Кровь мифов

Телемах не был наивным юношей и не строил иллюзий о том, чего можно ждать от неупокоенного духа. Старая няня Эвриклея, нянчившая когда-то еще его отца, объяснила ему все, даже не удивившись вопросу. Конечно же, глупая болтовня служанок дошла и до принца, только и всего. И теперь он знал, что среди злокозненных призраков есть те, кого называли атафои - не похороненные должным образом, аорои - те, кто умер слишком рано, не исполнив всех своих самых важных желаний, и биайотанатои - погибшие насильственной смертью. Последние были опаснее всего. Не случайно даже во время войн устраивали специальные перерывы, чтобы похоронить своих мертвецов. Антиной был по сути всеми тремя разновидностями одновременно. Давало ли это ему утроенную силу? Был ли он теперь не просто непоупокоеным духом, но обладающим особым могуществом? Трещины, расползавшиеся по бронзовому зеркалу словно по границе между мирами, намекали, что да... Но Телемаха это не тревожило. Пусть даже в детстве он услышал немало страшилок о призраках и мстительных духах. Но были ведь и другие истории, от которых теперь невольно замирало сердце. Например о девушке, приходившей разделить ложе с возлюбленным даже после своей смерти... Значит, Антиной действительно любил Телемаха? Раз стремился именно к нему, а не отомстить своему убийце? Впрочем, связываться с Одиссеем, похоже, опасались и остальные сто семь духов убитых женихов. Да, они превратили дворец в мрачное, тоскливое, наполненное тенями место, и Пенелопа все чаще говорила о необходимости провести обряд очищения, но в остальном духи словно боялись проявлять себя. Да и не только они. Шпионы Итаки (о существовании которых Телемах к собственному изумлению недавно узнал от матери), докладывали, что хотя родственники убитых и снаряжали боевые корабли, делали они это не слишком торопливо. По некоторым оговоркам можно было даже заподозрить, что они скорее предпочли бы получить выкуп за смерть своих родных, чем действительно выступить в военный поход против Итаки. Шпионы шептали, что многие опасались знаменитого Одиссея - прославленного героя троянской войны, вернувшегося из ниоткуда и в одиночку убившего сто восемь молодых и сильных мужчин. Телемах видел в этом шанс уладить дело миром. Вот только отца это не устраивало. Он то отмахивался от разговоров о дипломатических рисках массовых убийств, то наоборот приходил в возбуждение и начинал строить планы то ли обороны, то ли превентивной атаки. Казалось, зарево грядущей войны было для него притягательнее мирного пламени очага, с которым он не знал что делать. Это не был тот Одиссей из маминых историй, который сам вырезал брачное ложе из ствола живого оливкового дерева и вокруг этого ложа построил дворец. Это был не мирный творец, плотник и строитель, а генерал и стратег. Десятилетняя война под стенами Трои пустила в нем крепкие корни, а пролитая за долгое путешествие кровь лишь укрепила ростки. И теперь ему были скучны разговоры о приплоде свиней и споры крестьян из-за межевых столбов. Лишь возможное сражение пробуждали знакомый огонь в его глазах. Одиссей больше не был трудолюбивым царем мирного небогатого острова. Не был он и среброязыким хитрецом из-под стен Трои, предпочитавшим кровопролитию хитрость и дипломатию. Его собственные подданные шепотом называли его монстром - потому что человек не способен в одиночку убить больше сотни вооруженных мужчин. И впервые эпитет "богоподобный" звучал в его адрес не льстиво, а с искренним страхом. Да и сам Телемах помнил, каким увидел отца в их первую встречу. И как это пошатнуло его мир, показав, насколько наивны были детские мечты. Но теперь он невольно видел и другое. То, с какой трепетной нежностью Одиссей постоянно прикасался к Пенелопе, как зачарованно смотрел на нее, не отводя глаз, словно на чудо, посланное богами. Как невесомо, словно боясь разбить одним неосторожным движение, касался самого Телемаха. Как порой с той же неуверенной осторожностью трогал стены дворца, словно ожидая, что они вот-вот исчезнут, растворятся прямо под пальцами как волшебная иллюзия. Словно для отца эта новая реальность тоже была чем-то странным, почти невозможным. Словно это был зачарованный сон и он каждое мгновение ожидал, что проснется. Телемаху слышался в этом отдаленный стон новых трещинок на зеркале. И это рождало странное понимание между ними, которого не могли дать слова. Но именно зыбкому полю слов, на котором у отца были все преимущества, Телемаху и предстояло довериться. Пенелопа тоже не желала войны. Но ее тонкие речи не смогли повлиять на мужа. - У Итаки нет денег на подобные выплаты, - говорил Одиссей, расхаживая по тронному залу и постоянно прикасаясь то к фрескам, то к развешанному по стенам оружие. Нежно огладил свой знаменитый лук, теперь висящий прямо за троном, больше как угроза, чем украшение. - И я скорее лично убью любого, кто осмелится напасть на нас, чем позволю обескровить остров ещё больше. Пенелопа сумрачно вздыхала. Ей не хуже него было известно, сколько средств осталось в казне после бесконечных пиров ее несостоявшихся женихов. Но отвести войну от берегов родного острова стоило любых денег... - И искупительные жертвы богам тоже не нужны, - упрямо повторял ее муж. - Слишком дорого. И слишком много крови эти боги уже у меня выпили. Никаких очищающих обрядов! Неужели ты веришь, что они смогут смыть кровь с моих рук или заставить кого-то забыть? Деньги могли смягчить сердца людей так же как жертвы и обряды - сердца богов, но Одиссей будто не желал этого. Лишь по личной просьбе Афины он согласился, чтобы на острове продолжали приносить жертвы тучегонителю Зевсу. Алтари же Посейдона и остальных богов, кто никак не помог или даже помешал в его путешествии, пустовали. В ответ на это море хранило хмурое молчание и рыба ушла от берегов Итаки. Телемах догадывался, что вскоре это станет очередной проблемой, но все проблемы казались такими отдаленными и неважными... Лишь просьба матери наконец побудила его отвлечься от зеркала и выйти из своей комнаты. Дворцовая тренировочная площадка, залитая оранжевым светом уходящего солнца, была пустой и безлюдной. Телемаху казалось, что прошла маленькая вечность с тех пор, когда он тренировался тут с Афиной в последний раз. Принц не придумал ничего лучше, как позвать отца на совместную тренировку, пока Пенелопа в тайне готовила положенные жертвы для обряда по очищению дома. Воздух, раскаленный за день, остывал, потрескивая цикадами. Они стояли друг напротив друга в центре пыльной площадки, настолько утоптанной множеством ног женихов, что на ней только начали пробиваться первые чахлые сорняки. Телемах сжимал рукоять деревянного учебного меча и чувствовал, как сердце колотится о клетку ребер словно испуганная птица. Перед ним был родной отец и одновременно почти незнакомец. Не совсем человек, и не мистическое существо, а легенда, обретшая плоть. - Пап... - осторожно начал он. - С казной все не настолько плохо, чтобы мы не могли заплатить... И разве война на нашей территории не принесет ещё больше жертв, разрушений и убытков? - Поверь мне сын, они не уйдут дальше своих кораблей, если отважатся явиться - голос Одиссея был спокоен, но в нем вибрировал металл. Казалось, он собирался собственноручно прикончить любого, кто осмелится ступить на его землю. - И мы пришли сюда не говорить. Давай начнем. Телемах нахмурился, но не осмелился противостоять жёсткой уверенности этого приказа. И они начали. Поначалу все было как на обычной тренировке: выпады, парирования, стук тренировочных мечей. Сначала словно приглядывались друг к другу, изучая противника осторожными ударами. Телемах, пытался вспомнить все, чему научился у Афины, чтобы хоть немного впечатлить отца, добиться скупой похвалы. Что ж, ему стоило бы вспомнить, что Одиссей учился у Афины с детства. Отец легко парировал все его удары, почти не сдвигаясь с места, его движения были экономны и точны. Раздраженный своей неудачей, Телемах начал терять терпение. Теперь он атаковал яростно, но неуклюже. Наконец сделал особенно резкий выпад, надеясь застать отца врасплох. И в этот миг что-то изменилось. Одиссей... изменился. Его лицо застыло, движения стали иными, невероятно быстрыми, бесшумными и скользящими, словно хищные тени в темных углах дворца. Он атаковал первым. И это уже не было тренировкой. Это был сон, кошмарный сон наяву. Его меч порхал в воздухе и бил не как кусок дерева, а как молния, не знающая преград. Телемах отчаянно отбивался, но каждый удар Одиссея был подобен удару тарана. Стук скрещиваемых мечей теперь больше походил на грохот рушащихся скал. Ноги Телемаха поскальзывались, его ладони горели от вибрации, передававшейся по мечу. Каждое парирование отзывалось в костях глухой болью, будто он останавливал не учебное оружие, а боевую секиру. И тогда он увидел. В пылу схватки, в клубах взметнувшейся пыли, он поймал взгляд отца. И обомлел. Глаза Одиссея горели. Не метафорически, не от гнева или ярости. В их глубине плясало настоящее алое пламя, будто тлеющие угли, раздутые внезапным порывом ветра. Это был свет не от мира сего, какого не было даже в глазах олимпийских богов. Он напоминал об огненных реках и пылающих провалах подземного мира. Свет адских глубин, свет, который видели лишь души мертвых. - Отец… твои глаза… - выдохнул Телемах, замирая. Наступила тишина. Даже цикады смолкли. Одиссей отпустил оружие. Пламя в его глазах медленно угасло, отступив в глубину зрачков, оставив после лишь тень неземной усталости. - Знаешь, - медленно произнес он. - Возможно нам всё-таки стоит поговорить. Телемах так и стоял, уронив свой меч и глядя на отца с благоговейным ужасом. На этот раз ему не показалось. Не мешали ни полумрак, ни мечущиеся тени, ни отблески факелов. Способности его отца определенно превосходили человеческие. - Что… что ты такое? - прошептал он, и его голос срывался. Никто из них не знал, что в алтарной комнате дворца как раз начался тайный ритуал очищения.