Бамбола

Сону проснулся от оглушительной тишины. Не было навязчивого гула города за окном, не доносилось ссор соседей за стеной — лишь абсолютная, густая тишина, давящая на барабанные перепонки. Он лежал с открытыми глазами, уставившись в белый потолок, и несколько секунд не мог понять, где он. Потом память вернулась обжигающей волной. Тёмный дом. Вино. Пальцы на коже. Властные руки. Всё его тело отозвалось тупой, глубокой болью, приятной и унизительной одновременно. Он повернул голову на подушке, втягивая носом воздух — простыни пахли им. Смесью его собственного медового аромата и холодного, доминирующего бергамота. Вторая половина кровати была пуста, но бельё всё ещё хранило легкий прогиб и тепло другого тела. Он медленно сел, одеяло сползло к поясу, обнажая торс. Комната в сером утреннем свете казалась ещё более безжизненной, чем ночью. Ни намёка на беспорядок, на пыль, на случайно брошенную вещь. Его собственная одежда была аккуратно сложена на низком табурете у кровати — чистая, выглаженная, будто её только что принесли из химчистки. Он потянулся к футболке, и его взгляд упал на внутреннюю сторону запястья. Чёткий, синеватый отпечаток пальцев. Он провёл по нему подушечкой большого пальца, и низ живота отозвался тёплым, стыдным сжатием. Воспоминание о том, как эти пальцы держали его, не позволяя вырваться, заставляло кровь приливать к щекам. Он не почувствовал страха. Только странное, оцепеневшее спокойствие, сладкую тяжесть в конечностях. Как после мощного укола транквилизатора. Из глубины дома донёсся едва слышный звук — лёгкий стук керамики о стекло. Сону натянул штаны и, босой, на цыпочках вышел из комнаты. Ники стоял на кухне у столешницы из чёрного матового камня. В его руках — стеклянная посудина, он взбивал в ней что-то яичное длинным венчиком. Движения были экономичными, точными, без единого лишнего жеста. Он был уже одет — тёмные брюки, плотная серая рубашка с закатанными до локтей рукавами, обтягивающая ткань подчёркивала рельеф мышц спины и плеч. Безупречен. — Хорошо спал? — спросил он, не оборачиваясь. Он просто знал, что Сону стоит за его спиной, чувствовал его присутствие на уровне кожи. — Да, — голос Сону скрипел от сна и чего-то ещё. — Слишком хорошо. Ники обернулся. Его взгляд скользнул по обнажённому торсу Сону, по синяку на запястье, задержался на следе от зубов на ключице, и в его глазах на секунду вспыхнуло что-то тёмное, голодное, прежде чем снова погаснуть, сменившись привычной сдержанностью. — Еда будет готова через семь минут. Кофе уже готов. — Он повернулся к плиточной панели, встроенной в столешницу. — Ты сегодня задержишься на работе? Вопрос прозвучал невинно, но Сону почувствовал подтекст. Лёгкий укол ревности? Или просто сбор информации? — Нет, — ответил он, садясь на высокий барный стул. — Всё по графику. — Хорошо, — кивнул Ники, и в его голосе послышалось удовлетворение. Сону наблюдал, как он движением руки регулирует пламя, как переворачивает омлет на тарелку. Он поймал себя на том, что рассматривает сильные предплечья Ники, вспоминая, как эти руки держали его, и по телу пробежала дрожь. Перед ним поставили тарелку. Омлет, два ломтика авокадо, половинка помидора. Всё расположено с геометрической точностью. Рядом появилась чашка дымящегося кофе — чёрного, без сахара, именно такого, какой он любил. — Спасибо, — прошептал Сону. — Не за что. Они ели молча. Ники не пытался заполнить тишину пустыми разговорами. Он просто присутствовал. Его внимание было тяжёлым, физическим грузом. Сону чувствовал каждый его взгляд, каждое движение, как будто его кожу сканировали. Он ловил себя на том, что старается есть аккуратнее, не крошить, не делать резких движений. Подстраиваться. Нравиться. Внезапно Ники протянул руку через стол. Большой палец провёл по уголку губ Сону, стирая несуществующую крошку. Кожа под прикосновением вспыхнула. — Вот так, — тихо сказал Ники, и в его голосе прозвучала тёплая, одобрительная нотка. — Аккуратней. Сону почувствовал, как по его шее разливается краска стыда и странного удовольствия. Он опустил глаза, но не отстранился. — Тебе нужно на работу к десяти, — констатировал Ники, забирая его пустую тарелку. — Я отвезу тебя. — Я могу на метро, — автоматически возразил Сону. Ники просто посмотрел на него. Молча. И в этом молчании был такой вес, такой неоспоримый авторитет, что Сону почувствовал, как по спине пробегают мурашки. Он опустил глаза. — Хорошо. Пока Ники отвозил его, Сону достал телефон. Его пальцы дрожали. Он нашёл в чате сообщение от Джейюна с вопросом «ты где?» и быстрым движением большого пальца написал ответ: «Прости, задержусь на полчаса. Не беспокойся.» Он не стал придумывать причину. Просто отправил и выключил экран, чувствуя странное удовлетворение. Он снова что-то скрывал. Но на этот раз это было не стыдно. Это было… интимно. Его маленький секрет. Его лишние тридцать минут, украденные у мира для того, кто сидел за рулём рядом. *** Машина пахла им. Густым, концентрированным бергамотом, кожей и едва уловимым металлическим оттенком, который теперь ассоциировался у Сону только с Ники. Он сидел на пассажирском сиденье, смотря на знакомые улицы, проплывающие за тонированным стеклом. Они казались ему плоскими, как декорации. Сюрреальными. Все эти люди, спешащие по своим делам, не знали, что с ним произошло. Не знали, что он только что вышел из другого измерения. Ники не включал музыку. Тишина в салоне была оглушительной, насыщенной невысказанным. Он остановил машину на пустынной боковой улочке, в сотне метров от клиники, за высокой бетонной оградой, скрывающей их от посторонних глаз. — Здесь нормально? — спросил он. Не «здесь тебе удобно?», а «здесь нормально?». Как будто он уже просчитал все маршруты, все риски и все возможности. — Да, — кивнул Сону, его рука потянулась к двери, но движение замедлилось. Он не хотел уходить. Не сейчас. Не в этот миг, когда реальность ещё была размыта, а тело помнило каждое прикосновение. Он обернулся, чтобы попрощаться, и его взгляд зацепился за лицо Ники. За идеальный разрез губ, за тень ресниц, падающую на скулы. Что-то внутри него дрогнуло — тёплое, настойчивое, иррациональное. Он видел, как взгляд Ники медленно скользнул с его глаз на губы, и замер. Не думая, повинуясь внезапному порыву, Сону наклонился через центральный подлокотник. Расстояние между ними сократилось до сантиметров. Он слышал ровное дыхание Ники, чувствовал исходящее от него тепло. — Ты чего-то хочешь? — тихо спросил Ники, его голос стал на октаву ниже, обволакивающим. Вместо ответа Сону закрыл оставшееся расстояние. Их губы встретились не в мягком, исследовательском поцелуе, а в жадном, нервном столкновении. Сону вцепился пальцами в его рубашку, чувствуя, как по всему его телу разливается знакомый, сжигающий жар. Это онинициировал, он сделал этот шаг, и от этого осознания голова шла кругом. Ники ответил немедленно, его ладонь схватила Сону за затылок, притягивая ближе, углубляя поцелуй. В нём не было удивления — лишь мгновенная, хищная реакция. Он владел его ртом, его дыханием, с лёгкостью подавляя его неумелую попытку доминировать, возвращая его на место — в положение того, кого ведут. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дух, Сону тяжело дышал, его губы были влажными и распухшими, а в груди колотилось сердце. И ниже... ниже всё сжалось в тугой, болезненно-сладкий узел желания. Он был возбуждён так сильно, что это было почти больно. Ники видел это. Его взгляд скользнул вниз, к явной выпуклости на джинсах Сону, и на его губах появилась едва заметная, торжествующая улыбка. Без слов он раздвинул пряжку ремня Сону, расстегнул пуговицу и молнию. Его движения были быстрыми и точными. — Ники, подожди, мы... на улице, — попытался запротестовать Сону, но его голос звучал слабо и неубедительно. — Никто не увидит, — твёрдо заверил его Ники, уже отодвигая ткань и освобождая его напряжённую, горячую плоть. — Никто. Он наклонился, и в следующий миг его губы, прохладные и влажные, обхватили его. Сону вскрикнул, запрокинув голову на подголовник, его глаза непроизвольно закатились. Ощущение было ошеломляющим, слишком интенсивным. Его пальцы вцепились в кожаную обивку сиденья. Ники не делал это нежно. В его действиях была та же методичная, безжалостная эффективность, что и во всём остальном. Глубокие, уверенные движения, идеальный ритм, язык, находит самую чувствительную точку. Он контролировал каждый его вздох, каждый стон, каждое конвульсивное движение бёдер. Он наблюдал за ним — за запрокинутой головой, за перекошенным от наслаждения лицом, за дрожью в руках — с холодным, аналитическим интересом коллекционера, изучающего редкий экспонат. Сону не мог долго терпеть. Стыд, возбуждение, страх быть замеченным и всепоглощающее удовольствие свели его с ума. С подавленным стоном он кончил ему в рот, его тело билось в конвульсиях, ослеплённое белым светом. Ники не отстранился сразу, давая ему прийти в себя, заглатывая с безразличным видом. Затем он выпрямился, вытер губы тыльной стороной ладони и помог Сону привести себя в порядок, застегнуть брюки. Его собственное дыхание было почти ровным. Он положил ладонь на горящую щёку Сону, заставив того посмотреть на себя. Глаза Ники были тёмными и бездонными. — Вечером, — повторил он, и его голос снова был твёрдым, лишённым страсти, — я позвоню. Договоримся о времени. Это не было вопросом. Это было утверждением. Констатацией факта будущего, которое теперь было предрешено ещё более железно. Сону мог только кивнуть, его разум был пуст, тело — вялым и податливым. Он выскользнул из машины на шатких ногах. Дверь закрылась за его спиной, и машина мгновенно тронулась с места, растворившись в потоке других машин, не издав ни звука. Сону стоял на тротуаре, пытаясь отдышаться. Воздух пах выхлопными газами и пылью. Он потрогал свои губы — они всё ещё горели. А низ живота снова сжался от остаточных спазмов и стыда. Он был совершенно пойман этим утренним ритуалом. *** Воздух в клинике ударил в нос знакомым коктейлем — антисептик, влажная шерсть, сладковатый корм. Но сегодня этот запах показался Сону плоским, бедным, каким-то бутафорским после насыщенной, сложной ауры бергамота, въевшейся в его одежду и кожу. Джейюн заметил его первым, оторвавшись от компьютера. Его привычная ухмылка сползла с лица, сменившись настороженным изучением. — Ты в порядке? — спросил он, отложив папку. — Выглядишь… бледным. Как будто не спал всю ночь. Или, наоборот, проспал лет десять. Сону инстинктивно провёл рукой по лицу, словно мог стереть с себя следы пережитого. Он чувствовал себя прозрачным, будто каждый его нерв, каждая дрожь были на виду. — Всё нормально, — буркнул он, стараясь пройти к своему кабинету. — Просто не выспался. Кошмары. Джейюн присвистнул, но без былой дразнящей веселости. В его взгляде читалась искренняя озабоченность. — Серьёзно, Сону. Ты будто не здесь. Как зомби. Может, тебе домой? Отлежаться? Мысль вернуться в свою пустую квартиру, пахнущую одиночеством, вызвала у Сону почти физическое отвращение. — Нет-нет, — поспешно ответил он, слишком поспешно. — Работа отвлечёт. Всё в порядке, правда. Он уклонился от дальнейших расспросов, нырнув в процедурную. Но убежать от себя не удалось. Его руки, обычно твёрдые и уверенные, сегодня предательски дрожали. Пинцет выскальзывал из пальцев, шприц он чуть не уронил, осматривая пуделя. Владелица собаки смотрела на него с нарастающим беспокойством. — Доктор, вы уверены, что всё хорошо? — спросила она, когда он во второй раз переспросил имя питомца. — Да, да, конечно, — пробормотал Сону, чувствуя, как горит лицо. — Просто… много работы. Он пытался сосредоточиться на карточке пациента, но буквы расплывались перед глазами. Вместо них он видел отражение в тёмном окне процедурной — своё бледное лицо и… нет, ему почудилось. Там никого не было. Но ощущение не покидало. Ощущение тяжёлого, пристального взгляда, будто кто-то наблюдает за каждым его движением, каждым промахом. В воздухе витал призрачный шлейф бергамота — то ли память, то ли навязчивая идея. Он поймал себя на том, что большим пальцем бессознательно водит по запястью, по тому месту, где кожа была слегка чувствительнее, будто храня невидимую метку. Не синяк, но память о силе, о владении. Этот жест успокаивал и одновременно смущал. Джейюн больше не подходил, но Сону ловил на себе его беспокойные взгляды через коридор. Он видел, как коллега что-то тихо говорил по телефону, хмурясь, и ему стало не по себе. Он не хотел беспокойства. Не хотел объяснений. Он хотел одного — чтобы день поскорее закончился и наступил вечер. Чтобы раздался звонок, который вернёт ему то странное, всепоглощающее чувство покоя и принадлежности. Он был здесь, в клинике, но его мысли, его сущность были там. В тишине чужого дома, где не нужно было притворяться, где с него сняли груз выбора и ответственности. Где он мог просто быть. Собственностью. Когда рабочий день подошёл к концу, Сону медленно переодевался в подсобке, но сердце ёкнуло. Он знал. Н. Не сообщение. Звонок. Сону сделал глубокий вдох и принял вызов, прислонившись к прохладной стене. — Алло? — Готов идти "домой"? — Голос Ники был ровным, без предисловий. — Я... да, наверное, — неуверенно ответил Сону. — «Наверное» — это не ответ, — мягко поправил его Ники. — Я буду через семь минут у чёрного входа. — Но мне нужно забежать домой! — вдруг выпалил Сону, испугавшись мгновенной перспективы снова оказаться в том вакууме. — Переодеться, взять... кое-что. На той стороне линии повисла короткая пауза. Сону почти физически чувствовал, как тот взвешивает эту информацию, просчитывая риски и необходимость. — Хорошо, — наконец разрешил Ники. — Ты забегаешь к себе, берёшь что нужно и я буду ждать тебя под подьездом. К дедяти часам. Это приемлемо? В его тоне не было вопроса. Был утверждённый график, в который Сону мог лишь вписаться. — Да, — быстро согласился Сону. — Приемлемо. До... до скорого. Он положил телефон в карман, облегчённо выдохнув, и обернулся — чтобы встретиться взглядом с Джейюном. Тот стоял в дверях подсобки, опираясь о косяк, и его лицо было серьёзным. Он всё слышал. — Забежать домой? — тихо переспросил Джейюн. — «Свободен»? «Приемлемо»? Это что, твой новый начальник, Сону? Или тот самый... парень? Сону потупил взгляд, ощущая прилив стыда. Он чувствовал себя ребёнком, пойманным на краже. — Оставь, Джейюн, ладно? — пробормотал он, пытаясь пройти мимо. — Всё в порядке. Джейюн преградил ему путь, не агрессивно, но твёрдо. — Нет, не в порядке. Ты говоришь так, будто отчитываешься. Ты весь день ходишь как в воду опущенный, а теперь кто-то указывает тебе, когда ты «свободен». Это не нормально. — Ты ничего не понимаешь! — вспыхнул Сону, и в его голосе впервые зазвучала не ярость, а отчаянная защита. — Он... он просто заботится. Всё хорошо. Джейюн смотрел на него с жалостью и тревогой. — Так обычно и говорят, Сону. Пока не станет совсем нехорошо. Просто... будь осторожен, ладно? И помни, я всегда тут. Сону кивнул, не в силах больше ничего сказать, и, потупив взгляд, боком протиснулся мимо него. Он почти бежал по коридору, чувствуя на спине тяжёлый, обеспокоенный взгляд друга. Слова Джейюна звенели в ушах, но они разбивались о мощную, сладкую тяжесть в груди — предвкушение того, что его ждёт через пару часов. Он был обязан отчитаться. И он с радостью это делал. Его собственная квартира встретила его запахом одиночества. Он быстрыми, резкими движениями сунул в спортивную сумку зубную щётку, сменное бельё, телефонный зарядник. Он не стал переодеваться, не стал задерживаться. Ему было неловко находиться здесь. Он стоял посреди гостиной, и тишина здесь была другого свойства — не богатой и наполненной, как у Ники, а бедной и пустой. Телефон в кармане подрагивал, беззвучно напоминая о времени. О дедлайне. О том, что его ждут. Он уже сделал свой выбор. Ещё до того, как его спросили. Он вышел из квартиры, даже не проверив, закрылась ли за ним дверь.