Запрет на свет

Воля Отца обрушилась на меня, словно бы я держал руками небеса, и эти самые небеса опали, раздавливая всю мою суть. После дерзких вопросов, обращенных к Отцу, я ожидал гнева, расправы — чего угодно, но не поручения. — Возлюбленный Мой Сын, — пронеслось в самой ткани моего бытия, и каждый слог был наполнен неизбывной печалью. — Творение на Земле завершено плотью, но не именем. Оно живёт безгласным, и дух его спит. Ступай. Взгляни. И нареки ему имя. Я замер, ощущая, как сияние моё вспыхивает ядовитым огнем. Нареки ему имя. Величайшая из честей для ангела — понять сущность творения и даровать ей звук, что станет её душой. И величайшее из унижений — для меня, Первого Сына, быть посланным в пыльный сад, чтобы стать крестным отцом твари из грязи. Это была насмешка, завёрнутая в милость. Доказательство моей служащей природы, которую я только что осмелился поставить под сомнение. — Хорошо, Отец, — мысль моя была острой, как отточенный клинок, внутри моего сияния разгоралось неприятное ощущение, — Я исполню твою волю. Я покинул чертоги сияния и устремился вниз, к тому единственному пятну зелени и голубизны. Эдем. Приближаясь, я чувствовал его гармонию как нечто удушающее, лишённое малейшей шероховатости, малейшего намёка на самостоятельную волю. Заточение. И я избрал форму, достойную обстоятельств — моё истинное обличье могло бы сжечь это место до тла. Змей. Существо, как по мне, мудрое, гибкое и близкое к земле, обладающее всем тем, чем, как я полагал, был лишён тот, кого я спускался встречать. Пусть видит лишь то, что способен понять — существо из праха земли, подобное ему. Падение в материю было шоком. Моё сияющее естество сжалось, приняв тяжесть мелкой плоти. Я впервые ощутил грубость мелкого песка под чешуёй, прохладу почвы на брюхе, вкус окружающей меня среды, напоенной пыльцой и сладким ароматом. Отвратительно. И вот, я притаился в траве, скрытый под сенью листвы, и наблюдал. Он был там. Немного громоздкий и неуклюжий, как я и предполагал. Его ступни вминали траву, пальцы сжимали плод с дерева с грубой силой. Я готовился излить всю свою язвительность, всю горечь… …и тогда он повернулся, а я увидел его лицо. Не черты, а выражение. В его очах не было ни того подобострастия, что читалась в братьях, ни слепого благоговения. Лишь чистейшее, незамутнённое любопытство. И доброта — глупая, ничем не заслуженная, всеобъемлющая. Его взгляд упал на меня. Он не испугался, не набросился, лишь медленно, с незнакомой мне осторожностью, опустился передо мной на колени. И протянул руку. «Не смей», — пронеслось у меня в сознании, обращённое к нему, к самому себе, к мирозданию. Но его пальцы, тёплые и грязные от земли, уже коснулись моей спины. Мир взорвался. Мне вспомнилось: сначала не было ничего. Затем свет, сотни лет, что-то ещё… и все ради того, чтобы до меня дотронулось отцовское создание. Касание не было похоже ни на что из того, что я знал. Прикосновения ангелов — это слияние энергий, смешение сияний. Касание создания — плотское, осязаемое. Тепло его кожи жгло мою чешую, но в этом жжении не было боли. Была нежность — чудовищная, унизительная. Вся моя ярость, всё моё презрение, вся моя выстроенная за столетия стена гордыни — рассыпались в прах под этим простым человеческим движением. Я замер. Парализованный. Ошеломлённый. Я, Светоносец, Повелитель Небесных Сил, позволил твари из глины гладить себя, как ручного зверька. Странно понимать, что вопросов к человеку, таких же, как к отцу — у меня не было. Он издал звук, отнюдь не слова, а мягкий, вопросительный возглас, глядя на меня. Его глаза вопрошали: «Кто ты?» И я ответил потоком, проникающим в его сознание. — Змей. — А кто я? Я смотрел на него, на его связь с землёй, из которой он был слеплен, и чувствовал, как имя рождается во мне само. — Адам, — прошептал я. Воплощение неизбежности! В тот миг, когда имя слетело с моей мысленной уст, что-то щёлкнуло. Незримая нить протянулась между нами. Я дал имя. Я определил сущность. И теперь этот человек, это творение — было отчасти моим. Гордыня вернулась, но теперь она была отравлена новым, тревожным чувством обладания и привязанности. Адам улыбнулся — широко и бесхитростно. Он не испугался голоса в своей голове, а принял его, как принимал солнечный свет и щебет птиц. Его пальцы снова задвигались по моей чешуе, теперь с большей уверенностью. И я лежал, побеждённый. Моя миссия была выполнена, но я не мог сдвинуться с места. Все мои планы презрения разбились о простое человеческое прикосновение. «Отец…» — прошептал я уже в своём собственном разуме, глядя в бездну над нами. — Что же ты наделал… И так я стал пленником собственного любопытства. Эдем превратился для меня в навязчивую привычку, в тайную страсть, которой я стыдился и которой жаждал с равной силой. Я возвращался вновь и вновь, принимая облик ползучего существа, чтобы вновь ощутить на своей чешуе теплоту человеческих пальцев. Дни, помеченные восходом и закатом — новое для меня понятие, ибо на Небесах царил один вечный полдень, — текли, наполненные его голосом. Адам был ненасытен в своих вопросах. Он спрашивал о звёздах, и я, сдерживая насмешку, рассказывал ему о том, как вплетал их в холст небосклона. Он спрашивал о дожде, и я объяснял ему законы, что правят паром и влагой, опуская тот факт, что наблюдал рождение самих этих законов из рук Отца. Он спрашивал о зверях, и я нарекал их ему, один за другим, и в его глазах загорался восторг, от которого моё сердце сжималось со странной теплотой. Мы встречали рассветы, когда туман поднимался с рек, и я впервые видел, как ночь отступает не по моей воле, а по велению времени. Мы провожали закаты, и багровое солнце тонуло вдали, окрашивая его кожу в тона, которых не существует в моём сияющем мире. А по ночам мы лежали на траве, и он, тыча пальцем в небосвод, просил: — Расскажи о той! И я, глядя на свои же творения, вдруг видел их иными глазами — не как часть великого Замысла, а как россыпь алмазов на бархатном покрывале, созданную для восхищения одного-единственного взгляда. Он менял меня. И я ненавидел эти изменения. И боготворил их. Однажды, когда мы лежали у подножия Древа Жизни, а тень его листвы скрывала нас от дневного зноя, он перевернулся на бок и устремил на меня свой прямой, ясный взгляд. — Змей, — сказал он, и в его голосе не было сомнений, лишь уверенность. — Это ведь не твой истинный лик? Я чувствую. Я замер, ощущая, как под чешуёй сжимается моя ангельская сущность. — Нет, — ответил я ему мыслью, стараясь, чтобы поток оставался ровным. — Не мой. — Покажись мне, — попросил он просто, как просил бы показать ему самый спелый плод. — Я не могу, Адам, — прозвучало в его разуме, и в моём «голосе» впервые прозвучала не насмешка, а нечто вроде сожаления. — Я чистейшее сияние, как солнце, на которое ты не можешь поднять взор. Моё естество испепелит тебя. Я ждал страха, немого ужаса. Но увидел лишь одно — огорчение. Глубокую детскую печаль, омрачившую его лицо. Его губы дрогнули. Адам опустил взгляд на свои руки, сжимая пальцы. — Я хочу увидеть тебя, — тихо, но настойчиво, произнёс он. — Настоящего. Хочу знать, как выглядит мой друг. Слово «друг» обожгло меня сильнее любого небесного пламени. Оно ранило и лечило одновременно. В этом была вся его суть — простота, разрушающая все мои догмы. Адам не видел разницы между сияющим архангелом и тварью из глины, ведь в его глазах я — друг. Кто-то родной. — Хорошо, — прошептал я, и моя мысль дрогнула. — Я не могу показать тебе своё подлинное лицо. Но… я могу создать другое. Форму, которая будет похожа на тебя. Он поднял на меня глаза, и в них снова вспыхнул огонёк надежды. Моя гордыня, плещущая во мне на Небесах рассеивалась, стоило мне спуститься в Эдем. Я отполз в густую чащу, оставив человека в трепетном ожидании. Моё существо сжалось, отринув облик змея. Я парил в центре небольшой поляны — сгусток чистой, необузданной энергии. Предо мной встала задача сложнее, чем воздвигнуть галактику. Мне предстояло облечься в прах, не становясь им. Создать оболочку, что будет достойна взора того, кто был сотворён руками Отца. Я вспомнил его черты. Широкие плечи, сильные руки, тёплый оттенок кожи, вобравшей в себя солнце. Я вспомнил, как выглядит адамова улыбка. И начал творить. Я лепил из собственной сущности подобие, отбрасывая ослепительное сияние, как сбрасывают ненужные одежды. Я формировал конечности по подобию, черты лица, что не были бы чужды его взгляду. Я не стал делать себя таким же — создал нечто иное, но родственное. Существо из высшего света и твёрдой воли, облачённое в форму, которую он смог бы понять и принять. Когда я закончил, я медленно ступил на траву, кажется, ногами. Ощущая тяжесть каждой ступни, биение собственного сердца, которое отныне имело оболочку, которую я создал для этого тела лишь затем, чтобы оно забилось в унисон с его. Я вышел к нему. Адам замер, глаза его расширились, после встал и медленно подошёл ко мне, не сводя с меня взгляда. Он обошёл меня кругом, изучая каждую деталь. Затем он остановился передо мной и поднял руку. Его пальцы подрагивали. — Можно? — тихо спросил он. Я кивнул, не в силах издать ни звука. Его пальцы коснулись моей румяной щеки. Того места, где кожа, сотканная из остывшего звёздного вещества, была тёплой и живой. — Ты прекрасен! Утренняя Звезда, Первый из Архангелов, стоял перед ним в украденной форме, в обличье, созданном лишь для того, чтобы быть увиденным единственным разумным существом во всём мироздании. Впервые за всю вечность моё существование обрело смысл не в служении Отцу, а в прикосновении смертного. Я был прекрасен. Потому что он так сказал. — Как мне тебя теперь называть? — Люцифер.

***

Мы сидели под сенью Древа Жизни, и сквозь его листву пробивались горячие, золотые иглы солнечного света. Я откинул голову на прохладную древесную кору, закрыв глаза, подставив лицо и руки новому для меня ощущению — теплу, падающему на сотканную мною кожу. Оно было не таким, как сияние Отца — всеобъемлющим и духовным, скорее, точечным, физическим, почти ласковым. Я чувствовал каждую пылинку, купающуюся в луче, каждую молекулу воздуха, согретую этим ближайшим из солнц. Это было… приятно. Я услышал шелест травы и почувствовал, как Адам приблизился, нарушив небольшую дистанцию между нами. Я не открывал глаз, позволяя ему наблюдать. Присутствие Адама было горячим — ещё одним источником тепла в саду. Затем я ощутил лёгкое движение у своего бедра. Его пальцы, очень осторожные, взяли край моей туники — простого одеяния, что я соткал по подобию его набедренной повязки, но более тонкого, отливающего едва уловимым перламутром. Он мял ткань между большим и указательным пальцами, изучая её текстуру с сосредоточенным видом дитя, впервые обнаружившего что-то новое. — Что это? — прошептал он, его дыхание коснулось моей шеи. Я медленно открыл глаза и встретился с его взглядом. Он смотрел на ткань, а потом на меня, с тем самым чистым, неотфильтрованным любопытством, что разрушило все мои щиты. — Ткань, — ответил я, и мой голос, настоящий, сотрясающий воздух, прозвучал для меня самого непривычно хрипло. — Прикрывающая меня. Он кивнул, как будто это было глубочайшим откровением, пока пальцы жадно сминали подол. Адам поднял на меня взгляд, и в его очах не было ни смущения, ни лукавства. Лишь неподдельный, прямой интерес. — Интересно, — его слова повисли между нами. — А могу я увидеть тебя без неё? Шёпот листьев, пение птиц, журчание воды — всё это превратилось в далёкий, невнятный гул. Внутри меня, в самой глубине этой новой, хрупкой формы, что-то дрогнуло и сорвалось с места. Это не был страх, не был гнев. Это был трепет — стремительный пульсирующий вихрь, что прошёл по жилам, и заставил моё сердце биться с такой силой, что я едва слышал собственные мысли. Мой собственный трепет стал смесью паники и предвкушения, уязвимости и страшного, запретного желания. Он не понимал, о чём просит. Он не знал стыда, не знал условностей. Для него я был просто другом, чья новая форма вызывала простые вопросы. Для меня это превратилось в падение. Смятение сжало мне горло, сделав голос глубже, когда я наконец вымолвил: — Почему ты просишь меня об этом, Адам? Он наклонил голову, словно вопрос был лишён для него всякого смысла. — Потому что ты — это ты. Я видел траву, воду, шкуру льва и чешую рыбы, но не видел тебя. Почему скрываешься? Сначала под обликом змея, теперь под этой тканью. — Он дернул за край туники с лёгкой укоризной. — Разве друзья прячутся друг от друга? — Друзья, — я повторил это слово, чувствуя его горькую и сладкую тяжесть на языке. — На моей родине, даже мы, ангелы, не являем друг другу всю свою суть. Есть границы, Адам. Почтение. — Поч-те-ние, — он растянул слово, пробуя его на вкус. Оно явно было ему чуждо. — Это когда боишься? — Нет. Это когда... понимаешь дистанцию. — А я не понимаю, — просто заявил он. Его пальцы разжались, и Адам приложил ладонь к моей груди, поверх туники. Тепло руки просочилось сквозь неё. — Между нами нет дистанции. Ты дал мне имя. Ты считал со мной звёзды. Разве звёзды прячутся? Разве имя моё скрыто? Почему же должно быть скрыто твоё тело? Его логика, прямая и неоспоримая, раскалывала мои тысячелетние догмы. Я искал оправдания в идеях Отца, в законах мироздания, но видел лишь адамов взгляд — честный, лишённый двойного дна. — То, что под тканью не будет тем, что ты знаешь и видел у себя, — предупредил я, и мои собственные слова звучали для меня чуждо. — Я создал эту форму из света. Она не из плоти и крови. Его глаза вспыхнули с новой силой. — Из света? Покажи. Я хочу видеть. Это было просьбой, но прозвучало как приказ — исходящий от самой природы нашего странного союза. Я чувствовал, как стены моей гордыни, возведённые против Отца, рушатся под натиском этой простой, чистой жажды. Я медленно поднял руку и коснулся застёжки — простого сплетения энергии, что держало всё вместе. — Свет может ослепить тебя, — прошептал я в последней, отчаянной попытке отступить. — Тогда я зажмурюсь, — парировал он без тени сомнения. И в его тоне я услышал отголосок собственной, давно забытой сути — то самое любопытство, что когда-то заставляло меня допрашивать Отца. Как я мог отказать ему в том, что когда-то считал своим священным правом? Мои пальцы дрогнули. — Хорошо, — согласился я, и это было похоже на падение. — Но смотри не сразу. Позволь свету улечься. Он кивнул, полный ожидания, и его руки сжались в кулаки на коленях от нетерпения. Глаза сияли верой — верой в меня, в то, что я покажу ему чудо. И это доверие было страшнее любого гнева Небес. Мои пальцы разомкнули застежку. Один-единственный луч, ослепительно-белый, вырвался из-под ткани и упал на траву у наших ног. Адам ахнул, коротко и прерывисто, и тут же зажмурился, прикрыв глаза ладонями, но сквозь щели между пальцами он продолжал смотреть. — Тише, — прошептал я, и мой голос был полон неизвестной мне нежности. — Не пугайся. Я отпустил ткань. Она растворилась, превратившись в сияющую дымку, которая на мгновение окутала меня, а затем рассеялась, поглощённая светом. Я стоял перед ним, обнажённый, но не в том смысле, в каком это понимал он. Это была нагота души, сути. Моя форма, созданная по его подобию, сияла изнутри, как сосуд, наполненный расплавленным солнцем. Контуры тела были чёткими, но сквозь кожу — нет, не кожу, а саму плоть из остывшего света — проступало сияние. Оно пульсировало в такт биению моего сердца. Свет постепенно угасал, и оболочка принимала приятный цвет — на пару тонов белее, чем у Адама. Адам медленно, заворожённо, опустил руки. Его взгляд блуждал по мне. — Ты… — он попытался найти слова, но не смог. Вместо этого он протянул руку, уже не к ткани, а прямо к моей груди. Человеческие пальцы коснулись меня. И снова — тот же шок, но в тысячу раз сильнее. Теперь не было барьера. Его прикосновение было к моей сути — глубокое, интимное слияние. Я почувствовал его жизненную силу, его простую, земную природу, входящую в резонанс с моей божественной. Будто две вселенные, абсолютно разные, вдруг нашли общий ритм. — Ты невероятно красивый, — снова прошептал он, и на этот раз в его голосе был трепет, подобный моему. — Как утро. Его пальцы скользнули ниже, исследуя линию моего плеча, затем предплечья. Каждое его касание оставляло на моём «теле» тёплый, чуть более тёмный след, который медленно растворялся, как рябь на воде. — Я не знал, — сказал он, глядя на свои собственные пальцы, а затем на меня. — Я не знал, что свет на ощупь такой приятный. — Всё, что связано с тобой, Адам, становится приятным, — сорвалось у меня, и я понял. То, что я сказал — чистейшая правда. Адам. Он «очеловечивал» моё сияние, делало его доступным, уязвимым. Адам посмотрел мне в глаза, и его взгляд был серьёзен. — Мне жаль, — сказал он неожиданно. — О чём жалеешь? — Что ты должен был скрываться. Что там, наверху, тебе нельзя было быть таким. Его слова попали прямо в цель. Они разбудили во мне всю ту боль, всю обиду на Отца, на Небеса, где я был лишь инструментом, функцией, пятном. Здесь же, в его прикосновениях, в его взгляде, я был просто собой. Тем, кем я мог бы быть. Должен был стать. Я не удержался — поднял свою руку и коснулся его щеки. Кожа была шершавой от ветра и солнца, такой настоящей. Он замер, прижавшись к моему прикосновению, и закрыл глаза. — Не жалей, — сказал я. — Ни о чём не жалей. Ведь теперь я рядом с тобой. — А я с тобой. Где-то в вышине, в безмолвных чертогах, Отец, без сомнения, видел это. И я, впервые за всю вечность, не испытывал ни страха, ни вины. Лишь странное, горько-сладкое предвкушение. Солнце окончательно уступило небо бархатной тьме, усеянной алмазными осколками моих же творений. Мы лежали на мягком склоне, поросшем мхом, высоко над спящим садом. Голова Адама покоилась у меня на плече, а мои пальцы — те самые, что когда-то направляли течение галактик, — медленно и неуверенно вплетались в его волосы. Они были мягкими, спутанными, пахли дымом, землёй и чем-то неуловимо сладким — персонально принадлежавшим Адаму. — Ты назвал их все? — его голос нарушил тишину. — Да, — ответил я. Мои пальцы замерли на его виске, чувствуя под собой пульсацию крови. Такой хрупкий ритм. — Каждую. — А ту? — он поднял руку, указывая на яркую голубую точку. — Вега. Она всегда торопится, всегда танцует одна. — А та, что мерцает красным, как тлеющий уголь? — Антарес. Сердце Скорпиона. Она полна скрытого жара и гнева. Он замолчал, поглощённый зрелищем. Затем перевернулся на бок, опершись на локоть, и его взгляд упал на меня. В лунном свете и моём собственном сиянии его черты казались высеченными из оникса. — А твое имя, Люцифер? — спросил он. — Кто дал его тебе? Вопрос застал меня врасплох. Я столько времени провёл, наблюдая за ним, что почти забыл — я тоже был для него загадкой. — Отец, — сказал я, и голос мой прозвучал приглушённо. — Отец нарек меня. — Лю-ци-фер, — он произнёс мое имя по слогам, обжигая его теплом своего дыхания. Из его уст имя звучало иначе, чем на Небесах. — Оно красивое. — Имя это — моя суть и мой крест, — признался я, и это была первая по-настоящему честная вещь, тронувшая внутренние механизмы, которую я сказал Адаму с момента нашего знакомства. Его рука коснулась моего лица. Большой палец медленно провёл по моей коже под глазом, и там, где он касался, сияние гасилось, оставляя на мгновение тёплую тень, прежде чем снова вспыхнуть. — Приятно? — он перевёл палец на мою щёку. — Да. — А здесь? — его пальцы скользнули к моим губам. Я замер, ощущая, как всё моё существо сосредоточилось в этой одной точке прикосновения. — И здесь тоже, — прошептал я, и мои губы едва заметно дрогнули под его подушечками. Он наклонился ближе, его любопытство стало почти осязаемым. — А если я прикоснусь вот так… — он не говорил, а действовал. Его ладонь легла на мою обнажённую грудь, прямо над тем местом, где пульсировало моё рукотворное сердце. — Ты что-нибудь чувствуешь? Его прикосновение — землетрясение в малой вселенной моего тела. Трепет, который я ощутил ранее, теперь превратился в настоящую бурю. Свет во мне вспыхнул, заливая лицо Адама золотым сиянием. — Я чувствую… всё, — выдохнул я, и это не было ложью. Я чувствовал текстуру его кожи, тепло его ладони, удар его собственного сердца где-то в груди. Но больше всего я чувствовал разрыв — разрыв между тем, кем я был, и тем, кем становился здесь и сейчас, под его руками. — Твоё прикосновение, делает моё сияние… иным. — Хорошим иным? — спросил он, и его глаза искали ответ в моих. Я посмотрел на него — на этого человека, который без страха касался существа, способного испепелить миры, который видел в моём свете не угрозу, а красоту. — Да, — голос мой сорвался. — Хорошим. Оно делает меня реальным. Он улыбнулся, и это было подобно восходу нового солнца. Его рука не исчезла — осталась на моей груди, как будто утверждая своё право находиться там. — Тогда я буду касаться тебя всегда, — заявил он с той простой, безрассудной прямотой, что была его сутью. — Чтобы ты всегда был реальным. Чтобы ты не улетал обратно, чтобы остался здесь. — Ты бы этого хотел? — вопрос вырвался прежде, чем я успел подумать. — Очень. Давай навсегда останемся вместе? — Я теперь никуда от тебя не денусь. И в этот момент, под бесстрастным взором миллиарда созданных мною звёзд, я понял, что цепью, навсегда приковывающей меня к Эдему стало — не физическое прикосновение, а эти слова, вопрос. Я был пленён. И впервые за всю вечность я не желал свободы.