Серена просила проводить вас туда если вам угодно. Эльф займётся вашими вещами.       Тео кивнул, солнце било в глаза, . После дома где царили полумрак и шёпот, всё это казалось почти невыносимо ярким. Он шагнул в тепло и шум чужого дома, зная, где-то в тенях остался Фидель, последний, кто знал, каким он был на самом деле.              Проводив Теодора, пухленькая служанка отступила, оставив его один на один с садом, залитым белым солнцем. Стол стоял под виноградником, накрытый так, как в Англии накрывают к Рождеству, но без пафоса. Теодор задержал взгляд на лазурных ставнях, на бесстыдном свете солнца, на совершенно нелепо мирной красоте вокруг. Из-за поворота по выложенной плиткой дорожке шли двое, солнце цеплялось за светлые волосы Малфоя, отливая серебром, а рядом Блейз лениво что-то говорил, рассеянно щурясь от яркости. Оба выглядели так, будто родились для того, чтобы гулять по итальянским садам. Первый как всегда безупречно расслабленный, с бокалом лимонада в руке, белая рубашка расстёгнута у горла. Второй идеально собранный, чуть нахмуренный, но с тем самым ленивым выражением, от которого у многих девушек в Хогвартсе подкашивались колени.       — Тео! — Блейз раскинул руки как будто не видел друга сто лет. — Живой, цел, даже без темных кругов под глазами. Это чудо!       — Не спеши делать выводы. — Отозвался Теодор, позволяя себе едва заметную усмешку.       Драко скользнул по нему взглядом, быстрым, оценивающим, как будто проверял всё ли на месте, манеры, сарказм, самообладание.       — Нотт, ты выглядишь как человек, который не спал неделю, но не намерен признаваться в этом. Приятно, что хотя бы постоянство в тебе живо.       — Я тоже рад тебя видеть, Малфой. — Чуть улыбаясь ответил Тео.       — Конечно рад! — Вмешался Блейз. — Кто бы не радовался оказавшись под итальянским солнцем вместо мрачного особняка, где по углам шепчутся тени. — Они не шепчутся, они слушают. — Поправил Тео.       Блейз усмехнулся:       — Отлично, оставим философию, у нас тут своя трагедия. Нонна уже заказала нам одинаковые костюмы для театра. Ещё немного, и мы с Малфоем будем танцевать в паре.       Драко фыркнул, откинулся на спинку стула.       — Только через мой труп.       День потёк лениво с разговорами, шутками, планами на завтра. Они обсуждали всё, от пляжей до того, какой ресторан нонна выберет в следующий раз. Говорили о том, стоит ли ехать на побережье или к старому замку в горах, где по словам Блейза, живёт вдова некроманта и готовит лучше любого повара. В этой солнечной беззаботности было что-то неестественное, будто их мир притворялся живым. Тео старался быть участливым, улыбался, иногда вставлял короткие реплики, но он чувствовал себя странно, как будто здесь никто не заметил, что мир треснул.        К ночи воздух густел, как мёд. После ужина затянувшегося дольше обычного, донна Серена ушла к себе, Блейз с Ноттом растворились где-то между кухней и террасой. Дом затих. Но сон не пришёл ни к кому, просто каждый называл свою бессонницу по-своему. Драко сидел у открытого окна, локтем опершись о подоконник и смотрел на сад. На столе лежал исписаный лист пергамента. Уже третий по счёту. Писать Гермионе казалось странной идеей после всего произошедшего, и вместе с тем это было самым правильным что он мог сделать. Они были рядом весь год, переписывались, делили бессонные, наполненные счастьем ночи в пустых кабинетах Хогвартса, поэтому несколько недель без нее показались ему невыносимыми, не смотря на то что они вроде как в ссоре.       Он сжал перо в попытках подобрать правильные слова. Варианты на бумаге казались нелепыми: «Грейнджер, я не сплю уже три ночи, и мне снится библиотека.» «Ты довольна собой? Я стал думать о...» «Если бы ты знала, как раздражает твой голос в моей памяти…»       Он перечёркивал каждую попытку. Бумага покрылась чернильными штрихами. Потом взял другой лист и вместо слов нарисовал круг, потом второй, потом третий, сверху высокий цилиндр. Добавил шарф. Получился снеговик, неловкий и немного грустный. На полке стояла шкатулка. В ней тонкая розовая камея которую он купил в городе почти случайно. Тогда показалось, что цвет напомнил ему её щеки, когда она злилась. Теперь он долго смотрел на камею, переворачивал в пальцах. Знал что украшение символ тоск и всё же вложил её в конверт, рядом с рисунком.       «Если снеговики умеют скучать считай, что я это делаю.» — Подумал Драко, свернул письмо, запечатал, поднёс к филину.       — Отнеси Грейнджер, где бы она не была. — Тихо сказал он.       Птица исчезла в темноте, и Малфой наконец позволил себе выдохнуть и лечь в постель.       В соседней комнате Теодор повернулся к окну заметив движение в небе. Ночь опустилась на поместье мягко, как тёплое покрывало. Где-то за стеной шуршали оливковые ветви, за окном звенели цикады. Казалось, сама природа старается убедить здесь можно просто спать. Тео лежал в постели, смотрел в потолок и понимал что не может. Тело наконец расслабилось, но мысли продолжали двигаться, как вода под льдом. Он пытался сосредоточиться на простых вещах, запахе лаванды от постельного белья, мерном шуме сада, далёком плеске фонтана. Не помогало.       Он надеялся что ночь в безопасности принесёт крепкий сон, но спокойствие оказалось таким же обманом, как и всё остальное. Мысли возвращались к дому. К отцу. К тому что будет когда неделя закончится и придётся возвращаться туда, где стены действительно слушают. Странно, он не знал, чего хочет. Остаться здесь? Убежать? Вернуться и делать вид что всё в порядке? Словно все дороги вели в одно и то же место, в тупик, только с разным освещением.       Он повернулся на бок, закрыл глаза, но сон не пришёл.       Где-то в другой комнате раздался тихий звук, шаги, щёлкнула дверь балкона. Тео приподнялся, выглянул в окно. На террасе освещённой лунным светом стоял Блейз. Босиком, со стаканом воды. Смотрел в темноту словно ждал что она ответит. Тео спустился вниз бесшумно, как всегда.       — Не спишь? — спросил он, выходя на балкон.       Блейз обернулся, усмехнулся, но как-то устало.       — Ты тоже.       — Я думал, хоть здесь удастся.       — Ага. Италия, солнце, море, нонна, обеды по три часа, идеальные условия для бессонницы. — Пробормотал Забини.       Они помолчали. Луна лежала на мраморных перилах, воздух был густой, пряный.              — Думаешь о доме? — спросил Тео.       Блейз не ответил сразу. Сделал глоток воды, посмотрел в сад.       — Иногда.       — Твоя мать… — начал Тео, но осёкся.              Блейз усмехнулся без радости:       — Всё в порядке. Я не спрашиваю. Она всё делает правильно, как всегда. Просто иногда… — он замолчал, подбирая слова, — иногда я не понимаю зачем правильное должно быть таким тяжёлым.       Они снова замолкли. Сад дышал ночной прохладой.              — Мы странно устроены. — Сказал Тео тихо. — Когда есть покой, не можем им воспользоваться. Когда есть страх, не можем уйти.       — Зато умеем красиво молчать, у нас хотя бы это получается безупречно. — Усмехнулся Блейз.       Он поднял стакан.       — За бессонных и гордых!       Тео усмехнулся, чуть качнул головой.       — Кажется, других теперь и не осталось. Блейз отпил, поставил стакан на перила, долго смотрел в темноту. Где-то вдали запел сверчок, сад снова ожил, будто мир пытался доказать что всё идёт своим чередом. Тео вдохнул влажный, пряный воздух и впервые за ночь почувствовал не покой, но что-то похожее на него.