That’s that

В доме было совсем пусто. Пока шли, Макс объяснял, что они тут никогда не жили, и не планировали, это не было вложением капитала, просто место, где он перезагружался время от времени. Обжит был только большой кабинет, где было все — огромный диван, антикварный стол из дерева, пустые книжные стеллажи, электрический чайник, микроволновка, пара кресел и большой радиатор. Шарль тут же рухнул на диван, утопая в валяющихся там пледах. От них терпко пахло мужским парфюмом, потом, пылью. Он хорошо помнил этот запах. — Почему ты не позвонил мне сразу? Кими хороший малый, но где гарантии, что не разболтает? Своим друзьям, команде, этому придурку Джорджу? — Не разболтает. Ему еще с нами гонять. А Джордж… от него это никуда не просочится. Только тебя будет дразнить. — Пиздец перспектива. Шарль пожал плечами. Ему казалось, что он тонет, будто ему отпилили половину черепа, перетерли все внутри в крошку и вернули на место. Висок пульсировал непрекращающимся SOS, болело все: ухо, челюсть, даже зубы. Раздражение Макса было не тем, что ему хотелось бы слышать сейчас. Должно быть, мигрень совсем лишила его здравого смысла, заставив приехать сюда. Он отвернулся — от света, от Макса, чувствуя, как непонятно откуда взявшаяся слеза бежит по щеке и утопает в подушке. Он сдался, закрывая глаза, и почти тут же почувствовал пальцы на своей скуле. — Эй. Не спи. Мне не терпится узнать, чего ты хотел от меня, — Макс вздохнул, он уселся совсем рядом и непривычно нежным движением гладил его кожу. Шарль повернул к нему голову. — Я спрашивал себя, почему они вернулись. Макс смотрел на него в упор с привычным всепоглощающим вниманием. — И почему? — Помнишь, ты говорил тогда… ***

лето 2017

Им было по девятнадцать. Макс уже выступал за Red Bull в Ф1, Шарль проводил свой второй сезон в Ф2. Они в очередной раз пересеклись, когда этапы совпали. Между ними были детская вражда на картах, детские обиды, дерзость Шарля, они едва здоровались, стреляя друг в друга глазами, которые метали молнии и таили интерес; но все это осталось в прошлом, когда Макс где-то в подворотне у барселонского ночного клуба увидел, как к Шарлю пристают два вонючих бомжа. Ему показалось, что тот был пьян, покачивался, волосы свисали сосульками. Они требовали у него то ли денег, то ли тела, Макс не успел понять сбитую испанскую речь, он среагировал почти сразу, апперкотом, получая в награду этот его удивленный взгляд. Тут же осознавая, как это приятно. Они завалились в грязную, тесную комнатушку, которую снимал Шарль на эти выходные. На полу, который скрипел от каждого шага, лежал только матрас. И Шарль рухнул туда, признаваясь тогда впервые, что у него дико болит голова, и обезболивающие не помогают. Он был похож на поверженного дикого зверя — гордого, но беспомощного. Макс замер в дверном проеме, смотря на худое тело, полоску бледной кожи под задранной футболкой, на руки, вцепившиеся в виски, будто пытающиеся удержать череп от раскалывания. — Ты по адресу, чувак, — наконец сказал Макс, его голос прозвучал непривычно тихо. Он подошел и опустился рядом, заставляя того посмотреть на себя. Взгляд Шарля был твердым, с глубоко запрятанным отчаянием, его светлые глаза пронзали насквозь. — У меня… есть кое-что получше таблеток. Иногда помогает. Шарль сел прямо напротив, уставившись на него. Их колени соприкасались. — Скажи, — выдохнул он, и в этом одном слове была вся его боль и отчаянная надежда. Макс провел рукой по своему лицу, собираясь с мыслями, подбирая слова для того, что он никогда и не для кого не пытался формулировать. — Когда я был подростком, все это так… давило. Ожидания, взгляды, недовольство, весь этот груз. Голова раскалывалась так, что хотелось биться о стену. — Он говорил медленно, глядя куда-то мимо Шарля, в грязную стену. — Однажды я просто сел в карт. Завел его. И не поехал никуда, просто сидел и слушал, как мотор работает. И боль… отступила. Не сразу. Но она ушла. Он перевел взгляд на Шарля, вглядываясь, проверяя, понимает ли тот. — Ты думаешь, это адреналин? — тихо спросил Шарль. — Нет. Не думаю. — Макс покачал головой. — Это… единственное место, где наступает тишина. В этой кабине, в этом реве. Снаружи — вой, а внутри… наконец-то тихо. Голова замолкает, потому что ей больше не нужно кричать, чтобы ты услышал, как тебе хреново. Они смотрели друг на друга, не моргая. В глазах Шарля что-то дрогнуло — понимание, признание, щемящая нежность. Макс окунался в этот взгляд и не мог оторваться. — У меня умер отец, — вдруг вырвалось у Шарля, и он опустил ресницы, словно сгорая от стыда за эту слабость. Макс смог сделать вдох, сглотнув комок в горле. — Я… знаю. — Когда я видел его в последний раз, я соврал ему… — голос Шарля оборвался. — О чем? — Макс коснулся его щеки, заставляя снова поднять взгляд. — Что меня утвердили в Ф1. Шарль закрыл глаза. А Макс, не в силах сдержаться, прикоснулся к его щеке, заставляя снова смотреть на себя. — Ты не соврал, — просипел он, понижая голос до шепота. Его пальцы были грубыми, но движение нежным. — Ты не соврал. Тебя обязательно утвердят. Мы оба это знаем. Шарль кивнул — на его лице была и слабая, сломленная улыбка, и следы высохших слез. — Ты нужен не только на трассе, — прошептал он, и его голос звучал как обещание и как приговор одновременно. И Макса сорвало. Он накинулся на Шарля — тот не ожидал, но позволил опрокинуть себя на матрас. Макс целовал его так жадно, что тот не успевал ответить. Он чувствовал привкус соли, его собственный вкус, и это сводило с ума. Он порвал на нем футболку, приникая губами к теплой коже, к живому, реальному человеку под ней. — Макс… Макс… — Шарль вернул его к реальности этим зовом. Он посмотрел в его глаза и прочитал в них вопрос: «Ты уверен?». И ответил взглядом: «Да. Каждый дурацкий день этой дурацкой жизни». Тот первый раз был особенным, но неправильным, больным. Бледный Шарль, его спутанные волосы. Из-за головной боли он не мог быть полноценно вовлечен в процесс, но дорвавшийся Макс не успел об этом подумать. Он целовал его, он взял его, подготовив по отсутствию опыта недостаточно, вбиваясь до липких холодных мурашек по всему его телу, не в состоянии отпустить и дать хоть малейшую передышку. А потом плакал на маленьком балконе, дрожа от пережитых эмоций и от ощущения непоправимой ошибки. Будто своими руками он раздавил что-то хрупкое и прекрасное, что едва разглядел. Потому что его захлестнуло слишком больное, спрятанное так глубоко, что он не догадывался об этом — желание быть любимым другим человеком. Сразу сделавшее его уязвимым и слишком… живым. На горизонте, несмотря на 4 утра уже алел рассвет. Шарль неслышно возник за его спиной и обнял, обхватывая руками. От него пахло их смешавшимися запахами, так пахло это болезненное чувство, поселившееся внутри. — Голова не болит больше, — прошептал Шарль, прильнув щекой к его плечу. — Что ты сделал, ты маг? — прошептал он, прижимаясь пересохшими губами. — Может, потому что болит в другом месте? — прохрипел в ответ Макс. Шарль усмехнулся обессиленно, смыкая в замок руки на его груди, пуская шепот по коже тихим «Может..» Макс шмыгал, чувствуя мурашки, чувствуя что-то большее, что мог себе позволить. Было еще несколько встреч, не таких болезненных. В памяти они остались прикосновением кожа к коже, в темноте, в полутенях, в их сбитом дыхании. В том как Шарль болтал на французском во сне, и выглядел наутро как девчонка с этими своими растрепанными отросшими волосами и длинными ресницами. А на трассе выносил всех, выиграв сезон Ф2 досрочно, и этот контраст приводил Макса в восхищение. В октябре Шарля утвердили в Ф1, и его окончательно оставили мигрени. Макс уже не помнил, кто предложил тогда расстаться. Они расстались легко, не дожидаясь сезона, решив сосредоточиться на гонках. Оба не понимали тогда как можно совмещать их жесткое соперничество на трассе и… любовь. «Моя жизнь — вот, на трассе. И я должен сделать все, чтобы выиграть чемпионский титул. Это то, для чего я был рожден. Для чего меня вообще зачали», — Макс смеялся, хрипло, прочно заталкивая вглубь себя эти неудобные чувства. Шарль улыбался бледно и кивал, соглашаясь с ним. У него тоже остался долг перед своим отцом, перед бедным Жюлем, и перед всей его дорогой. *** Шарль смотрел на Макса, будто ждал от него чего-то. — Хочешь, чтобы я снова открыл тебе причину твоих мигреней? Как тогда? Шарль кивнул, уже предчувствуя его хриплый смех, по которому так скучал. Но Макс только устало хмыкнул. — Это тебе скажет любой, кто хоть одним глазом наблюдает за этим цирком. Не обязательно было ехать так далеко, — он наклонился ниже, выдыхая горячо, шепотом, несколько слов. — Вали из Феррари. Шарль затрясся в беззвучном смехе, и этот смех был похож на агонию. — Я почти дожал. — Почти, — согласился Макс. И повторил, вкладывая всю горечь их общего понимания: — Почти. Его взгляд, неподвижный и тяжелый, снова впился в Шарля, словно вытягивая из него последние силы и тут же отдавая свои. — Помнишь, что было во второй части лечения? — в его голосе зазвучала знакомая, опасная нота. Шарль спокойно кивнул, чувствуя как по спине пробегают мурашки. — Жду не дождусь. Макс наконец рассмеялся — коротко и глухо. — За этим тебе нужно к тому, девятнадцатилетнему пиздюку. — Разве что-то изменилось? Макс наконец отвел от него взгляд, словно смущаясь откровенности. Он рассматривал подбородок Шарля, его напряженную шею, ключицы. Ладонь сама легко легла на ребра, и он почувствовал, как Шарль сбито выдыхает в ответ. Пальцы медленно поползли вверх, скользя по тонкой ткани, пока не нащупали под ней твердый напряженный сосок. — Многое изменилось, — тихо ответил он. — Сейчас я бы не стал трахать человека, который едва соображает от боли, — в его словах скользило сожаление. — Все… все было в порядке, — поспешно выдохнул Шарль, но голос его дрогнул, когда пальцы Макса продолжили свое медленное кружение. — Все быстро прошло. Его дыхание участилось, и он неосознанно боролся с накатывающим возбуждением, не понимая, что затеял Макс. — Хочешь оставить меня умирать от мигрени? — Это шантаж, — хмыкнул Макс, и его взгляд, темный и бездонный, снова поднялся на Шарля. Щеки того покрылись румянцем, разбавлявшем бледность. — Болит? — А тебе не все равно? В ответ пальцы Макса сжались, и Шарль, зажмурившись, резко выдохнул. — Скажи сам. Смотри на меня, Шарль. Они окунулись в тишину, было слышно, как потрескивает нить накаливания в старой лампе, и как они дышат, не сводя глаз друг с друга. Пульсация в виске Шарля начала затихать, будто уступая место другому. — Ты единственный, кто умеет трахать одним только взглядом, — Шарль сдавленно рассмеялся, и тут же охнул от нового, резкого прикосновения. — И ты единственный мужчина, кому я позволил бы это сделать, — договорил он. Макс замер. — И нет, не потому что ты четырехкратный чемпион мира, — Шарль хмыкнул и не успел перевести дыхание, как Макс набросился на него. Его губы промахнулись, прижавшись к уголку рта, к щеке, к подбородку — сбивчивые, нетерпеливые, почти яростные. — У меня все еще мигрень. — напомнил Шарль. — Заткнись. — Макс целовал его лицо, припухшие веки, словно пытаясь вдохнуть в него жизнь или поглотить его целиком. — Сейчас все пройдет. — Твоя магия… — Сейчас. Их губы наконец встретились, и Шарль ощутил, что теряет голову, тоже, и здоровую ее часть и пульсирующую от боли. Это был порыв, как всегда с Максом, огонь, сжигающий изнутри и снаружи. — Рубашку только не рви.. Она от кутюр, — со смехом выдохнул Шарль в поцелуй. Макс ответил рычащим “похрену”, и тонкая ткань разошлась от одного рывка; мелкие пуговицы с тихим стуком рассыпались по полу. Они смеялись, как раньше, сплетаясь в единое целое. Голова больше не болела.