Ликантропия

Джон устало потер переносицу, чувствуя, как напряжение постепенно сжимает виски. Ему казалось, что последние сутки слились в одну бесконечную череду наблюдений, тестов и попыток уловить закономерность в состоянии зараженного. На экране перед ним плясали графики, скачущие вверх и вниз в хаотичном ритме. Сердечный ритм, уровень адреналина, активность мозга — всё было нестабильным, как будто организм Лололошки то принимал болезнь, то отчаянно боролся с ней. Джон вздохнул, пролистывая записи. Ни один эксперимент пока не давал чёткого ответа. — Прогресс есть, но он нестабилен, — пробормотал он себе под нос, быстро записывая очередные наблюдения в журнал. По другую сторону стекла, в стерильном изоляторе, Лололошка сидел на койке, скрестив руки на груди. Он неподвижно смотрел в одну точку на стене, словно пытаясь заглушить присутствие Джона. Последние дни он всё чаще погружался в молчание, отвечая односложно, а порой игнорируя учёных вовсе. Джон уже привык к его молчаливому протесту. Ещё неделю назад Ло раздражённо огрызался на вопросы, иногда бросался в сторону учёных, когда они входили в камеру, или саркастично усмехался в ответ на их попытки общения. Теперь же в нём словно что-то угасало — раздражение сменялось безразличием, и это волновало Джона даже больше. Каждый новый тест воспринимался Лололошкой в штыки, даже если это был всего лишь замер температуры или проверка реакции зрачков на свет. Его пальцы дрожали, когда он сжимал руки в кулаки, а мышцы на челюсти напряжённо играли под кожей. — Сколько ещё? — вдруг произнёс Ло, не поворачивая головы. Джон поднял взгляд от монитора. — Пока не закончим, — ответил он автоматически, но тут же осёкся. Само слово «закончим» прозвучало зловеще. Оно повисло в воздухе между ними, словно намёк на нечто неизбежное. Ло не посмотрел на него, но губы его скривились в короткой, горькой усмешке. — Понятно, — тихо сказал он и снова замолчал.

***

Джон сидел перед монитором, пристально вглядываясь в запись с камер наблюдения. Экран показывал тускло освещённую изолированную камеру, где в центре комнаты неподвижно сидел Ло. Его спина была напряжена, пальцы медленно сжимались в кулаки, дыхание сбивалось, но он не двигался. Джон прищурился, наблюдая, как напряжение в теле Ло растёт. Его плечи слегка подрагивали, а по коже пробегали едва заметные судороги, словно тело пыталось подчиниться чему-то невидимому. Затем, спустя пять долгих минут, всё изменилось. Ло дёрнулся, будто внутри него что-то прорвалось, и в его глазах вспыхнул знакомый, пугающий хищный блеск. Болезнь снова взяла верх. Но что, если… Джон быстро промотал запись назад, возвращаясь к первым секундам приступа. Он снова и снова пересматривал кадры, фокусируясь на выражении лица Ло, на его напряжённой челюсти, на сжатых кулаках. Первые три минуты. Он держался. Ло не просто ждал приступа — он боролся. Словно осознанно сдерживал его.

***

Когда Джон вошёл в изолятор, дверь за его спиной тихо закрылась, оставляя в комнате только их двоих. Ло сидел на койке, голова запрокинута, взгляд устремлён в потолок. Его дыхание было размеренным, но слишком тяжёлым, словно каждое слово давалось ему с усилием. Джон остановился в нескольких шагах, держа руки в карманах. Он не хотел, чтобы его голос звучал как приказ, но и мягкость была неуместна. — Ты контролировал это? Ло медленно повернул голову, лениво скользнул по нему взглядом. Его глаза были тусклыми, уставшими, но в них читалось что-то ещё. Оценка. Он изучал Джона, прежде чем ответить. — Я не тот зверь, каким ты меня видишь, — сказал он наконец. Голос был хриплым, но спокойным, словно Ло давно устал от этих разговоров. Джон нахмурился. — Я этого не говорил. Ло усмехнулся — коротко, почти беззвучно. — Но ты так думаешь, — бросил он и отвернулся, снова уставившись в стену. Джон крепче сжал челюсти. Ло не видел его взгляд, но, кажется, и не пытался. Слова застряли у Джона в горле — он хотел возразить, сказать, что всё не так, но… Он не мог это отрицать.

***

Запуская очередной тест, Джон чувствовал, как внутри нарастает беспокойство. Он механически выставлял настройки, проверял оборудование, но в голове не утихал вопрос: он изучает болезнь или ломает человека? Раньше он не сомневался в своих методах. Исследования требовали жёсткости, холодного расчёта, ясной логики. Но теперь… Теперь перед ним был не просто объект исследования. Лололошка становился другим. Джон замечал это во всём — в его взгляде, полном скрытой усталости, в том, как он начинал вздрагивать от звука открывающейся двери. В резких, нервных движениях, когда тот поднимался с койки или поворачивался к нему. В напряжении, которое ощущалось в каждом его слове. Ло был истощён, но держался. Не жаловался, не умолял, не злился. Просто смотрел на Джона с каким-то молчаливым упрямством, которое с каждым днём становилось сильнее. И вот, когда Джон вошёл в изолятор в очередной раз, Ло вдруг спросил, не поднимая головы: — Сколько ещё? В его голосе не было злости. Только пустота. Джон замер. Раньше в этом вопросе был вызов — Ло требовал ответа, требовал объяснений. Теперь же он даже не ждал. Просто спросил. Джон открыл рот, но слова застряли в горле. — Я… — Он замялся, впервые не зная, что сказать. И именно тогда он почувствовал страх. Не перед ним. А перед собой. Потому что вдруг понял: он не знал, где пройдена грань. Когда наблюдение превратилось в жестокость. Когда он перестал видеть перед собой человека. И когда Ло перестал видеть его как человека в ответ.