Поражение

      Чёрно-изумрудные пятна, словно зловещий лес, замыливают взгляд; изредко появляются красные и персиковые вкрапления, смешиваясь в общем количестве блестящих частичек калейдоскопа.       Харука приходит в смутное сознание с запоздалым осознанием, что у него нещадно ломит тело. Борясь с нежеланной мигренью, он пытается пошевелить руками, но безрезультатно. Ещё раз дëрнувшись со всей силы, Сакура убеждается, что не только его руки, но и весь он связан, находясь в сидячем положении. Когда Харука пытается облизать пересохшие губы, языком упирается в какой-то инородный предмет – и с трещащим негодованием признаёт в нём блядский кляп.       «У меня дежавю», — слабо мелькает в голове с горечью, пока полицейский пытается понять, где он находится. Его окружающий мир скрыт от него за тëмной повязкой, поэтому это привносит свои трудности.       Он последовательно вспоминает, что сегодня за день – вторник, – что он в принципе делал – пришёл в офис, переговорил со всеми немногочисленными подчинëнными, раздал им указания, быстро пообедал, затем отправился на территорию мафии... Ох, точно, Эндо притащил его в их штаб.       От одной мысли об Ямато Сакура вспыхивает, ощутив фантомные приятные прикосновения на теле, но быстро отбрасывает её, возвращая себе рациональность. Ему нужно лучше сосредоточиться на нынешнем положении.       Вообще он не собирался пробираться в штаб мафии таким образом, но нужно работать с тем, что имеешь – в мыслях один оптимизм; капитан пытается найти плюсы, даже если он по факту находится в заложниках. Пока у него завязаны глаза, он не может должным образом составить план освобождения, ликвидации босса мафии, а затем безопасного возвращения домой.       Он прислушивается и улавливает капающий звук, методичный, с определённой периодичностью, будто от протекающих труб; слышит механический скрежет, словно от рабочей вентиляции, которая, к несчастью, не устраняет затхлый кислый запах. С пола тянет прохладой и сыростью. Харука делает на пробу удар стопой, раздражённо ощущая скованность голеней, прижатых к ножкам, кажется, стула, и получает приглушённое шарканье с предположением о бетоне в качестве верхнего стоя перекрытия.       «Кажется, я нахожусь в подземном этаже или что-то в этом роде», — Сакура прочищает горло, насколько позволяет ему это сделать кляп, и этот нечленораздельный звук резонирует в протяжëнном гуле. — «В просторном этаже, просторном...»       Скрежет песка. Харука весь сразу напрягается, навострив слух. Видимо, за ним всё это время наблюдали.       Капитан не подавляет цоканья. Ему стоило догадаться, что у мафии есть извращённый вкус к наблюдению за страданиями и, как бы он не хотел признаваться себе, невежеством противников.       Шаги приближаются в поразительном тихом, но стремительном темпе; этот человек пугающе неуловим; он будто растворяется в воздухе и в то же время неприятно ощущаем рядом; чьи-то пальцы в перчатках деликатно обхватывают его челюсть, вынуждая поднять подбородок; касания холодные, настойчивые. Оглаживают скулы с обеих сторон большими пальцами, кажется, любуясь проделанной работой приспешника, потом – почти ласково –правая ладонь похлопывает его по щеке.       Омерзительно.       Шаг назад.       Сакура держится в напряжении, готовясь к удару, – не может эта мнимая забота быть случайной – она обязательно приведёт к чему-нибудь плохому! – а потому не уничтожит его бдительность.       Что-то быстро меняется в воздухе. Руки снова на нëм, резко дёргают за воротник, скользят ниже, расстëгивая пуговицы на рубашке и вытаскивая её из-под тугих верёвок, обтягивающих грудь со спинкой стула. До конца вытащить не удаётся, поэтому рубашка топорщится на его плечах, пока грудь уязвимо открыта. Жар поднимается к щекам, когда разум рисует неприличные картины его потенциального скорого будущего. Дыхание от столь жадного, нетерпеливого темпа бесполезно сбивается.       «Блять, какого чёрта происходит?»       Эти руки – Сакура их уже ненавидит только за намёк сломленного самообладания – на этом не останавливаются: они продвигаются дальше, ниже, увереннее, добираясь до ремня на брюках, без задержки с особой ловкостью расправляясь с ним. Харука протестующе мычит, проклиная кляп и всё на свете; начинает раскачиваться на злополучном стуле в знак протеста – но это не помогает изменить исхода: чужие ладони не отвлекаются, наоборот, усиливают хватку, каким-то образом сумев оголить таз. — «Лучше издевательства в пыточной комнате, чем этот пиздец».       Человек снова отстраняется, избавив помещение от шуршания ткани. Молчаливая тишина, будто человек напротив задумывается о чём-то. Оценивает. От этого невидимого взгляда на коже появляются мурашки. «Мудак, ненавижу тебя». Харука вздрагивает, когда некто опускает руку на его грудь, задевая свежий укус, а он шипит от тягучей боли. Блять, Эндо чертовски постарался.       Эндо, блять, где он, когда так нужен?       Харуке, возможно, от недостатка кислорода только кажется , что человек напротив только что разочарованно цокнул, будто прочитал мысли и усомнился в своём помощнике. «Это не имеет значения, мне нужно выбраться отсюда, пока не произошло то, о чём бы я не хотел догадываться».       Невзирая на свежие следы, человек наносит поверх новые: опускается, что Сакура чувствует по возникшему теплу на коже, – отодвинув рубашку ещё немного, покусывает открывшиеся ключицы, грудь; играючи, пощипывающе, с самодовольным лукавством. Быстро щёлкает языком по соску, вырывая из Харуки судорожное удивление.       — Хва... — слово сминается автокатастрофой о стягивающий рот кляп, будоражится нечленораздельным воплем.       Сильный шлепок по голым бёдрам.       Капитан желает стиснуть зубы, избавить челюсть от онемения, но пластик мешает ему это сделать. Прикосновения тянутся к ногам, эти руки крепко обхватывают мышцы, прежде чем, насколько это возможно из-за верёвок на голенях, развести колени в стороны. Сакура от неожиданности и режущей боли вскрикивает.       «Пиздец. Ëбанное унижение».       Неважно, что подобная мысль возникала у него несколько часов назад, когда в почти аналогичной обстановке он был вынужден беседовать с Эндо – беседовать, да,– но с Эндо было как-то по-другому, более понятно, проще; их по-странному тянуло друг к другу, а сейчас Сакура не имеет понятия, кто перед ним.       Мысли эшафотом обрываются, когда пламенный жар окутывает его внезапно оголëнную плоть, и Харука протестующе мычит, пытаясь со стороны несуразными дёрганьями конечностей остановить этот ужас. Человек вновь хлопает по бёдрам, будто это сможет усмирить его. «Иди к чёрту, ублюдок, я не сдамся так просто».       И словно прочитав его мысли, некто издаёт смешок. Издевается.       — А ты довольно строптивый. Как я и ожидал. — «Он знает меня? Ах да, я же был в отключке не ясно сколько времени, он мог без труда поднять все сведения обо мне. Или же найти моё удостоверение».       Собственные мысли омрачают разум каждую секунду.       Человек продолжает над ним насмехаться.       — О, ты обеспокоен тем, что я знаю про тебя всё? — эхо улавливает задыхающийся прерывистый смех, оглушающий его со всех сторон, действуя на психику неблаготворно. — Не беспокойся, я сохраню всё в секрете. Дальше этой комнаты данная информация никуда не распространится, я уверяю. Только оставайся хорошим мальчиком.       Харука сопротивляется, но резвости уже меньше; все конечности онемели, и двигаться ему становится сложнее; сохранять рассудок и терпение – тоже.       — Хм, ты уже устал? Дай-ка я облегчу тебе жизнь.       «Он меня убьёт, не так ли? Нет, это слишком просто, слишком мелочно».       Пальцы оказываются на челюсти, разминая напряжённую кожу, затем скользят за ухо, цепляя застёжку.       Сухое звяканье шлëвок – мгновение, и Сакура может вдохнуть полной грудью; кляп, полностью испорченный слюной, выбрасывается куда-то далеко, отдаваясь коротким глухим стуком. Челюсть онемела от долгого нахождения в одном положения, собственно, как и тело, которое он почти не чувствует, кроме тех точек, которые были бессовестно помечены горячими устами. Харука не может наглотаться кислорода, жадно вдыхая пересушенным ртом. Опомнившись, он облизывает губы, прочищает горло, а затем с хрипом спрашивает:       — Что тебе от меня нужно?       Ответ можно получить самый разный, Харука надеется на более-менее длинную реплику, из которой он может выделить мотив его удержания.       — О, ты думаешь, что сможешь отсюда сбежать? Можешь о подобном больше не задумываться – шансов ноль.       Полицейский начинает раздражаться.       — Ответь. На мой. Вопрос.       — Ух, какие мы требовательные, — с неверящей усмешкой, а затем некто потерянно замолкает, на мгновение задумываясь. Эта игра перестаёт быть настолько увлекательной, как он до этого себе представлял. — Я не собираюсь тебя устранять, но и отпускать тоже. Ты останешься здесь.       «Чёрт, как же он бесит».       — Зачем мафии простой полицейский?       — О, дорогой, — Харука аж передëргивает от внезапного сладкого прозвища, — мне нет дела, кем ты работаешь, мне нужен просто ты, полностью и целиком.       «Блять, мне это не нравится. Надо его остановить».       — Я ничего не могу тебе дать.       — Ошибаешься, малыш, как же ты ошибаешься, — «Блять, вот кто строптивый на самом деле». — Может, мне тебе показать?       — Откажусь, — насытив мозг кислородом, Харука пытается пошевелить запястьями, тихо шипя от стянутых рук. Верёвки тонкие, но очень крепкие. Не любой нож справится с поставленной задачей.       — Ответ неверный, — чужие пальцы тянут за узел за затылком, ослабляя глазную повязку, — я просто обязан осведомить тебя о твоём скрытом потенциале, — некто коротко смеётся, и в этом звуке закрадывается и изысканная забава, и томная насмешка.       Полицейский трясёт головой, пытаясь резкими движениями скинуть ткань. Слабый жёлтый свет попадает в поле зрения, подсвечивая парящую зелёную пыль. Проморгавшись, Харука сосредотачивает взгляд на фигуре, которая из-за направленного источника не позволяет сразу разглядеть черты.       Когда зрение обретает чёткость, Сакура проглатывает трибунальное поражение.       Чёрные волосы, чëрная повязка на глазу и длинные серьги с кисточками. Харука поражëнно уставляется на человека, которого искал всё это время, чтобы обезвредить. Нет сомнения, кто стоял перед ним.       И эта радужка, хищно поблëскивающая, зажигается, словно чиркнутая в темноте спичка. Сакура подавляет в себе нерациональный инстинкт жертвы, жаждущей сбежать из лап голодного хищника; смотрит во все глаза на этого человека, не понимая, что от него ожидать. Он потерян, дезориентирован, совсем немного напуган – неизвестность пугает; Харука не знает, какой следующий шаг предпримет мафиози, тем более, когда он знает имя этого человека, и эта непредсказуемость поистине страшит его.       Они смотрят друг на друга, и если в его глазах отражается смятение вперемешку с опаской, напротив его встречает предвкушение со вкусом потерянной возможности, пороха и рассыпанного из часов песка.       «Это полный пиздец», — порванной арфой, расстроенным роялем трескаются мысли.       Хаято с изящным постукиванием каблуков делает к нему лёгкий шаг, приближаясь к лицу; наклоняет голову сначала в одну сторону, затем в другую; рассматривает, оценивает вновь, хмуро смыкает губы в тонкую полоску, слегка задумавшись. Затем ладонь в перчатке опускается на челюсть, крепко сжимая покрасневшие места, кожа под пальцами загорается. Когда хватка усиливается будто с намерением прорваться к зубам и выдавить их из дёсен, Сакура морщится, от более резкого движения прикусывая губу. Рот наполняется металлическим привкусом, пока уголок жжётся из-за стекающей по нему крови. Кожа от ссадин горит, и Сакура думает, что у него сдвинута челюсть. Он не может сейчас сконцентрироваться на чëм-либо, кроме боли.       Человек прослеживает за алой каплей внимательно, с опасным, больным блеском. Учащëнное сердцебиение стучит в висках, ускоряя потребность в дыхании, и хрип вырывается из Сакуры при особо сильном стискивании челюсти. Что у него на уме?       — Ш-что ты дел-лаешь?       Мафиози предпочитает игнорировать этот вопрос, продолжая свою замысловатую непонятную игру. Кровь по артериям перекачивается интенсивней, наливая все органы и разжигая болезненный огонь беспомощности.       Харука пропускает момент, когда из глаз текут слёзы, и Хаято это замечает. Изумлëнно, с интересом, и без всякого колебания снимает соль шершавым языком. Сакура жмурится, выплакивая последние слёзы и неверяще уставляясь на мафиози, тяжело дыша. Отвечают ему обольщающей ухмылкой и с мягкой насмешкой во взгляде.       — Перестань, — произносит Сакура дрожащим голосом, — хватит, просто скажи, что ты хочешь со мной сделать.       Полицейский сильно зажмуривается, волна унижения обрушивается на него в один момент, он хочет скрыться в мыльном пузыре, спрятаться в глухом мирном месте, где его никогда не отыщут; хочет инстинктивно сжаться от пытливого горячего взгляда.       — Харука, разве я непредельно ясно изъясняюсь? — сорвавшееся имя с чужого языка вызывает боязливую дрожь. — Ты же большой мальчик, всё прекрасно понимаешь.       «Конечно понимаю, и мне это пиздец как не нравится».       Под чужой рукой на подбородке расцветают синяки, а щëки покрываются красным румянцем с осознанием, что кровь приливает не только к внутренним органам. Суоу тоже это прекрасно замечает и разражается раскатистым смехом. Эхо по просторноиу помещению двоится, давит на уши поражением.       — Кажется, ты начинаешь понимать, какой потрясающий потенциал ты скрывал от других.       Харука недоверчиво усмехается, сплëвывая кровь в сторону, случайно попадая на лакированную обувь. Он мог бы легко поплатиться за это.       — Извращенец. Только одно на уме, — Харука выглядит диким, наглым, совсем на секунду потеряв уверенность, когда человек вновь сжимает челюсть. В глазах пылает азарт, забава – то, что он до этого увидел в глазах напротив. И это понимание вызывает у мафиози сладостную улыбку, будто он ожидал подобное, будто жаждал подобное. И Сакуре мгновенно это не понравилось.       В беседе с психопатом правильных ответов не существует.       — Что ж, оставим разговоры. Я немного утомлён, — тоном мягчит, лелеет, рукой проводя путь от синеющей челюсти по распахнутой груди к оголëнным бёдрам. — Мне есть чем заняться.       Хаято, невзирая на верёвки, резко распахивает полы рубашки окончательно, где-то напросто разрывая одежду; стягивает её по предплечья, чтобы создать больше телесного пространства для порочного искусства. Его глаз опасно сужается, замечая свежие следы, не принадлежащие ему, которых оказалось гораздо больше, чем он предполагал. Иррациональное больное предположение оказывается верным, когда Суоу задаёт следующий вопрос.       — Сакура, скажи мне, тебя горячо встретили?       Харука рвано дышит, искренне не понимая, что мафиози хочет узнать.       — О чём ты?       Суоу поднимает взгляд с груди на лицо, вынуждая Харуку мысленно сжаться под напряжённой искрящейся аурой.       — Я об Эндо, — Сакура вздрагивает, и Хаято безусловно это замечает, подтверждая собственную догадку. — Как он тебе? Нравится?       Перед глазами проносятся свежие воспоминания: нежные поцелуи, ласковые касания, пламенный синий взгляд и забота после обрушившегося на него оргазма. Харука немного смущён своей честностью перед Ямато, с ним действительно было комфортно находиться.       Продолжительное молчание со стороны Сакуры даёт Суоу очень красноречивый ответ, который повышает градус злобы. Он ещё разберётся с Ямато.       — А я тебе нравлюсь, Сакура?       — Что? — полицейского аж прошибает от негодования. — Что за бред ты несёшь?! — Харука взрывается, дëрнувшись на стуле, остервенело уставившись на мафиози. — С какой стати ты мне должен нравиться?!       Суоу прикрывает глаз, с неверящей усмешкой цокая. «Харука, ответ неправильный». Отсутствие движений со стороны мафиози слегка смущает Сакуру – словно штиль перед бурей или последний рывок хищника к добыче – вот так ощущалось это напряжение, прежде Хаято о чём-то задумался, потянувшись к внутреннему карману одежды. Харука, почувствовав опасность от пока не увиденного предмета, противится, всячески пытаясь отодвинуться вместе со стулом.       — Харука, ты устал, переутомился. Тебе нужно восстановить силы, — фальшиво с любезностью тянет Суоу, медленно вынимая шприц и удобно располагая его в аристократических пальцах. — Сладких снов, милый.       Сакура рычит, ругается, плюётся, но Хаято со всем мастерством и ловкостью вводит средство внутривенно. Веки с ресницами полицейского жалко трепещут, прежде чем мир начинает терять очертания, а зрение с сознанием погружаться во тьму.

***

      Пробуждение резкое, неожиданное, стоит его носу почуять неприятный запах. С отвращением он дёргается и мгновенно жалуется на боль, растекающуюся по всему телу. Из него вырывается болезненный хрип и скулёж, когда он пытается пошевелиться. Глазной повязки в этот раз нет, и Харука осматривается, под действием гравитации прикладывая больше усилий, чтобы поднять голову. Тусклые очертания канатов стремятся из потолка, и только затем Сакура чувствует, как они же обтягивают его тело. «Подождите...»       Харука резко изворачивается, чтобы наблюдать канатное переплетение на измученном теле. В голове проносится поезд бесконечных матов, а стыд расходится от сердца по всей груди. Ещё столь уязвимым он никогда себя не чувствовал.       Ноги, поддерживаемые верёвками за колени, приподняты и широко разведены, облегчая доступ к созерцанию или приближению. Руки зафиксированы за спиной, вынуждая тяжело дышать из-за неудобного положения позвоночника. Что уж там говорить, что голова от таких игр, гравитационных и психологических, чрезмерно пульсирует.       Прохладная рука на внутренней стороне бедра заставляет Харуку всего встрепенуться, задрожать из-за контраста температур и неожиданности. Суоу наигранно нежно проводит от сустава к тазу, оглаживая нежную и не тронутую кем-то нисшим кожу. Вторая рука проделывает то же самое, позволяя наслаждаться перекатыванием мышц под пальцами. Проводит выше, касаясь паховой зоны с особой нежностью и благоговением, во взгляде проецируя то же, что и руками. Харуке кажется, что он готов выплюнуть все внутренности; от шока не может не произвести ни звука, с ужасом наблюдая за этой поистине пугающей картиной.       Затем Хаято сам опускается ниже, что пропадает из поля зрения, подкрепляя чувство страха неизвестности. Голос набирает силу, Сакура прочищает горло, хрипло говоря:       — Что ты делаешь, ах!..       Все слова вновь застревают, звучат лишь жалкие попытки. Большой палец, чередуемый с ловким ртом, очень искусно проходится по уретре, размазывая предэякулят, вырывая из полицейского всё больше жалобных хрипов. Рука крепко обхватывает ствол, резко проводя по всей длине.       — Пре...кра...ти, — глухо проговаривает Харука, ощущая, как ласка не прекращается, а будто наоборот, становится только больше, всеобъëмлющей, распаляющей. Чужие губы и язык усидчиво ласкают его плоть, игриво прикусывая выступающие вены, и раздражают край чувствительной головки. Пока рот опаляет его низ живота, руки хлопают по худым бёдрам, распространяя жар и боль. Шлепок, ещё раз, ещё – у Сакуры кружится голова, и он так предательски близок к разрядке. Бёдра подрагивают, вспотевшие ладони плотно прижаты к позвоночнику.       — Чёрт, переста-ах!       Не слыша скрытую в проклятиях мольбу, Суоу издевается до победного, пока пальцы не покрываются белым, а кожа подвешенного не становится чрезмерно красной. Запрокинув голову, Сакура рвано дышит, он потерянно опустошён.       Мафиози хмыкает чему-то своему, возвращая ладони на покрасневшие дрожащие бëдра.       — Такой красивый и отзывчивый. Ты так хорошо звучишь, — Харука стискивает челюсти, чувствуя предательство собственного тела, когда Суоу возобновляет ласку, а его тело подчиняется.       Чмокающие скользские звуки беспрепятственно распространяются по помещению, отдавая эхом в несколько крат. Этот позор оглушительный, в висках – помехи, во рту – пустыня. Под кожей плавится золото, накаляет сухожилия и мышцы.       От избыточной стимуляции хочется извернуться или взорваться; Сакура плаксиво стонет, порядком устав от подобного издевательства. Ему и больно, и хорошо одновременно. А ещё липко, мерзко и дискомфортно. Его буквально разрывают изнутри смута и ощущения.       Когда разумом Харука оказывает где-то не здесь, передавая узды рассудка всепоглощающим чувствам, он срывается на стоны. Это особо не облегчает положение, ведь Сакуру накрывает сумасшедшее утомление, вынуждая обессиленно повиснуть. Как бы он не противился, тело, измученное канатами неопределённое время, хочет смягчить переносимый физический стресс, поглощая любой намёк на ласку. Он становится громче, отчаяннее, когда темп касаний меняется.       И ровно в тот момент, когда он готов был распрощаться с оставшимися крупицами гордости, приятные губы отстраняются. Сакура кожей чувствует, как те по-дьявольски улыбаются.       — С-Суоу, ах, нет...       Плоть нещадно пульсирует, норовит лопнуть, если к нему не прикоснуться. Были бы руки свободны!..       Хаято приподнимает бровь, довольно ухмыляясь одним уголком.       — Харука, я не совсем понимаю, чего ты хочешь.       — Я-я... — Харука терпит поражение, он ничего не может поделать со своим отзывчивым телом. Глаза быстро обводят помещение, лишь бы за что-нибудь зацепиться, а не искать чужое опасное лицо. Он сильно прикусывает губу, эта боль слегка отрезвляет. Его словно всего распирает от раздувающегося напряжения, жаждущего освободиться. — Пить... — наконец говорит он. — Хочу пить.       Суоу, к его странному расстройству, покидает место у разведённых ног, направляясь к голове. Кладёт ладонь на милую щёку, заботливо похлопывая. И смотрит так настойчиво, что Сакура чувствует фантомные иглы, прокалывающие его, как крылья бабочек.       — Я буду весьма любезен, — звучит притягательно, очаровывающе и в то же время ядовито. Сакура не обращает внимания на тревожные звоночки, но мысленно подготавливается ко всему.       Хаято молчит, но пальцы его более красноречивы – опустившись вдоль скулы, сильно сжимают щëки, вынуждая безропотно открыть рот.       — Язык, — Сакура, шокированный, уставляется на мафиози. — Высунь язык.       Харука, успокоившись глубоким вдохом, – сердце выбивает весь дух – подчиняется, закрывая глаза. Так будет проще.       И через мгновение его бьёт током осознание. Слюна. Это чёртова слюна.       Харука побуждает желание выплюнуть мерзость, но цепкая ладонь не позволяет ему этого сделать, большим пальцем заталкивая остатки, которые начинают скатываться по нижней губе. Вязкость во рту стекает в трахею, хоть как-то смачивая горло.       — Т-ты.. извращенец, — с надломленной усмешкой шепчет Сакура, когда его подбородок всё же отпускают, и он с хрустом разминает шею.       — Мы это уже поняли. Как насчёт того, чтобы придумать новое, более оригинальное обращение? — Суоу это всё забавляет, он не перестает улыбаться, когда вот так ведёт беседу с капитаном.       Харука проглатывает предложенную слюну, открывая глаза и смотря на выпрямившегося Суоу сквозь полуприкрытие веки.       Да, у этого человека не все дома.       — Ублюдок.       — Хмм, — Хаято притворно задумывается, преподнося чистую ладонь к подбородку, а испачканной подпирая другую под грудью. — Это весьма грубо. Может, ещё есть варианты?       Из Харуки вырывается рычание.       — Иди нахер!       — Такой прямолинейный, — короткий смешок. — Да, это в тебе мне и нравится. Не отфильтрованный, честный, отзывчивый, — мечтательным голосом рассказывая, Хаято возвращается к бёдрам. — Знаешь, Сакура, — доносится мягкий голос будто издалека, — ты мне всегда казался слишком правильным, — внезапный удар по ягодицам, вынуждающий Харуку зашипеть сквозь зубы. — Я догадываюсь, что служба тебе не приносит радости, а лишь стресс, — Суоу вздыхает, успокаивающе поглаживая по ударенному покалывающему месту. — Почему бы не рассмотреть предложение и остаться?       — Что ты несёшь. Я никогда, никогда!.. — удар на бёдра приходится сильнее.       — Я всегда хотел встретиться с тобой.       — Фетишист, вот ты кто, — внезапно произносит Харука, а Суоу, на секунду застигнутый врасплох, смеётся. Легко, сдержанно, обманчиво.       — Харука, да, это намного лучше. — полного довольства тянут, до ужаса ласково, словно говорят с провинившимся ребёнком. — Какой же ты невероятный человек. Никак не могу усмирить увлечение тобой.       Ладони скользят ниже, обходят полувозбуждëнный член, пальцами раздвигая ягодицы. Холод мгновенно облизывает дëргающийся анус и вынуждает стиснуть зубы от дискомфорта. — Ты такой самоотверженный, непоколебимый, всегда двигаешься вперёд и можешь обуздать свой гнев, направив его в более правильное, полезное русло. Но, Сакура, идти сюда одному было весьма опрометчиво.       Харука цокает, уже который час проклиная себя за чрезмерную уверенность.       — Дела, видимо, и правда шли не особо хорошо, если все награды хотел заполучить самолично.       Возникшая жалость поднимается к горлу неожиданно. Несмотря на высокое положение, он не мог полностью удовлетворить потребность быть более замеченным. Когда его подчинённые добивались успеха, мизерную часть прибавляли и самому капитану. Но мало, сука, этого было мало. Он хотел заполучить внимание только для себя, а не обгладывать кости и подхватывать крошки. Харука всегда был эгоистом, и сейчас, будучи пленником любострасти, он продолжает тонуть в болоте, преодолев верхний слой плавящегося стыда.       — Твоё стремление и рвение поистине поражают, — притворный сожаления вздох, — но как же мне далеко до тебя!.. Сакура-кун, научи меня терпению.       — Я не понимаю, о чём ты, — взор направлен в потолок, наблюдая за слабым покачиванием верёвок. Внутри него соединяются и злоба, и неверие, и совсем капля предвкушения, мазохистическая. Суоу не требуется что-либо говорить, когда вместо ответа для Харуки служит вторжение двух смазанных пальца, что вырывают рваный вдох.       Рука грубо входит, интенсивно разминая мышцы, в то время как вторая ладонь, покоящаяся на тонком бедре, бережно, почти приободряюще похлопывает. Этот непостоянный контраст сводит его с ума.       — Хва-а-атит, — протест разбивается вдребезги, смазывается в протяжный стон, когда Суоу вынужденно имитирует толчки, заставляя возбуждённую плоть Харуки жалко биться о низ живота. Размажистые, небрежные движения, преодолевающие всё большую глубину, находят точку, при нажатии которой Сакуру подкидывает, позвоночник сильно изгибается, а по телу распространяется приятное обжигающее чувство.       Хаято только больше напирает, пока пальцы не начнут проходить без труда.       — Сакура, хочу у тебя кое-что спросить, — Суоу, введя третий палец, переходит на болотистый шёпот, и по тёмным ядовитым ноткам Харука понимает, что ходит по лезвию ножа. — Неужели столь живописный букет на тебе оставил Эндо?       А Харука и ответить не может, типа, что ответить, есть здесь правильный ответ, почему из множества вопросов ему задают именно этот?       Непродолжительная тишина не удовлетворяет мафиози, и он ускоряет движение, вталкивая пальцы до хруста основания.       — Это было приятно, не так ли? — продолжает словесную бомбардировку, не сбавляя скорости. — Наверное, невольно сравниваешь нас.       Капитан, задушенно простонав, гневно выбрасывает.       — Да не в жизнь, — удар! Сакура взвывает от расходящейся боли по истерзанной пульсирующей от укусов груди, запрокидывая голову.       — Я заставлю тебя забыть о нём, — Суоу начинает безжалостно проникать в него, слишком быстро, что Харука не успевает сделать вздох, лишь озвучивая тихие хрипы.       Бред, — учащающийся темп, проталкивающий внутрь словно раскалённый прут, — бред сумасшедшего.       — Прек-ра-ти!..       Суоу, будто не особо хорошо слышит, склоняет голову, распуская на губах зловещую улыбку, от которой у Сакуры возобновляется крупная дрожь.       — Что ты говоришь, а, милый Сакура? — чужая рука тянется вперёд, хватая за свободный конец верёвки и натягивая её на себя. Харука с больным хрипом подчиняется движению, поднимая голову на уровень лица мафиози. Канаты на теле сильнее натягиваются, принося больший дискомфорт, чем до этого. Конечности немеют.       Он видит этот хищный алый взгляд, точно налившийся кровью и желанием, узнаваемую повязку на глазу и эту невинную, совсем не к месту, аккуратную улыбку. От себя же самого противно становится. Такое тотальное поражение ему ни за что никогда не скрыть. Поэтому на остатках сил он выдавливает торжественную усмешку, чувствуя, как кровь в уголках губ стягивает кожу.       — Заканчивай уже.       Суоу удовлетворëнно хмыкает, отпустив конец верёвки, вынимает пальцы и небрежно проводит ими по чужой длине, прежде чем приняться за собственные брюки. Сакура на периферии слуха улавливает звяканье молнии, шорох одежды, пока не почувствует внизу блаженную прохладу, а сам не обхватит покорно стройную талию.       Да, это конец.       К его изумлению, Хаято толкается осторожно, лишь постепенно увеличивая темп, пока непроизвольно из Сакуры не начнут вылетать стоны, потому что Суоу, чëртов искуситель, бьёт ровно по простате; таз горит от расходящегося тепла, всё тело охватывает нахлынувшее удовольствие.       Хаято выбивает из него всё более громкие звуки и частички рациональности, проникает резко, нетерпеливо, словно пытается кому-то что-то доказать. От этой глупой мысли Харука выпускает смешок, запрокидывая голову. А затем заходится смехом сильнее.       Суоу, улавливая в чужом веселье истерические нотки, с мрачной улыбкой продолжает вдалбливаться.       Рассудок полностью тает, мозг закачивается вязкой пеленой, и Харука ни о чём не думает, сведя все звуки окружения до минимума, впуская в голову белый шум.       Суоу стремится к собственной разрядке, с облегчëнным рыком изливаясь на чужом бедре. Красные верёвочные полосы жутко контрастируют с белыми каплями. Приведя себя в порядок, Хаято заглядывает в лицо капитана, так скоро потерявшего сознание; его грудь поднимается – дышит, значит живой.       Суоу хмыкает, делая шаг от подвешенной жуткой композиции и созерцая.       Это было утомительно быстро.       Проведя за наблюдением минуту-вторую и скоро заскучав, мафиози с элегантно сведëнными за спину руками движется к выходу.       Через стеклянный проём в двери за безжалостным процессом всё это время наблюдал Эндо. Моральные и физические издевательства над Сакурой были столь живыми, словно касались его самого; но ничем помочь он не мог, противиться приказу тоже, а только жалким псом с поджатым хвостом наблюдать – будто не у капитана были связаны руки, а у него самого.       Смотреть на обессиленного окровавленного Харуку нет ни сил, ни смелости, никакой человеческой совести, поэтому Эндо резко отворачивается и от ужаса закрывает глаза. Заламывает татуированные пальцы за спиной, сочувственно вздыхает.       Если бы он только не привёл Харуку...       «Сакура, мне правда очень жаль».       Он мог ослушаться приказа босса, спасти капитана, поплатившись с никчёмной собственной жизнью, но обеспечить Сакуре безопасность, хотя бы в ближайшее время, если бы он вновь не рванул в одиночку в логово хищника.       Дверь с протяжным скрипом отворяется, выпуская босса в тускло освещённый коридор; он коротко сообщает подчинённым, чтобы следили за самочувствием Сакуры, а затем перевели отдохнуть в обычную комнату. Разобравшись с указаниями, он кидает взгляд на поникшего Ямато, аккуратно скривив губы. Несмотря на невинное выражение лица, Эндо ощущает источающую убийственную ауру от своего босса и всю интенсивность его кровавого глаза.       — С тобой, Ямато, мы поговорим позже, — глухо проговаривает Суоу, и, развернувшись на каблуках, с характерным стуком обуви утопает в темноте коридора, оставляя Эндо сломленно ковыряться в своей больной голове. Животный страх подкатывает к горлу.       Его бы при любом раскладе ожидал смертельный исход.