Бамбола

Прошла неделя. Семь дней, выстроенных в идеальный, предсказуемый ритм, как бусины на нитке. Утро начиналось с того, что Сону теперь почти ожидал — с пробуждения от умелого рта или рук Ники. Это уже не было шоком. Это стало ритуалом, подтверждением его принадлежности, странной, извращённой молитвой, на которую его тело отзывалось с постыдной готовностью. Он больше не спорил, не пытался отстраниться. Он просто принимал, с тихими стонами и закрытыми глазами, позволяя волнам удовольствия смыть последние остатки сна. А потом шёл завтракать, где на него уже ждал омлет, салат или свежий круассан. Ники был внимателен, как всегда, но в его внимании появилась новая, едва уловимая грань — лёгкая, насмешливая снисходительность, будто он знал какую-то шутку, которой не собирался делиться. Как-то раз, за утренним кофе, Сону набрался смелости. Вопрос висел в воздухе с самого начала их странных отношений, но он боялся его задавать. Теперь, ощущая призрачную уверенность от того, что его «простили» за тот вечер с Джейюном, он решился. — Ники? — начал он, вертя в пальцах ложку. — Ммм? — тот не отрывался от планшета, где бесконечными столбцами шли какие-то цифры. — А чем ты… вообще занимаешься? Ты говорил, что-то с цифрами, аналитика… Но это так… расплывчато. Ники медленно поднял на него глаза. В них не было ни удивления, ни раздражения. Лишь лёгкий, холодный интерес. — Почему это внезапно заинтересовало тебя сейчас? — спросил он, откладывая гаджет в сторону. — Просто… я хочу знать о тебе больше, — искренне сказал Сону. — Всё, что я знаю — это то, как ты готовишь кофе и… — он покраснел и замолчал. Ники улыбнулся. Улыбка была красивой и абсолютно непроницаемой. — Я решаю проблемы, — сказал он просто. — Проблемы? — переспросил Сону. — Какие проблемы? — Разные. Сложные. Те, которые другим решить не под силу. — Он сделал глоток кофе, его взгляд скользнул по Сону, будто оценивая его как одну из таких проблем. — Моя работа требует абсолютной точности, расчёта и… чистоты. Никаких лишних следов. Только результат. Он говорил спокойно, ровным голосом, но каждое слово било точно в цель, обрастая леденящими душу намёками. — Ты… ты имеешь в виду, как… ликвидатор рисков? — осторожно предположил Сону, пытаясь вписать это в рамки бизнеса или IT. Ники мягко рассмеялся, и в его смехе не было ни капли веселья. — Можно и так сказать. Я ликвидирую риски. Устраняю… нежелательные элементы. Обеспечиваю клиентам безупречное спокойствие. Я один из лучших в Азии в том. Он сказал это с такой простой, неоспоримой уверенностью, что у Сону перехватило дыхание. «Нежелательные элементы». «Ликвидирую». «Никаких следов». В голове тут же всплыли обрывки триллеров, криминальных драм. Он посмотрел на безупречно чистые, сильные руки Ники, державшие чашку, и представил, что они могут держать не только её. — О… — был всё, что он смог выдохнуть. Ники наклонился через стол, его взгляд стал пристальным, пронзительным. — Тебя это пугает? — спросил он тихо. Сону хотелось сказать «да». Кричать «да» и бежать прочь. Но он видел себя отражённым в этих тёмных глазах — маленьким, испуганным, нуждающимся. И он покачал головой. — Нет. Просто… я не понимаю. — И не старайся, — мягко отозвался Ники, снова откинувшись на спинку стула. — Просто знай, что пока ты со мной, тебе ничто не угрожает. Я могу защитить тебя от чего и от кого угодно. В этом мире нет проблемы, которую я не мог бы решить ради тебя. Это прозвучало как самое страшное и самое пылкое признание в любви. Сону почувствовал, как по его телу разливается странное тепло — смесь ужаса и абсолютной, животной безопасности. *** Рабочий день в клинике прошёл на автопилоте. Руки сами делали уколы, накладывали швы, а голова была занята только одним: «ликвидатор рисков», «нежелательные элементы», «один из лучших в Азии». Джейюн заметил его задумчивость. — Эй, ты опять где-то в облаках? — спросил он, но в его голосе уже не было прежней злобы, лишь усталая покорность. — Нет, — честно ответил Сону. — Просто… думаю. — О чём? — Джейюн прислонился к косяку двери. — О том, что мы мало знаем о людях, которые рядом, — сказал Сону, смотря куда-то мимо него. Джейюн фыркнул. — Это уж точно. Ну что, может, сегодня нормально поужинаем? Без кино? Просто посидим, поболтаем. И в этот раз Сону не колебался. Тень, отброшенная утренним разговором, была слишком велика и холодна. Ему нужно было тепло, нормальность, голос друга. — Да, — кивнул он. — Давай. Они пошли в маленькое итальянское кафе неподалёку. Говорили о пустяках. Джейюн старался, шутил, рассказывал анекдоты. Сону улыбался, кивал, но внутри него сидел тот самый холодный комок. Он смотрел на Джейюна и думал о том, насколько он хрупкий и беззащитный. Насколько легко его можно… «ликвидировать». Если он станет «нежелательным элементом». Он вздрогнул от собственной мысли и отпил глоток вина. Когда они вышли из кафе, уже смеркалось. Джейюн обнял его на прощание. — Держись, братан, ладно? — сказал он, и в его голосе снова прозвучала та самая, неподдельная забота. — Ага, — прошептал Сону. — Спасибо за ужин. Он стоял и смотрел, как Джейюн уходит, и чувствовал, как одиночество накатывает на него с новой силой. Ему нужно было назад. К силе. К безопасности. К тому, кто «может решить любую проблему». Омега уже собирался пойти к остановке, подставить лицо прохладному вечернему ветерку, который, как он наивно надеялся, смог бы сдуть с него остатки напряжения и тяжёлые мысли, как вдруг из темноты у тротуара плавно, беззвучно, словно призрак, знакомый чёрный седан. Он возник ниоткуда, как будто сама ночь породила его. Стекло со стороны пассажира бесшумно опустилось, и из чёрной, непроглядной глубины салона донёсся ровный, спокойный, абсолютно узнаваемый голос: — Садись. Сону не удивился. Не вздрогнул. В глубине души он уже почти ожидал этого. Его побег в нормальность, его вечер с Джейюном — всё это было лишь короткой передышкой, иллюзией свободы, которую он интуитивно знал, что должен будет оплатить. Он молча, почти на автомате, открыл дверь и опустился на пассажирское сиденье. Дверь закрылась с тихим, но окончательным щелчком, отсекая его от мира уличных огней, запаха пиццы из соседней забегаловки и ехо недавнего смеха. Он снова погрузился в знакомый, удушающий, но до боли привычный кокон — запах дорогой кожи, бергамота и чего-то металлически-стерильного. Ники был за рулём. Он был одет в тёмное, идеально сидящее пальто, его пальцы в тонких кожаных перчатках свободно и уверенно лежали на руле. Он не посмотрел на Сону, не улыбнулся, не спросил, как прошёл день. Он просто тронулся с места, и машина плавно, как по маслу, выплыла на ночную улицу, сливаясь с потоком машин, но при этом странным образом оставаясь от него отделённой, в своём собственном, звуконепроницаемом пузыре. Они ехали молча. Это молчание было густым, насыщенным невысказанными словами, упрёками, вопросами. Сону смотрел в боковое окно на проплывающие огни, но не видел их. Он чувствовал на себе вес взгляда Ники, который тот, казалось, даже не удостаивал его, глядя на дорогу. Он знал, что его оценивают. Взвешивают. Измеряют степень его вины и раскаяния. Внезапно Ники плавно свернул с главной дороги, углубился в сеть более узких, тёмных улочек и вскоре выехал на пустынную набережную парка. Здесь было тихо и безлюдно. Фонари стояли далеко друг от друга, отбрасывая на асфальт жёлтые, размытые круги света. Впереди открывался вид на ночной город — море огней, и тёмную, почти чёрную ленту реки, отражающую их дрожащие блики. Машина бесшумно остановилась в самом тёмном углу смотровой площадки. Ники заглушил двигатель. Тишина, наступившая после затихшего мотора, была оглушительной. Было слышно только их собственное дыхание — ровное, спокойное дыхание Ники и чуть сбившееся, неровное — Сону. Минуту, другую, третью они просто сидели так, глядя перед собой. Ники — на город, Сону — в свои колени. — Тебе было хорошо с ним? — наконец тихо спросил Ники. Его голос был низким, безэмоциональным, он просто висел в холодном воздухе салона. Сону сглотнул. Горло пересохло. — Он мой друг, — выдохнул он, понимая, насколько это звучит слабо и уклончиво. — Друг, — произнёс Ники, и в его голосе впервые за вечер прозвучала какая-то интонация — лёгкая, ядовитая, почти невесомая усмешка. — Друг, который видит, как ты тонешь, и вместо того чтобы бросить спасательный круг, предлагает тебе выпить. Чтобы ты забылся. Чтобы ты продолжил тонуть, но делал это с улыбкой на лице. Он медленно повернулся к Сону. Лунный свет падал на его лицо, выхватывая из полумрака идеально очерченные скулы, линию подбородка, делая его похожим на резкую, холодную гравюру. Его глаза, тёмные бездны, казалось, поглощали весь скудный свет. — Ты дрожишь, — констатировал он, его взгляд скользнул по рукам Сону, бессильно лежавшим на коленях. — Он опять напугал тебя? Своей… обыденностью? Своей беспомощностью? Тем, что показал тебе, каким хрупким и ничтожным может быть твой старый мир? Сону молчал, сжавшись в кресле, пытаясь стать меньше, незаметнее. Он чувствовал себя полностью обнажённым, прочитанным, как открытая книга. Ники видел не только его поступки — он видел самые потаённые, самые стыдные его страхи. Внезапно сильная рука легла ему на затылок. Прикосновение было не грубым, но невероятно твёрдым, не допускающим сопротивления. Пальцы впились в его волосы и с неумолимым, медленным давлением начали направлять его вниз, к своей промежности. — Сними с меня это, — приказал Ники тихим, властным шёпотом, в котором не было ни страсти, ни гнева — лишь холодная, железная воля. Его глаза, прищуренные, горели в полумраке хищным, фосфоресцирующим блеском. — Здесь. Сейчас. Я хочу смотреть, как ты это делаешь, глядя на огни города. Хочу видеть, как они отражаются в твоих испуганных глазах. Хочу видеть, кому ты на самом деле принадлежишь, когда стираются все эти жалкие социальные условности. Сону замер, парализованный ужасом и каким-то тёмным, постыдным возбуждением. Его сердце бешено колотилось где-то в горле. Они были на улице! В общественном месте! За стеклом царила ночь, но она была живой — где-то вдалеке проехала машина, послышались чьи-то смутные голоса, доносившиеся с реки. — Ники, нет… — его собственный голос прозвучал слабо и сипло, почти детским плачем. — Мы не можем… здесь… кто-то увидит… — Мы можем всё, что захотим, — парировал Ники, и его пальцы слегка сжали его волосы, не причиняя боли, но ясно давая понять, кто здесь главный. Его голос был абсолютно спокоен. — Я позабочусь о том, чтобы нам никто не помешал. Разве я не всегда забочусь о тебе? Разве я не ограждаю тебя от всего плохого? — Он наклонился чуть ближе, и его дыхание коснулось уха Сону. — А теперь… делай. Докажи мне, что его жалкие, трусливые попытки вернуть тебя в то болото, ничто по сравнению с тем, что я могу дать тебе. Докажи, что ты мой. Добровольно. Это было слишком унизительно. Это было страшно. Это было против всех правил, всех законов приличия, всего, что он знал. И именно поэтому Сону, с трясущимися, непослушными пальцами, потянулся к пряжке его ремня. Его руки дрожали так, что он с трудом справился с застёжкой, с ширинкой. Каждое прикосновение к ткани, каждое движение отдавалось в нём жгучим стыдом. Он делал это, глядя в тёмные, непроницаемые глаза Ники, в которых отражались огни города — холодные, далёкие, чужие. И с каждым движением, с каждым предательским вздохом он чувствовал, как последние границы его старого «я», его мораль, его достоинство, растворяются, как дым в этом ледяном ночном воздухе. Он опустился на колени на прохладный коврик салона, и мир сузился до этого тесного пространства, до запаха кожи и бергамота, до тяжести взгляда на себе и огней города, которые молчаливо наблюдали за его публичным, добровольным падением. Он не просто доказывал свою преданность. Он платил за прощение, за безопасность, за илюзию любви, самую высокую цену — цену самого себя. И в глубине души он уже понимал, что это только начало. Что таких «доказательств» будет требоваться всё больше. И что он будет давать их. Снова и снова. Потому что другого пути назад у него уже не было. Сону опустился на колени на прохладный, упругий коврик салона, и мир сузился до этого тесного, душного пространства, наполненного густым, удушающим запахом кожи, бергамота и чего-то металлического. Он чувствовал под коленями мелкую вибрацию остывающего двигателя, а перед глазами у него стояли огни города — холодные, далёкие, безразличные свидетели его падения. Тяжёлый, неподвижный взгляд Ники висел на нём, как физическая гиря, пригибая его всё ниже. Его пальцы, холодные и неуклюжие, дрожали, с трудом справляясь с застёжкой брюк. Каждый щелчок молнии, каждый шорох ткани отдавался в тишине салона оглушительным грохотом. Наконец, он освободил его эрекцию, и она упруго выпрямилась перед его лицом — внушительная, пульсирующая скрытой силой. Она казалась ему не частью тела, а оружием, инструментом власти и унижения. Он замер на мгновение, парализованный стыдом и страхом. Воздух снаружи казался таким близким, всего в сантиметре за тонированным стеклом. Любой мог подойти, заглянуть внутрь… — Не заставляй себя ждать, — раздался сверху спокойный, ровный голос. В нём не было нетерпения — лишь лёгкое, насмешливое ожидание. Сону закрыл глаза, сделал глубокий, прерывистый вдох, пахнущий им, и наклонился. Первое прикосновение губами к горячей, бархатистой коже заставило его вздрогнуть. Она была твёрдой, почти каменной, и пульсировала в такт его собственному бешеному сердцебиению. Он попытался действовать так, как делал это раньше, в своей прошлой, далёкой жизни — нежно, осторожно, с лаской. — Не так, — тихо поправил его Ники. Его рука снова легла на его затылок, не давя, но чётко направляя. — Ты не любовник. Ты умоляющий. Ты просишь прощения. Покажи мне, насколько ты в этом нуждаешься. Его слова были холодной водой, но они же и подстёгивали. Сону открыл рот шире, позволив ему войти глубже, до самого горла. Его собственный рвотный рефлекс сработал почти мгновенно, слёзы брызнули из глаз, но рука на его затылке не отпускала, удерживая его на месте. — Глубже, — скомандовал Ники, и его голос слегка дрогнул, выдав первое проявление чувства — не удовольствия, а удовлетворения от власти. Сону подчинился, пытаясь расслабить горло, подавив спазмы. Слёзы текли по его щекам, смешиваясь со слюной. Он чувствовал себя грязным, униженным, животным. Но вместе с этим, в самой глубине, тлел и странный, извращенный огонёк — от осознания того, что он делает это хорошо, что он приносит себя в жертву и его жертва принимается. Он нашёл ритм — не нежный и ласковый, а быстрый, почти яростный, глубокий, влажный. Звуки, которые он издавал, были постыдными — хлюпающие, задыхающиеся, полные отдачи. Он делал это с закрытыми глазами, полностью отключив мозг, позволив телу действовать на инстинктах, как его и учили. Он слушал его дыхание — ровное, затем ставшее чуть более прерывистым, — и это был единственный ориентир в этом море стыда. Ники не издавал ни звука. Он просто сидел, откинув голову на подголовник, и смотрел в потолок салона, но Сону знал, что он видит всё — его унижение, его слёзы, его полную покорность. Его пальцы время от времени шевелились в его волосах, направляя его, одобряя тот или иной жест. Когда кульминация приблизилась, Ники не предупредил. Его рука снова сжала его волосы, удерживая его на месте, и Сону почувствовал солёный, горьковатый вкус, заполнивший его рот. Он попыталось отстраниться, но его держали с железной силой, заставляя проглотить всё, до последней капли, как причастие, как печать его рабства. Только тогда его отпустили. Сону отстранился, давясь, слёзы текли из его глаз ручьями. Он тяжело дышал, опираясь лбом на прохладную кожу сиденья, чувствуя, как его колени подкашиваются. Над ним раздалось тихое, удовлетворённое дыхание. Пальцы провели по его мокрой щеке, собирая слезу. — Хороший мальчик, — прошептал Ники. Его голос снова был абсолютно спокоен, как будто ничего и не произошло. — Ты хорошо искупил свою вину. Но на этом вечер не закончился. Для Ники это было лишь разминкой, первым актом ритуала. — Теперь моя очередь, — произнёс он, и в его голосе впервые зазвучали низкие, тёмные нотки настоящего желание. Прежде чем Сону успел что-то понять, сильные руки перевернули его с коленей на спину на широкое заднее сиденье. Он ахнул от неожиданности, ударившись головой о подлокотник. Пространство было тесным, ему пришлось согнуть ноги, и он чувствовал себя пойманным, зажатым со всех сторон. Ники был уже без пальто. В полумраке салона его глаза светилися как у хищника. Он не тратил времени на ласки. Его руки грубо стащили с Сону брюки и трусы, обнажая его. Воздух салона был прохладным на его коже, покрытой испариной стыда. — Я хочу видеть, как на тебя падает свет с улицы, — хрипло прошептал Ники, его пальцы впились в его бёдра, оставляя синяки. — Хочу видеть каждое твоё выражение лица, когда я буду входить в тебя. Он не стал готовить его, как обычно. Было слышно лишь звук открывающегося флакона с лубрикантом, а затем — холодная, липкая струя где-то в самом сокровенном месте. Сону вздрогнул и попытался сжаться, но его уже держали. — Расслабься, — приказал Ники, но в его голосе не было ни капли успокоения — лишь нетерпение. — Ты уже и так достаточно мокрый от своих слёз. И он вошёл в него. Резко, грубо, без предупреждения. Боль была острой и жгучей, и Сону вскрикнул, впиваясь пальцами в кожаную обивку. Огни города заплясали перед его глазами, расплываясь в слезах. Ники не дал ему привыкнуть. Он начал двигаться сразу — не с привычными выверенными, неумолимыми толчками, а с яростной, почти животной силой. Это было не соединение, это было наказание. Заявление прав собственности на самом примитивном уровне. Каждый толчок вгонял его тело в сиденье, скрип кожи под ними сливался с его сдавленными стонами и тяжёлым дыханием Ники. Он был повёрнут так, что видел в боковое окно — тёмную воду реки, огни моста, одинокую машину, проехавшую вдалеке. Они были здесь, на виду у всего города, и в то же время в абсолютной, богом забытой изоляции. — Чьё? — рычал ему в ухо Ники, его голос был низким и хриплым, лишённым всякой привычной сдержанности. — Скажи мне, чьё это тело? — Твоё! — выдохнул Сону, и его голос сорвался на визг. Боль начала сменяться чем-то другим — волнами постыдного, неконтролируемого удовольствием, которое было тем сильнее, чем болезненнее и унизительнее был сам акт. — Громче! — потребовал Ники, ускоряя темп. Его пальцы впились в его плечи, прижимая его к сиденью. — Твоё! — закричал Сону, уже не caring о том, что его может быть кто-то услышать. — Я твой! Полностью! Это была очередная капитуляция. И она стала его разрешением. Волна накрыла его с такой силой, что у него потемнело в глазах. Он кончил без единого прикосновения к себе, его тело билось в конвульсиях, зажатое между телом Ники и кожей сиденья. Ники продолжил двигаться ещё несколько мгновений, прежде чем достичь своего пика с низким, сдавленным стоном, больше похожим на рык раненого зверя, чем на звук удовольствия. Они лежали несколько минут в полной тишине, тяжело дыша. Потом Ники медленно отделился от него. В салоне пахло сексрм, потом, лубрикантом и бергамотом. Ники молча подал ему упаковку влажных салфеток. Сону машинально начал очищать себя, его руки всё ещё дрожали. Он чувствовал себя опустошённым, разбитым, как после тяжёлой битвы. Но вместе с этим пришло и странное, пустое спокойствие. Он искупил свою вину. Он прошёл это испытание. Он был прощён. Ники уже сидел за рулём, собранный, как будто ничего и не произошло. Он завёл двигатель. — Поехали домой, — сказал он ровным голосом, и это прозвучало как приказ, обет и приговор одновременно. Сону молча кивнул, уставившись в окно на уезжающие огни города. Он был больше не его частью. Он был вещью. И в этом был свой, извращённый покой.