Преданная связь

      Предложение возродить опечатанное с первой магической производство не первый год будоражило большинство членов Внутреннего круга. Ещё двадцать лет назад законники осложняли жизнь известным Пожирателям. И хотя в основном это касалось придирок и обысков недвижимого имущества в теневой зоне магических кварталов, после исчезновения Лорда кто-то подсуетился с инициативой, и кроме непонятно в чью сторону выплаченных контрибуций сторонникам Волдеморта пришлось смириться и с тем, что их предприятия правительство опечатало до лучших времён. Антонин полагал, что по этой причине добрая треть зданий того же Лютного стояла неприкаянными памятниками: владельцы всё же успели навесить перед печатями напоследок и что-то фамильное, чтобы прочие индивиды не совали свой длинный нос, если хозяин вдруг отправлялся в Азкабан.       Теперь, когда Яксли держал под Империусом министра Толстоватого и занял пост главы ДМП, расконсервировать строения было делом времени.       Конечно, где-то проворачивали дела из-под полы или отмывали деньги, но многие предприятия работали на вполне законных основаниях с привлечением дешёвой рабочей силы местных жителей. Сам Антонин знал лишь, что Кэрроу держали ткацкую фабрику, Селвины владели кожевенной лавкой, а у Яксли был цветочный магазинчик, который Корбан закрыл за день до того, как посыпались облавы с орденами, подписанными задним числом.       Сегодня путь их группы, возглавляемой Макнейером, вёл на извилистую улицу Чёрных роз, где три десятка потрёпанных двухэтажных домов были увиты тёмно-зелёным плющом, цветущим осенью чёрными соцветиями, едва ли напоминающими розы, но преображающими это место до неузнаваемости. Обычно улица выглядела давно брошенной, хотя шевеление в мутных окнах вторых этажей говорило о том, что у чужаков остаться незамеченными нет и шанса.       — Нотариальные услуги? — с сомнением прочитал Антонин, остановившись у строения с забитыми досками окнами.       Возглавлявший их группу Макнейр за его спиной позабавлено хмыкнул.       — А чего ты ждал от Люциуса? — пробурчал Трэверс, косясь на вымершую улицу. — Парфюмерный магазин?       — Вообще-то здание и права на управление принадлежат Нарциссе… Блэк, — заметил Уолден, листая бумаги, — дарственная от Люциуса Малфоя в ноябре восемьдесят первого… — он ещё немного полистал документы, всё больше удивляясь, и, наконец, присвистнул: — Как и большинство предприятий рода Малфой, числящихся в серой зоне.       — И как только не конфисковали? — вздохнул последний член их группы — Джагсон, чья семья потеряла треть капитала после падения Лорда со всеми вытекающими.       — Приданное мисс Блэк? — усмехнулся Уолден. — Тут даже гоблины засмеют.       — Малфой переписал всё на девичье имя жены? — изумился Трэверс.       — Не всё, но большую часть, — подтвердил Уолден. — Она владеет, он управляет.       — Муж и жена — одна сатана, — хмыкнул Антонин.       — А ведь какой прецедент, — покачал головой Уолден. — Стребовать с Малфоя нельзя — он не владелец. Стребовать с Нарциссы Малфой тоже — наверняка на суде их адвокат предоставил бумаги, где на её имя зарегистрированы какие-то совсем чистые штучки. А потребовать отчёт с Нарциссы Блэк не выйдет — она уже Малфой.       Какое-то время они постояли в молчании, переваривая открывшиеся, но упущенные возможности. Все понимали, что стоящее без дела производство нужно было запускать. Внутренняя экономика магической Британии переживала настоящий упадок. Экспорт и вовсе находился в драконьей заднице. В той же Европе половиной запрещённого списка ингредиентов торговали свободно и без нелепых акций устрашения гражданского населения.       — Ну, я бы своей жене и кнатт не доверил, — заметил Трэверс, припоминая почившую супругу, некстати оказавшуюся в месте стычки Пожирателей и Аврората за год до падения Лорда.       Офелия Трэверс была печально известна своими либеральными взглядами по отношению ко всему кроме мужа. Её потешание над его древнеирландскими именем, Коэмген , и вовсе привело к тому, что в обществе обращаться к нему стали исключительно по фамилии, дабы не спровоцировать заразительный смех его супруги и не усугублять и без того нелёгкие отношения в договорном браке, не принёсшим ни одной из сторон ничего хорошего.       — Мало кто кроме Малфоев пошёл бы на такой шаг, — кивнул, Уолден. — По понятным причинам, — он покосился на Антонина и усмехнулся: — Я всё жду, когда Тони остепенится и прекратит выкупать лучших шлюх у меня из-под носа. Ему сам Мерлин велел продолжать род, а он…       Трэверс тоже покосился на Антонина и толкнул локтём Джагсона:       — Ну, в каком-то смысле я его понимаю. Ты только представь, если его соул потребует брак с запретом на измены. Он же взвоет похлеще Гримма.       Трэверс и Джагсон отсидели с Антониным на нижнем четырнадцать лет, но находились достаточно далеко для тесного общения, однако Ричард припомнил его музыкальные экспромты и не преминул сообщить, что завывания Тони могут мёртвого воскресить, но уж никак не отправить в мир иной.       — Разве что, — продолжил Ричард, — Тони провернул всё втихую, как Малфои. И где-то на лазурном берегу наслаждается жизнью его супруга, вынашивая наследника. Надеюсь, тот унаследует глотку Долохова, — передёрнулся он, — и отыграется за моё оглохшее правое ухо.       Под гогот коллег Антонин закатил глаза, поднял палочку и, усмехнувшись, начал грубо ломать Министерские чары.       Всевозможные сигналки взвыли и зазвенели, и всполошившиеся маги за его спиной заголосили, поспешив снять всю зачарованную красоту с засветившегося радужным светом здания.

***

      В винном погребе Малфоев было просторно, тихо и пахло обычной лакированной древесиной. Магические светильники давали достаточно света, чтобы прочитать надписи на поделенных на секции полках, но всё же слабо освещали широкие проходы и каменный пол, поэтому передвигался Антонин осторожно, ощупывая ногой каждый выступ, попавший под подошву мягкого сапога. Бугристые края камней не спешили сглаживаться за сотни лет постройки, или же сами хозяева в погреб заглядывали нечасто, предпочитая посылать безотказных домовиков.       Антонин замедлился у одного стеллажа, осматривая полки с примечательными бутылками, но прошёл мимо, выискивая что-то покрепче. Можно было послать в светильники магический импульс, добавив яркости, но глаза почти привыкли к освещению, да и лишний раз следить магией в чужом доме, привлекая внимание, не стоило.       К тому же магический резерв Антонина в последнее время неприятно опустел.       Снятие печатей Министерства выматывало его уже четыре дня. Хуже всего обстояли дела в Бирмингеме, где целый район с запечатанными лавками превратился в трущобы. После того, как спадала министерская защита, основанная на древнем ритуале, местные обитатели стекались к зданиям, словно пираньи, почуявшие запах крови. И их совсем не волновало, кто и почему стоит у власти в Британии, ведь ежеминутная нажива манила куда сильнее блестящих перспектив всего района.       Антонин настолько вымотался за это время, что с чистой совестью собирался завтра отдохнуть, если это было возможно в поместье Малфоев даже без учёта регулярно беспокоящей метки соулмейта. Напряжение Гермионы держало в тонусе постоянно, но накатившее вечером раздражение вперемешку с неуверенностью стало последней каплей. Тащиться с полупустым резервом в бордель, чтобы на время приглушить связь или найти неприятностей, Антонин не собирался, потому что настойчивое жужжание со стороны Грейнджер безотказно замолкало где-то с двух бокалов.       Увы, в прохладном погребе за третьим стеллажом с бутылками Антонин наткнулся на сидящего на полу Люцуиса, глубокомысленно пьющего вино прямо из горла. Трясущиеся руки и темные провалы глаз за растрёпанными волосами делали его похожим на привидение алкоголика, но Малфой поднял склонённую голову и посмотрел вполне трезво, хотя немую паузу нарушать не спешил.       — Не я один спустился за снотворным, — хмыкнул Антонин, снимая с полки первую попавшуюся бутылку со знакомой этикеткой.       Он специально не посылал эльфов, чтобы не привлекать внимания хозяев, но, видимо, судьбе было угодно, чтобы недавно проштрафившийся Люциус поймал его с поличным.       Ситуация с нападениями на лавки обострилась во всех неблагополучных районах магической Британии, а из-за прошедших в Министерстве проверок и чисток не признающих новую власть сотрудников оставшиеся на местах авроры не могли контролировать неизбежные беспорядки. Кто-то выдвинул предложение создать отряды правопорядка с временным наймом в Министерстве, и тогда к делу официально привлекли “новобранцев” и оборотней, славящихся физической силой и регенерацией. Последних отправляли патрулировать в места, где о волшебстве позабыли вовсе.       Большая часть искателей лёгкой наживы из поместья Малфоев тоже отправилась на официальные заработки, и Люциус быстро изменил охранные чары, ограничив доступ на территорию под прикрытием подготовки к приёму. Заметивший это Лорд наказал Люциуса за инициативу, но приказ вновь ломать защитный контур отдавать не стал. Понимал, что летний бал, который был у всех на слуху, требует изрядного количества позолоты и хотя бы намёка на приличное общество.       Хотя то самое приличное общество крайне напряжённо переносило близость Волдеморта. После многократных отлучек его возвращение почти всегда сопровождалось жжением в Тёмной метке и странным ощущением взгляда в спину. Долохов ощущал это даже с другого конца поместья и пока не решил, как относиться к подобной чувствительности магических каналов. Экспериментировать и искать общения с Повелителем никого не тянуло.       — Компанию составить? — спросил Антонин, булькнув содержимым бутылки.       Люциус, близи окончательно демонстрирующий все признаки недавнего Круциатуса, кивнул.       Антонин подошёл ближе, присел на каменный пол и, вытянув ноги рядом с собутыльником, стал вскрывать вытащенный с полки виски, пока Люциус, отставив вино, молча упражнялся в беспалочковой трансфигурации.       — Школьный курс и тот не осилил, — скривился Малфой, подвинув к Антонину пару крепких бокалов, чуть покосившихся в основании.       Антонин разлил в них виски, сразу опустошил свой бокал и налил новую порцию:       — Мы в школе фляжки трансфигурировали.       Люциус бросил на него неодобрительный взгляд и, потянувшись за своим бокалом, сообщил:       — С нас требовали чайный сервиз.       Уголок губ Антонина невольно дёрнулся. Программа Хогвартса была целиком и полностью заточена под британский менталитет. В Дурмстранге же основная часть изучаемой на практике трансфигурации относилась к тому, что помогает выживать холодной зимой, когда ледяной ветер сбивает с ног, вьюга скрывает следы, а внезапно ушедший из-под ноги сугроб открывает пасть провала в крутой овраг.       — Ты мог изменить чары за день до приёма, — заметил Антонин, когда бокал Малфоя опустился на пол с противным дребезжанием.       — Мог, — не стал юлить Люциус, сжимая в кулак дрожащие пальцы. — Но моей семье нужна передышка, — вздохнул он.       — Какое благородство, — фыркнул Антонин, допив второй бокал.       Люциус проследил за вновь наклонившейся бутылкой в руках Антонина и сообщил:       — Он сказал, ты единственный, кто не разочаровал его в этом плане…       Долохов нахмурился, не понимая о чём речь, пока Малфой не закатал рукав светлой рубашки на левой руке, продемонстрировав внутреннюю часть локтя с вязью трудночитаемых букв. Однако украшательства из завитушек и резких росчерков очень походили на те, что Антонин видел в единственном письме, полученным в Азкабане.       — Если бы не метка соула, — подтвердил его мысли Люциус, — Лорд использовал бы меня для созыва собраний вместо этого паршивца. — Судя по всему, он говорил о крысёныше Петтигрю, стелящегося перед всеми, невзирая на былые заслуги. — Но стоит Лорду увидеть метку Цисси, и он приходит в ярость. Тебе же он почти благоволит.       — А, — многозначительно протянул Антонин, — так заклятие кипящей крови теперь тёмная версия пряника?       — Когда это тебя? — нахмурился Люциус.       Особой тайны из-за полученного наказания Антонин не делал, поэтому поведал краткую и слегка отредактированную версию событий ночи, когда отпустил Грейнджер в кафе на все четыре стороны. В третий раз.       Наказание за отлучку после пробуждения Антонин до сих пор считал несоизмеримым. Все инстинкты тогда запрещали ему являться на поклон к человеку, который дважды чуть не сделал его овощем, руководствуясь собственными представлениями о субординации. Поэтому расслабиться в борделе было наилучшим выходом.       — Я не понимаю, — вытянул ноги Малфой, благодарно кивнув за вновь наполненный бокал. — Если он был недоволен твоим решением, то давно бы приказал тебе притащить соула к нему. Вряд ли тебе будет трудно найти её? — Люциус вопросительно глянул в его сторону и, не дождавшись ответа, спросил: — Так почему он ставил тебя в пример мне?       Антонин пожал плечами, не желая гадать, что творится в голове Повелителя. Конечно, в их последнюю встречу тот так или иначе сменил гнев на милость, но всё же обратиться за релаксантом и восстанавливающими зельями после аудиенции Долохову пришлось.       Когда гулявший в крови виски, наконец, притушил надоедливый зуд переживаний одной ведьмы, Антонин бросил согревающее на каменную кладку, поражаясь незамеченному ранее неудобству, и поинтересовался процессом подготовки к грядущему мероприятию.       — На приём прибудут почти все нейтралы и несколько Светлых, — вздохнул Люциус, делясь наболевшим. — Мы не ударим в грязь лицом, но атмосфера уже не та…       Он замолчал, и Антонин понимающе хмыкнул, сделав очередной глоток чудесного напитка. На Малфоя как владельца поместья сильно давила магия Лорда, безжалостно подавлявшая всех и вся. Особенно тяжело переносились вспышки ярости Повелителя, недовольного медлительностью или мнимыми промахами подчинённых. Задержки объяснялись не столько нерасторопностью людей, сколько положением вещей, оставляющем желать лучшего уже долгие годы, но Волдеморта подобные оправдания никогда не волновали.       Поэтому Антонин предпочитал по возможности ночевать вне гостеприимных стен, дожидаясь официальной амнистии.       Несмотря на ряд проволочек, Яксли убедил всех, что на балу Малфоев будут присутствовать не беглые уголовники, а законопослушные граждане, помилованные текущей властью и получившие причитающиеся компенсации за судебный произвол. Долохову, в принципе, было плевать, сколько ноликов ему нарисуют на золотом чеке Гринготтса, так как богатство измерялось не деньгами, которые он легко зарабатывал и редко считал.       Тем не менее, изрядный счёт в банке всегда производил на британских снобов хорошее впечатление. Волдеморт не посвящал никого в свои планы, однако все понимали, что приём у Малфоев станет первым светским мероприятием после смены власти, а значит, подкинет окружающим пищи для размышлений, продемонстрировав идеальную картину взаимодействия с Лордом и его приближенными.       — Рудольфус вызвался забрать к себе Олливандера и прочих, — добавил Люциус, покатав напиток в бокале.       Долгожданный бал не включал в себя наличие под танцевальным залом мастера волшебных палочек, исчезновение которого приписывали Тёмной стороне пока исключительно слухами. По какой-то причине Руди питал к старику слабость, поэтому Антонин не сомневался, что тот попадёт на краткосрочный курорт, а если повезёт, то останется у Лестрейнджей, пока Лорд сам не вспомнит о нём.       — Содержать пленников явно дешевле грядущей пирушки, — заметил Антонин.       — Ты даже не представляешь насколько, — невесело хохотнул Люциус. — Как дела у Драко? — спросил он уже не с такой тяжёлой миной.       — Упрямства ему не занимать, — ответил Антонин, не пытаясь скрыть усмешку за бокалом, — но об успехах говорить рано.       Редко пересекающийся с ним в коридорах Драко в его сторону теперь старался не смотреть. После подслушанных у пруда слухов Антонин решил, что к физической подготовке пора добавить тренировку духа, и вовсю наслаждался воспитательным процессом, заставляя чистокровных снобов под Империусом творить такую дичь, что те сбегали из тренировочного зала с пылающими ушами. Однако их отцы дали добро на противодействие подавляющему волю заклятию, поэтому каждый день Теодор и Драко возвращались к роли послушных рабов.       Последний раз Тони заставил наследников вершащих судьбу маг Британии изображать ездовых мулов. Перекинув доску через спины стоящей на четвереньках парочки и добавив поверх чары левитации, чтобы не грохнуться на задницу из-за малолетних придурков, Антонин, сев по-турецки, приказал везти его кругами по залу на радость гостям и жителям поместья, быстро прознавшим и полюбившим необычное шоу. Особенно впечатлился Макнейр, сказав, что возьмёт порочную практику на вооружение. Уолден, как оказалось, приютил у себя с десяток безродных магов, едва ли перешагнувших порог совершеннолетия. Несмотря на их жизненный опыт, всплески идиотизма случались и у них.       — Не попадайся на глаза Нарциссе, — хмыкнул Люциус. — Она может и довольна тренировкой первого, а не прочих непростительных, но смотреть на унижения Драко сквозь пальцы больше не может.       — За женское терпение, — поднял тост Антонин, прислушиваясь к далёкому и какому-то фоновому возмущению Гермионы.       Вновь наполненные бокалы едва слышно звякнули, столкнувшись, и разговор плавно перетёк в куда более приятное русло. В день приёма охотничьи угодья Малфоев ждали всех желающих, и если кого-то, по опасениям Малфоя, охота могла лишь раздраконить, то Антонин искренне собирался отдохнуть, пристрелив несколько птиц. Долго уговаривать Люциуса составить ему компанию не пришлось.

***

      С момента, как они перебрались на Гриммо, минуло две недели. Благодаря стараниям подобревшего Кричера, которому отдали фальшивый медальон Регулуса и пообещали уничтожить настоящий, особняк больше не напоминал пыльный склеп. Однако иногда Гермиона жалела, что в доме пропала многочисленная магическая живность, свободно перелетавшая в тёмных коридорах, в которую можно было пальнуть хотя бы обездвиживающим проклятием. Не самый благодушный настрой Гермионы объяснялся тем, что раз в два или три дня ей снились похождения Долохова, которые точно не могли быть порождением её фантазий. Более того: предугадать появление подобного сна было невозможно, и с каждым разом окружающий мир становился всё чётче, будто решив соревноваться с видениями во время медитаций.       Поэтому, открыв глаза в спальне очередной проститутки, сгорающая от стыда Гермиона постаралась поскорее приступить к осмотру интерьера с индийскими мотивами. Расшитые бисером и ракушками покрывала со слонами висели на стенах на манер гобеленов, привлекая внимание, но игнорировать происходящее на двуспальной кровати и особенно звуки было, конечно, проблематично.        — Громче, Майя, — навис над скрученной рогом женщиной Антонин, ритмично работая бёдрами. Едва видимая под ним смуглая Майя послушно добавила громкости в стоны, которые вызывали желание заткнуть уши и проблеваться.       — Я тебя ненавижу, — процедила Гермиона, отворачиваясь, и на секунду прикрыла глаза, а после решительно направилась мимо столика с мозаичной лампой и бутыльками каких-то масел и зелий к двум книжным полкам, очень редко встречающимся в комнатах проституток.       Пока Долохов пытался раздавить Майю собственным весом, Гермиона ознакомилась с подборкой литературы, так или иначе связанной с медициной. Даже если открыть книги не представлялось возможным, частично сохранившиеся названия на корешках были предельно понятны. Это был не такой уж нелогичный выбор книг для женщины, продающей собственное тело, ведь клиенты, как полагала Гермиона, встречались разные.       Под очередной задушенный стон, Гермиона забралась с ногами в широкое кресло у окна, разглядывая тёмный колодец домов и окошко звёздного неба. Сейчас там хорошо просматривались Цефей и Кассиопея, отчасти напоминавшие расположение татуировок звёзд на груди Антонина. Бросив короткий взгляд на как оказалось ещё и ужасно волосатую задницу Долохова, Гермиона отбросила ненужные мысли и постаралась сконцентрироваться на не менее примечательной и почти не волосатой спине. Замеченные ещё в Азкабане шрамы, напоминавшие шипастые лозы, тянулись от бёдер, и в отличие от других повреждений мозолили глаза белизной и симметричностью. Скривившись от понимания, что вновь занимается не самым порядочным действом, Гермиона отвернулась и тяжело вздохнула. Если из медитаций она могла выбраться по собственной воле, то во внезапно начавшихся снах это не работало. Да и расслабиться и нащупать спокойствие в подобной атмосфере совсем не получалось.       Антонин, кажется, не чувствовал её появлений, потому что ничего в своём поведении вроде бы не менял, а однажды и вовсе устроил какой-то забег на выносливость, трахнув свою партнёршу на кровати, столе, у стены и перед зеркалом. Это был абсолютно ужасный, совершенно непредсказуемый мужчина, который не просто плевал на все семь смертных грехов — он ими наслаждался.       Ещё хуже было то, что тело Гермионы реагировало на это крайне нежелательным образом. Стоило ей проснуться после наблюдений за развлечениями одного озабоченного извращенца, как через пару секунд на Гермиону накатывала волна чужого острого удовольствия, заставляющего тяжело дышать и сжимать ногами одеяло от покалывающих импульсов. Во сне почему-то всё ощущалось более приглушённым. Мастурбировать Гермиона себе запрещала, потому что полагала, что если она кончит почти сразу после пробуждения, Долохов проведёт совершенно несложную параллель.       Через какое-то время открыв глаза на собственной кровати, Гермиона постаралась изгнать из головы образы вжимаемой в матрас ведьмы, потянулась к палочке на тумбе и наколдовала Темпус, подсказавший, что едва минуло четыре утра. Тело неприятно покалывало, но хуже всего был жар, расходящийся волнами между ног, и набухшие соски, трущиеся о пижамную рубашку.       Проклиная неуёмного мага и разом оправдывая его тем, что он волен проводить свой досуг так, как ему нравится, Гермиона привычно направилась в холодный душ, желая смыть с себя все грехи. Она не была религиозной, просто не могла, спотыкаясь о научную обоснованность сотворения мира, но иногда её посещало желание отправиться в церковь и покаяться в увиденном. Едва ли это могло помочь, конечно.       Застелив постель, Гермиона помедлила, припомнив, как Живоглот любил забираться под покрывало, формируя ужасный холмик по центру кровати. Гермиона до сих пор ничего не слышала о питомце, оставшемся в Норе, хотя лучше всех знала, что Глотик был умным и крайне самостоятельным котом. Взбив напоследок подушку, Гермиона решительно спустилась в кухню, где заварила чай и сделала бутерброды. Ложиться спать, рискуя досмотреть шоу с Антонином, она не собиралась и кресло в гостиной посчитала предпочтительнее кровати. Когда через пару часов в коридоре прозвучали шаги, Гермиона подняла голову, уставившись на неожиданного подошедшего к ней Гарри.       За время, проведённое на Гриммо, тот так и не прекратил своеобразный бойкот из-за решения Гермионы стереть память родителям и обращался к ней исключительно по делу. Но дело по возвращению медальона Слизерина, ставшего собственностью Амбридж, с места почти не двигалось. Пока что они следили за одним из популярных мест, используемых служащими Министерства для прохода на работу и изучали сотрудников. В планах было найти наиболее подходящих ведьму и магов и, оглушив их, воспользоваться Оборотным, чтобы добраться до отдела комиссии по учёту магловских выродков, где заправляла бывший заместитель Министра.       Статья о регистрации маглорождённых в Ежедневном Пророке, оставленным Люпином, стала только началом. Редкие номера, которые удавалось приманить из сумок невнимательных сотрудников Министерства, поражали безумством, воцарившемся в мире магии. Маглорождённых заставляли на суде доказывать родство с прочими волшебниками. Тех, кто не мог доказать связи с миром магии, обвиняли в краже палочки и присвоении магии, а после “ужасных преступников” отправляли получать заслуженное наказание за обман, кражу и подлог. Гарри предполагал, что маглорождённых отправляют в Азкабан. Рон считал, что отдают на потеху Пожирателям.       Безопаснее и быстрее было бы не лезть под Обороткой в осиное гнездо, а оглушить Амбридж и забрать медальон, но Долорес в отличие от рядовых сотрудников пользовалась личным камином, переносящим её из дома в Атриум или даже прямо в кабинет, который ещё предстояло найти.       Гермиона пыталась донести до друзей, что их прошлое проникновение в Министерство выглядело очень странно и, возможно, даже было подстроено, чтобы Гарри собственноручно забрал пророчество, но Рон поддержал друга в идеи проникнуть в святая святых под видом обычных сотрудников, и Гермионе оставалось только вздохнуть и предусмотреть всевозможные способы обнаружения и ненаходимости. Мантия невидимка теперь едва скрывала одновременно Гарри и Гермиону или одного обгонявшего их на голову и раздавшегося в плечах Рона, однако скучное наблюдение за изогнутым переулком утром и вечером и не требовало присутствия всех троих. Наоборот, очень скоро они поняли, что их шпионской деятельности в изученном вдоль и поперёк месте почти ничего не угрожает. Министерские служащие стремились проскочить переулок как можно быстрее, зачастую опаздывая на работу или спеша домой.       И если бы не ночные развлечения Долохова, Гермиона куда спокойнее вела себя, когда утреннее дежурство выпадало на её долю. По какой-то причине именно в эти дни Антонин предпочитал посещать проституток. Будто специально.       — Я понимаю, почему ты так поступила с родителями, — вдруг произнёс Гарри, когда Гермиона не выдержала его молчаливого взгляда и отложила нарисованную со слов Рона схему Министерства на журнальный столик.       — Хорошо, — уронила Гермиона. Они так или иначе пересекались в доме, и не заметить напряжение между ними не мог только слепой. Рон вроде бы не замечал или же умело притворялся.       — Я понимаю, но простить не могу, — с болью заключил Гарри.       Гермиона вздохнула, отгоняя жгучий комок, зародившийся в горле, и, задрав подбородок повыше, произнесла:       — Я знаю.       “Но тебя это не касается”, — проглотила она ненужные слова, зная, что ни к чему хорошему это не приведёт. Гермиона не могла исправить прошлое, да и не была уверена, что поступила бы иначе. Как бы Гарри не относился к теме родителей и детей, он жил идеализированным представлением о семье. Обеспокоенный Рон, который больше не получал весточек от родных, был в этом куда честнее. Сама Гермиона признавала, что не хотела бы в такое время волноваться о том, как поживают её родители и волнуются ли они о её участи. Да и, как бы ужасно это не звучало, Грейнджеры проводили почти типичный август: счастливо и порознь.       — Я принёс тебе мантию, — вздохнул Гарри, протягивая сложенный артефакт.       Обычно он оставлял мантию на журнальном столе или передавал вместе с Роном.       — Спасибо.       — Кричер обещал приготовить овсяные печенья с шоколадной крошкой, — неловко добавил Гарри, посмотрев на её полупустую тарелку с бутербродами, сделанными на скорую руку. Беспокоить лишний раз старого эльфа, которому требовалась всего секунда, чтобы нарезать продукты одинаковой толщины, Гермиона отказывалась.       Скомкано распрощавшись, Гарри покинул гостиную, а Гермиона, бросив взгляд на наручные часы и убедившись, что до начала трудового дня в Министерстве оставался почти час, призвала свою сумочку, накинула поверх джинсов и майки невесомую мантию и вышла на крыльцо, где ещё действовали защитные чары, скрывающие жильцов дома. Очередная пара наблюдателей в чёрных мантиях уже была на посту.       Фыркнув от вида обмахивающегося рукой мага, Гермиона прикрыла ладонью глаза от нетипичного для Британии и уже палящего солнца и аппарировала по заученным координатам.

***

      Изогнутый переулок с маглоотталкивающими чарами в центре Лондона украшали поблёкшие граффити и пара вечно пустых мусорных баков. Прислонившись к наиболее чистой стене и наколдовав чары помех, Гермиона под мантией невидимкой записывала в блокнот время прибытия знакомых лиц. Спустя почти час и два десятка прошедших через переулок магов, использовавших его для быстрого доступа к одному из входов в Министерство, Гермиона изнывала от желания отправиться на соседнюю улицу в магазин с работающим кондиционером. Увы, ранее не опаздывающая на работу женщина из отдела регулирования почтовых сов не спешила появляться в переулке, а Гермиона не могла уйти, не заполнив последнюю ячейку в расчерченной таблице.       Когда раздался долгожданный хлопок аппарации, Гермиона с облегчением выдохнула, но радость её была недолгой. На расстоянии пары шагов от неё появился Долохов и проходивший здесь всего дважды за пару недель Уолден Макнейр, заочно знакомый Гермионе ещё с провальной казни Клювокрыла.       Макнейр до сих пор занимал должность министерского палача, поэтому предпочитал не официальные рабочие мантии, а кожаный плащ, с которого легко смывалась кровь и в котором было в пору свариться в такую жару. Про сапоги до колен и говорить было нечего. Долохов от Макнейера не отставал, хотя вместо кожи носил плащ из плотной плащёвки. Или чего-то вроде. В магических тканях Гермиона не разбиралась, зато была уверена, что в магловских магазинах последователи Волдеморта будут закупаться только под страхом смертной казни.       К тому же мужчины предпочли в одежде чёрную гамму, будто среди Пожирателей был введён дресс код именно на этот цвет. В середину небывало солнечного августа решение было более чем спорным, но Гермиона давно знала про не лады магов с логикой.       Осмотревшись по сторонам, Макнейр с Долоховым начали приводить себя в порядок, и только тогда Гермиона заметила, что их обувь и низ одежды были чуть влажными, словно долгое время маги шли по высокой траве в тенистом лесу, а ещё казавшиеся чёрными волосы Антонина под ярким солнцем вдруг оказались тёмно-коричневого цвета.       В целом, выглядел Антонин донельзя удовлетворённым, и это настолько контрастировало с состоянием вставшей не с той ноги Гермионы, что она как можно тише вздохнула, припоминая о благотворном влиянии дыхательной гимнастики и надеясь, что Пожиратели поскорее пройдут мимо.       — Ещё в Лисице новая блондиночка, — продолжил диалог Макнейр, широким взмахом руки закончив с невербальными чарами чистки. — Весу с гулькин нос, но глотка, как у Мадди.       Антонин повторил его действия, наведя какую-то магию на обувь, и усмехнулся:       — В садах тоже новенькая. Торги сегодня в десять. Фигуристая.       — Девственница?       — Ага. Рыжая, — разом помрачнел Долохов.       Макнейр хохотнул, направляясь в сторону выхода к Министерству:       — Не переживай. С этими законами свежего мяса ещё много будет.       — Да толку-то, — фыркнул Антонин, шагая следом, — половина наверняка грязнокровки без регистрации. Трэверс опять будет верещать, будто они ему не в штаны, а на гобелен лезут.       — Ну, — скривился Уолден, — это его проблемы…       — Ага, пока он не начал требовать с них документы, отправляя заниматься благотворительностью. А ведь от шлюхи родословная нахрен не нужна.       — Какое точное определение, — хмыкнул Макнейр. — Жаль, конечно, что проверяющим всё обломится бесплатно. Я у мадам Леву оставил целое состояние...       Гермиона замерла, когда продолжившие обсуждение “новинок” Пожиратели прошли мимо неё, но, не удержавшись, оглянулась им вслед. Мысли о том, что именно подразумевал разговор, бурлили в голове, беспощадно множась и лопаясь от вихря нежелательной информации.       По обмолвкам проходящих в переулке магов, Гарри, Рон и Гермиона знали, что все маглорождённые сотрудники Министерства уже отправились на допросы, с которых никто из них так и не вернулся. Теперь же правительство взялось за проверку членов семьи прочих “благонадёжных” работников, пытаясь оградить законопослушных граждан от “потенциальных угроз” магического мира.       Гермиона боялась представить, что ждёт маглорождённых, собирающихся вернуться в Хогвартс, и что будет с детьми, только этим летом узнавшими о существовании мира магии. Пророк на эту тему молчал, или же им просто не попадался злополучный номер с насквозь лживой статьёй, обличающей маглов ужасными чудовищами.       Самым гуманным решением было не пускать маглорождённых в мир магии, скрыв от них его существование. Конечно, у кого-то из юных волшебников случались магические выбросы, но многие благополучно жили в неведении до прихода первого письма из Хогвартса. Да и в своё время письмо из школы чародейства и волшебства показалось Грейнджерам хорошей шуткой, пока профессор Макгонагалл лично не посетила их дом, продемонстрировав реальность магии.       Как заявила тогда заместитель директора, обучение маглорождённых было бесплатным, но обязательным, и хотя родители Гермионы уже заключили договор с престижной школой для девочек, им пришлось спешно переводить её на домашнее обучение. А также закупать новую форму, учебники, сундук, устаревшую канцелярию и прочие принадлежности вроде котла, телескопа или весов. Грейнджеры никогда не жаловались на недостаток средств, но всё же первый курс Хогвартса произвёл на них неизгладимое впечатление. Позже Гермиона только убедилась, что работа в магловском мире и проживание в магическом были несовместимы из-за цен на аренду и бытовые мелочи.       Обменный курс футов и галлеонов был просто грабительским, поэтому маглорождённые, желающие остаться в мире магии, рассматривали даже самую низкооплачиваемую и неквалифицированную работу. Можно было сэкономить, снимая жильё в магловском мире, но тогда возникал шанс невольно нарушить статут секретности, что влекло за собой ужасные последствия.       Подумав об увиденных во сне жилых комнатах, где Долохов пересекался с женщинами лёгкого поведения, Гермиона впервые представила, насколько незавидной и тяжёлой была участь ведьм, вынужденных продавать своё тело, чтобы остаться в мире магии, и сжала зубы, не желая признавать отвратительную реальность. В Хогвартсе одновременно с Гермионой учились едва ли два десятка выходцев из мира маглов. И мало кто из них отставал по программе, наслаждаясь возможностями мира магии. Но в свете новой политики процент маглорождённых выпускниц лучшей школы чародейства и волшебства, вынужденных работать в борделе, мог оказаться просто пугающим.       И раньше Гермиона полагала, что, по крайней мере, у проституток не спрашивают документы, а значит не отправляют с рабочего места в зал суда.       Помотав головой от нелепых мыслей, Гермиона с облегчением увидела, как в переулок аппарировала опоздавшая сотрудница, миссис Бредли. Сделанный на скорую руку пучок, перекрутившаяся мантия и донельзя запыхавшийся вид вторили часам на руке Гермионы, заявлявшем о нешуточном опоздании. Увы, фиолетовый портфель женщины не выдержал аппарации, потеряв где-то приличный кусок. На мостовую полетели свитки, перья, какие-то мешочки и несколько флаконов с зельями, один из которых со звоном подкатился к ногам Гермионы. Напоследок будто нехотя из дыры в портфеле вывалилась кожаная папка для бумаг. Шлёпнувшись на мостовую, она радостно щёлкнула кнопкой замка, и с порывом ветра в воздух тут же потянулись десятки бланков с печатями.       — Нет, нет, нет! — запричитала миссис Бредли.       Бросив стазис в едва не разлетевшиеся листы, она принялась чинить портфель из кожи какого-то существа. Но вероятно магическая тварь ещё при жизни была равнодушна к волшебству, потому что у ведьмы не вышло ровным счётом ничего. Помянув Моргану, она призвала с мостовой один из свитков и трансфигурировала его в простую хозяйственную сумку, куда начала призывать вещи. Бумаги, зависшие в воздухе, теперь полагалось собрать вручную.       Листок, оказавшийся прямо перед лицом Гермионы, был бланком какой-то регистрации, но пробираться через перевёрнутый вверх ногами текст было нелегко, да раззодоренная сбором листов миссис Бредли уже ринулась в сторону Гермионы, вынудив её сделать шаг назад во избежании столкновения.       Увы, шаг назад всё же обернулся столкновением с кем-то со спины. Неизвестный тут же схватил Гермиону за плечо. Дёрнувшись от ужаса и беззвучно вскрикнув, она ринулась вперёд, пытаясь вырваться, но спастись бегством не вышло. Чужая рука вцепилась намертво, следом тело сковало ледяной коркой какого-то заклинания, превратившей её в нелепого, но почему-то моргающего истукана, и, будто этого было мало, под лопатку воткнулась чужая палочка. Неприятные ощущения усилились и от горячей ладони, скользнувшей мимо ключиц, чтобы с предупреждающим пожатием второго плеча заключить Гермиону в глумливые объятия прижавшегося со спины мужчины. Минуло едва ли пара секунд, в которые Гермиона искала выход из сложившейся ситуации, когда на неё обрушился сумасшедший шквал недовольства, веселья и любопытства.       Над ухом раздался полушёпот-полувыдох Антонина:       — Бу.       Облегчение и ужас причудливым образом смешались в Гермионе, а колени наверняка позорно подкосились бы от резкой смены чувств, не будь они заморожены незнакомым проклятием. Едва прикрыв глаза, Гермиона с досадой перевела взгляд на миссис Бредли, гадая, насколько беззвучным для неё вышло столкновение двух невидимок. Судя по всему, ведьма услышала более чем достаточно, потому что, замерев в шаге от них, сглотнула и с опаской осмотрела переулок.       — Гоменум ревелио, — шепнула она.       Лёгкая волна магии прошла сквозь вновь запаниковавшую Гермиону. Мантия Гарри скрывала своего владельца от чар обнаружения, однако Долохов, кажется, знал иной способ обойти это заклинание.       Не получив отклика магии, миссис Бредли облегчённо выдохнула, дособирала бумаги и спешно отправилась в путь. Гермиона не могла обернуться, но звучный перестук каблуков уверял, что после выхода из переулка сотрудница Министерства перешла на бег.       Антонин, уже не скрываясь, хмыкнул и вышел из-за спины Гермионы. Поток эмоций с его стороны резко оборвался, заставив неприятно теряться в догадках. Следом на Гермионе рассыпалась корка сдерживающей магии, вернув былую подвижность, и всё же бежать Гермионе было некуда — Антонин застыл напротив, загораживая солнце, и смотрел на неё так, будто никакая мантия-невидимка преградой ему не была. Некстати в голове Гермионы всплыли слова Рона о тёте Розамунд, а также подсмотренная недавно сцена с едва ли не намертво зафиксированной парнёршей, согласие которой было очень сомнительным.       — Что тут у нас? — протянул руку Антонин к голове Гермионы.        Схватив капюшон мантии, он дёрнул ткань с частью волос на себя, из-за чего Гермиона вскрикнула от боли.       — Прости, солнышко, — почти ласково сообщил Антонин, но едва ли осторожнее продолжил стаскивать обернувшуюся вокруг тела мантию. Артефакт Гарри, казалось, до последнего пытался скрыть временную владелицу, цепляясь за ремешок сумки, оборачиваясь вокруг рук и ног и ускользая из пальцев Пожирателя. — Забавная вещица, — заключил он, всё же намотав переливающуюся ткань на кулак. Мантия разом присмирела, потеряв свой блеск, и Антонин запихнул её в карман, повторив фокус Гарри, который лично Гермионе никогда не удавался.       Где-то за спиной Антонина раздался хлопок аппарации, но прежде чем Гермиона увидела появившегося мага или ведьму, чертыхнувшийся Долохов шагнул ближе и склонился к ней, пугающе оскалившись:       — Давно не виделись, милая. Но место, признаю, неподходящее.       Дёрнув её на себя, он аппарировал их куда-то ещё, закрутив в воронке аппарации, как на сумасшедшем аттракционе. Когда перемещение резко подошло к концу, дезориентированная Гермиона инстинктивно вцепилась в спину Антонина, приходя в себя. Лоб уткнулся в приятно прохладный борт плаща, но вот аромат восточных благовоний, ударивший в нос, делу не помог, вызвав лёгкую тошноту. Гермиона не замечала, чтобы в их последние встречи от Долохова пахло чем-то подобным, так что, припомнив сегодняшнее видение, закономерно решила, что после борделя он просто поленился принять душ.       Явственно передёрнувшись, Гермиона собиралась отстраниться, когда Антонин грубо толкнул её к стене.       — Ай, — потёрла отбитый кирпичами локоть Гермиона, злобно посматривая на мага. Тот её недовольство проигнорировал, продолжая вторгаться в её личное пространство.       — Какого лешего ты там забыла? — облокотился на стену над её головой Антонин.       — Где? — отвела глаза Гермиона, морща нос от сладко-смолистого, мускусного запаха и пытаясь понять, где они находятся.       Два старых двухэтажных здания из красного кирпича поглядывали друг на друга заложенными провалами окон. Пышные кустики растущей у стен крапивы постепенно отвоёвывали пространство между камнями старой брусчатки. Выход из своеобразного тупика вёл на видневшуюся вдалеке высокую зелёную изгородь. Отдалённые звуки проехавшей машины указывали на магловскую часть города, но для черты Лондона место было слишком тихим и безлюдным. Да и время аппарации намекало, что их занесло минимум в пригород.       — Дура из тебя красивая, но неубедительная, — оскорбил её Антонин, заглянув в вырез майки и прервав череду размышлений. Гермиона ощутила, как кровь приливает к щекам, и тут же прикрыла вырез рукой. Хотя ничего откровенного в нём не было. — И шлюхи Лютного одеваются поскромнее.       От подобного сравнения Гермиона поперхнулась, позабыв о смущении, и гневно прищурилась:       — Неужели? Только в ваши встречи ни на одной из них не было даже трусов.       Антонин моргнул и как-то совсем уж неприятно оскалился, склонившись ниже:       — Я предупреждал, чтобы ты не удовлетворяла свои вуайристсткие потребности за мой…       — У меня нет никаких потребностей! — перебила Гермиона, еле сдерживаясь, чтобы не залепить блокнотом по лицу одному конкретному извращенцу. — Я не по своей воле смотрю на это… это… Эти отношения в горизонтальной плоскости!       — Отношения в горизонтальной плоскости? — переспросил Антонин, с застывшим взглядом пялясь куда-то мимо неё, а после бессовестно заржал.       Почему-то от его смеха Гермиона ощутила себя ещё более униженной. Она открыла рот, подыскивая нужную фразу, способную вернуть ей утраченное достоинство, но Антонин, резко выдохнул, и, всё ещё посмеиваясь, заявил:       — Ты мне не жена, чтобы выкатывать претензию. И за свои отношения в горизонтальной плоскости, — посмаковал он, — я плачу к удовольствию обеих сторон.       Гермиона напряжённо уставилась на него, но решила не уточнять, что в таком случае обоюдное удовольствие — вещь очень сомнительная.       — Что значит “смотришь не по своей воле”? — проигнорировал её пантомиму Долохов, выцепив главное.       Гермиона на секунду прикрыла глаза, призвав на помощь всё своё терпение:       — Я бросила заниматься окклюменцией, но эти эпизоды происходят во сне, — припомнив парочку самых ярких сцен, она вновь ощутила, как некстати краснеет лицо, и, стиснув зубы, процедила: — И если бы из них можно было выбраться, как из медитации, я была бы счастлива.       — И сколько раз ты так… спала? — заинтересовался Антонин.       На этот вопрос Гермиона могла ответить, не задумываясь:       — Девять.       Долохов нахмурился, что-то прикидывая:       — Девять?       — Девять, — кивнула Гермиона, отвернувшись в сторону такой близкой и далёкой улицы, где до сих пор не прошёл ни один прохожий.       На самом деле игнорирование Долохова было не лучшим решением, но меньше всего Гермионе хотелось смотреть в лицо человеку, вспоминая, в каких позах и с каких ракурсов она видела его обнажённое тело. Медицинский атлас после двух недель возмутительных снов уже не казался чем-то сверхъестественным.       — Ладно, я тоже заметил некоторые странности, — протянул Антонин. Затем его взгляд упал на её блокнот, который она едва не выронила после аппарации и который теперь отчаянно сжимала, ощущая, как скреплявшая листы пружина болезненно врезается в ладонь. — Ну-ка.       Выдернув блокнот из её рук, Долохов, наконец, отступил и, прислонившись спиной к противоположной стене, принялся листать исписанные листы. Гермиона не стала заниматься ребячеством, пытаясь вернуть имущество, и, скрестив руки на груди, перевела дух. Вся эта ситуация определённо выбила её из колеи. Она попыталась быстро очистить сознание, но на неё вновь накатили слишком яркие чужие эмоции, теперь сводящиеся к мрачному ожиданию. Стоило Антонину перевернуть очередную страницу, как он нахмурился ещё больше, быстро вскинул глаза на Гермиону, и она могла поклясться, что он понял всю их нелепую задумку и едва сдержал желание покрутить пальцем у виска.       Собственно, догадаться об их планах было несложно: во время дежурств Рон рисовал обрывки схем коридоров и расположения кабинетов, Гарри нередко прикидывал поверх схемы отходов, а Гермиона записывала порой бесполезные факты, которые слышала от примелькавшихся сотрудников: недавно заболевший питомец, жалобы на начальника, разговор о квиддичных командах или свернувшемся зелье. На каждого работника она ответственно отвела по развороту, хотя сперва опасалась, что места может и не хватить.       Антонин долистал до чистых страниц и, покачав головой, протянул блокнот обратно:       — Твой инстинкт самосохранения оставляет желать лучшего. И раз уж вы собираетесь подставить свои шеи, ответь на парочку вопросов.       — Каких? — напряжённо спросила Гермиона.       Приняв блокнот, она тут же убрала его в сумку, подавив желание спрятать её за спину. В особняке Блэков она срезала с ридикюля примечательный бисер и добавила поверх очередные защитные чары, но попытки отгородиться от любопытства или участия Долохова могли быть тщетны.       — Ваше увлекательное мероприятие привязано к конкретной дате? Или? — спросил он.       Пусть Гермиона и не знала, когда они решат проникнуть в Министерство, и может ли та или иная дата дать им какое-то преимущество, она крепко задумалась. Антонин уже догадался об их планах, хотя и не знал конечной цели, но Гермиона не понимала: собирался ли Долохов помочь им или, наоборот, помешать?       — Я прямо слышу, как в твоей голове крутятся шестерёнки, но врать не советую. С этим, — Антонин повертел рукой с меткой соула, — в покер уже не сыграешь.       Подобный выверт связи крайне смущал Гермиону, особенно, когда почему-то сбоил или работал в одну сторону, поэтому она осторожно ответила:       — Даты пока нет, — и не преминула спросить, вернувшись к не менее волнующей теме: — Получается, вас подобные сны не посещали?       — Как ты верно заметила, — Антонин почесал щеку, — пока ты спишь, я занимаюсь другими делами, а не наоборот. В любом случае, это твои проблемы, так что пей зелья или займись окклюменцией.       — Прошлая медитация закончилась в вашей ванной, — взглянула исподлобья Гермиона, переваривая позицию Пожирателя. Ей не хотелось пить зелье сна без сновидений или провоцировать Долохова на обратный шпионаж занятиями окклюменцией, потому что почти каждый разговор с Гарри и Роном теперь затрагивал крестраж, оказавшийся в руках Амбридж.       — Я заметил, — хмыкнул Антонин, склонившись в её сторону, и, сверкнув глазами, добавил: — Но во-первых, если будешь подсматривать за мной осознанно, я буду в курсе. — Его лицо скривилось, наглядно демонстрируя восторг от подобной перспективы. — А во-вторых, после выходных можешь лезть хоть в пасть тигру.       Гермиона моргнула, не до конца веря в услышанное. Она до сих пор не понимала, как Долохов определил её появление и почему ничего не чувствовал, когда Гермиона наблюдала за ним во снах, но об этом спросить можно было после.       — То есть я могу медитировать, даже если случайно… — она потёрла лоб, — увижу что-то не то?       — Приятного, конечно, мало, но надеюсь на твоё благоразумие, — закатил глаза Долохов. — Вся эта хрень слабо изучена, но точно знаю, что расстояние решает. Поэтому экспериментируй на этой неделе.       Своеобразное разрешение на продолжение медитаций принесло небывалое облегчение. Возможно, днём Долохов занимался ещё более ужасными вещами, но по крайней мере у Гермионы был шанс хоть как-то проконтролировать ситуацию. Она могла бы заняться медитацией сразу после возвращения на Гриммо, если конечно к тому моменту у неё остались бы силы. Сперва необходимо было поговорить с местными жителями, убедившись в местоположении, чтобы прикинуть дальность известных ей координат для аппарации.       Будто по заказу, мимо тупика, звякнув звонком, на велосипедах промчалась пара хохочущих детей.       Убедившись, что они не оказались в богом забытом районе, Гермиона перевела потерянный взгляд на Антонина, пытаясь понять, что им движет, и, заметив, как он вертит в пальцах невесть откуда взятую палочку, запоздало достала из кармана свою и, нервно сжав её, спросила:       — А что изменится после выходных?       — Я уезжаю в Европу на пару недель, — вдруг улыбнулся Антонин. — Отличное время для всего, что вы задумали с Поттером. — Гермиона хотела сказать, что ничего не знает про Гарри, но Долохов её опередил и, чуть прищурившись, доверительно сообщил: — Его мантия — просто произведение искусства.       — Верните, — нахмурилась Гермиона, тут же припомнив его фразу: — Вам же чужого не надо.       Антонин смерил её почти насмешливым взглядом, но без возражений вытащил из кармана мантию, всё ещё занимающую место не больше носового платка. Гермиона в смятении протянула руку навстречу, осторожно забрав лёгкую, едва шелестящую ткань. Палочку пришлось вернуть в карман джинсов, чтобы справиться с тут же растянувшейся до пола мантией, не пожелавшей забираться в сумку.       Антонин молча ждал, пока Гермиона закончит борьбу с артефактом, но когда она вновь подняла на него глаза, вдруг направился в сторону улицы.       — Вы вот так уйдёте? — бросила ему в спину Гермиона, не в силах поверить, что эта встреча закончится так просто.       Долохов махнул рукой, даже не обернувшись:       — Потерпи до выходных, золотце. А после ни в чём себе не отказывай.       Проследив, как он спокойно исчез за поворотом, Гермиона перевела ошарашенный взгляд на кирпичную стену и с тяжёлым вздохом запустила руку в волосы. Конечно, ей стоило надеть мантию-невидимку, аппарировать на Гриммо и поведать друзьям часть случившихся событий... Но прежде всего Гермионе требовалось время, чтобы прийти в себя. Антонин Долохов вроде бы не путал её планы, но вписываться в картину мира совершенно не хотел.