Девиз павшего

Его не судили. Родственники парня, которого он избил в том баре, не хотели возмездия или по крайней мере законного наказания, они хотели одного — денег. Пришлось потратить все сбережения и после того, как худосочная женщина с противным взглядом трясущимися руками забрала чек, инцидент замяли: вместо серьезного срока его просто лишили наград и званий, а вскоре попросили уйти. — Вы не оправдали моего доверия, сержант, и совершили отвратительный поступок, недостойный морпеха. Чему вы можете научить моих рекрутов? Он стоял навытяжку и молчал. Ничему. Он конченный ублюдок, который не только избил гражданского (мужика жалко не было ни разу), но и окончательно потерял честь. Какой из него морпех. Он предал доверие начальства, которое отнеслось к нему, как к родному, он предал своих рекрутов, забыв, что должен быть примером и… Последняя мысль отдавалась болью во всем теле: он предал человека, которого любил. Он сбежал, как последний трус, не найдя в себе силы сказать, что служба и карьера ему дороже — это была его жизнь, то, ради чего он ломал и перестраивал себя годами. А потом и вовсе сделал то, что не прощают. «Вилкинсон подкатил ко мне, ты был прав». Он просто хотел отвести от себя подозрения, шуточно отделаться от Майтры. Semper fi. Лиам Роберт Салливан смотрел на себя в зеркало, опираясь руками на раковину. Татуировка на левой груди ощутимо жгла. Он схватился за кожу ногтями, с силой провел, царапая. Еще раз и еще раз, пока надпись не расцветилась по краям красными саднящими полосами. Не помогало. Он в отчаянии схватил бутылку виски, стоящую тут же, у раковины, отпил из горла, еще и еще. С громким звяканьем поставил обратно и стек на пол. Прижался затылком к холодным ручками тумбочки под раковиной и из-под прикрытых век потекли непрошенные слезы. Semper fi, ублюдок. Родные широкие ладони на плечах. Теплое дыхание возле уха. Смеющиеся глаза и полные улыбающиеся губы. «Уилкинсон подкатил ко мне, ты был прав». Каменеющее лицо Майтры. Новая база. Капитан — стальная женщина. Кэмерон Коуп — его маленькое отражение. Майтра, счастливый до безумия со своей хорошенькой женой. И снова родные руки, последний раз обнимающие его. Он сам все испортил. Все испортил. «Майор Уилкинсон арестован». Бар. Удары, жесткие и непримиримые — за жестяную башку, за всю его, Салливана, накопившуюся боль. Отвращение на лице Фахардо. Светлые глаза Коупа, преданные и восхищенные. Единственный его светлый лучик и правильный поступок. Единственное, что он сделал хорошо. Парень выживет теперь в том дерьме. А он сидел здесь, в грязной убогой квартире в одном из неблагополучных районов большого города. Пил, работал за гроши где придется: грузчиков в магазине, мувером, разнорабочим на стройке. И снова пил. Алкоголь давал забыть обо всем или хотя бы не так сильно себя ненавидеть. Как и драки. Надравшись до чертиков с такими же бедолагами, он бил морды. Опухшие, злобные морды таких же работяг, у которых не было будущего. Наученный горьким опытом контролировал силу. Не бил до увечий. В этот раз его не пронесет, в этот раз он не бравый разведчик с Серебряной звездой, он всего лишь уволенный из армии рядовой без регалий. С идиотской татуировкой на груди. Алкоголь и драки помогали уснуть без снов, где он снова был собой: выполнял задания, тренировался, носил парадную синюю форму, смотрел в смеющиеся карие глаза, целовал полные темные губы и слышал тихий шепот: «Моя душа». Просыпаться после таких снов не хотелось. И это пугало. Несмотря на все, что он утратил, несмотря на потерю смысла жизни, несмотря на всю вину, после короткого периода безумного желания умереть, он все же хотел жить. И это странное в его положении желание не давало опуститься совсем. Заставляло подниматься по утрам на дерьмовую работу, брить лицо, причесывать волосы, не употреблять что-то тяжелее алкоголя, выбирать с умом соперников в драках, не подниматься по пожарной лестнице на крышу и не стоять долго-долго на карнизе, думая о том, как легко все закончить. Нет, он хотел жить. И не хотел тоже. *** Первый просвет случился, когда пришло письмо о трагической смерти родителей. Отец сел пьяным за руль и они с матерью разбились. Лиам нельзя сказать, что любил их, да и они нельзя сказать, что любили своих детей. Он был младшим и хорошо помнил, как сбежали сразу после совершеннолетия брат и сестра. Да и сам он, едва исполнилось восемнадцать, записался в морпехи. От отца осталось наследство. Брат с сестрой прислали короткие уведомления о том, что не имеют на него никаких претензий и просили Лиама взять на себя все хлопоты. На похоронах он не почувствовал ничего. Совсем ничего. Молча выслушал от соседей и соболезнования, и неловкие вопросы об успехах в службе. И закрылся в родительском доме с бутылкой. Отец пил всю жизнь. И сейчас, сидя на полу кухни, Лиам внезапно очень четко понял, что пошел по его стопам. От пронизывающего страха похолодели кончики пальцев и зашумело в ушах. Он резко поднялся, вылил виски из бутылки в раковину, бросил ее в мусорный контейнер. Руки подрагивали. Метнулся в ванную и уставился в зеркало, судорожно ища на лице признаки влияния алкоголя. Стянул футболку. Оперся тяжело руками и сжал губы. Лицо еще хранило и свежесть, и красоту, только красные жилки в глазах выдавали положение дел. А вот тело, несмотря на физическую работу, начало уже сдавать. Где-то были складки, где-то мышцы утратили упругость и объем. Вся его сознательная жизнь была посвящена физическому совершенствованию. Он гордился своим телом, гордился тем, как из задохлика превратил себя в сильного красивого мужчину. Его тело было частью его жизни. Его жертвой для своей страны и гордостью для себя самого. И когда он покидал дом десять лет назад, то обещал себе, что никогда не станет как отец. Не зароет талант и перспективы в бутылке. Добьется и силы, и славы, и признания. И глядя сейчас на себя в зеркало, он очень четко понимал, что таки ступил на скользкую отцовскую дорожку. Кажется, минуты забытья больше не были настолько ценными. *** Он продал родительскую ферму и по какому-то наитию купил другую, поменьше, за несколько десятков миль, с другого конца большого города. Сельское хозяйство оказалось занятием, забирающим почти все время и силы. Лиам помнил это и под детству, когда редко выдавалась свободная минута после школы, но сейчас он в полной мере ощутил каково было родителям. Он вставал с рассветом, справлялся у работников о самочувствии животных, осматривал молокоперерабатывающий цех, выгонял коров на пастбище, передавая их на руки пастухам, работал в поле и огороде, занимался контрактами с покупателями масла, сыра, творога и пшеницы, принимал ветеринара, следил за птицей и кроликами. И за чертовыми наемными работниками. Если у родителей работали они — дети, то Лиаму пришлось нанять нескольких людей. Они были непослушнее и ленивее рекрутов, на них нельзя было орать и ставить в упор лежа. Но он научился справляться. По выходным загружал фургон зеленью, свежим мясом и молоком и ехал на рынок органических продуктов в мегаполис за двадцать миль от фермы. Богатый белый район и потенциальные контракты с владельцами местных ресторанчиков и магазинчиков на поставки продуктов с лихвой окупали два дня на ногах среди шумных любопытных и бестолковых людей. Постепенно физическая работа и ежедневные заботы начали исцелять его измученную душу. Он не простил себя и иногда все также смотрел на себя в зеркало, царапая ногтями уже чистую кожу на груди (он свел татуировку почти сразу же после первого дохода с фермы). Но данное самому себе слово завязать с попойками не нарушал. Когда было совсем плохо — бегал, подтягивался, отжимался, колотил грушу, пока окончательно не валился с ног. Он снова выглядел так, что соседские дочки выжимали трусики, а их отцы, крутя усы, намекали ему на то, что не прочь породниться. Лиам делал вид, что не понимал намеков, и работал еще больше. В округе его нелюдимость обросла слухами. Романтичные девушки вздыхали о его разбитом сердце, в тайне желая исцелить своей любовью, мужики делились на тех, кто подозревал у него темное прошлое и на тех, кто хлопал по плечу и говорил: «Не все бабы суки, Салливан, ты бы плюнул уже да попробовал, чего бобылем жить». Горько было оттого, что жалели его напрасно. Это он разбил сердце. И в придачу еще и жизнь. Но время шло, боль стала тупой и привычной, как застарелая рана, изредка ноющая на погоду. Возвращаясь к тому, что его мучило, Лиам иногда обнаруживал новые подробности и постепенно, отходя от удушающего чувства вины, видел больше. Он не смог бы тогда уйти из морской пехоты, он слишком много вложил и слишком многого хотел добиться. Он слишком долго приучал себя к мысли, что если человек ставит чувства выше долга, то он не может называться человеком. Наверное, именно эта мысль, помогавшая выжить задохлику, каким он был когда-то, сгубила мужчину, которым задохлик стал. Но как бы там ни было, Аарон слишком давил. Он устал от службы, долга и постоянных пряток. Он хотел уволиться, закончить колледж и устроиться на хорошую гражданскую работу или продолжать работать на армию, но уже как свободный человек. Лиаму это было до глубины души непонятно и он метался между Аароном и службой, между чувствами и долгом, между страхами и надеждами. Он не знал правильного ответа и не мог его найти. Но Майтру и свои слова, сказанные на прощание, Лиам простить себе не мог. Он раз за разом задавал себе вопрос: «Зачем?» и не мог себе признаться, что струсил, что на него тоже легла позорная тень клейма «гомик», приклеившегося к Аарону в Гуаме. Нельзя быть настолько открытым. Замри. Скрывайся. И таи. Аарон был другим, у него всегда проскакивало что-то, что заставляло других смотреть внимательнее и видеть за медвежьим телосложением, званием, наградами червоточину. Небольшое облегчение приносила мысль о том, что Майтра едва нашел бы другую возможность донести на Аарона, он бы тут же ей воспользовался. Просто возможность пришла раньше, чем могла бы. Лиам устал ненавидеть себя и малодушно опирался на эти размышления, чтобы не терзать себя лишний раз. Жизнь определенно наладилась, у него были деньги и даже сбережения, он был здоров как бык, у него появилось свое дело и какие-никакие перспективы. Он даже себе позволил заглянуть в несколько гей-баров города — мегаполис уже давно забыл и христианские заветы, и замшелую мораль, позволяя всем быть собой, пусть даже и в ограниченном пространстве полуподвалов богемных районов. Среди парней, собиравшихся там, он так и не нашел никого, кого хотелось бы пустить в свою жизнь дольше, чем на ночь. И те приносили больше проблем, чем радости. Кажется, он был слишком стар, чтобы радоваться случайным связям. Кажется, кто-то когда-то говорил об этом, о том, что с возрастом хочется больше тепла человеческой души, а не тела, но кто же знал, что возраст — это когда тебе тридцать. Но все же Лиам зачем-то продолжал приходить раз в месяц, сидеть у стойки, тянуть одну пинту пива весь вечер, находить парня на ночь, удовлетворять желания и уходить, не дождавшись завтрака. *** Мелькнула в рыночной толпе военная форма, высоко выбритые виски и отросшая макушка, а потом Лиам сам для себя нержиданно крикнул: — Коуп! Обладатель макушки обернулся и расплылся в самой идиотской улыбке, которую он видел в своей жизни. А в следующую минуту его едва не сбил с ног вихрь из тяжелых ботинок, пятнистой формы, загорелых рук и армейского рюкзака. — Сэр, сержант, сэр, я очень рад вас видеть, сэр! — Коуп аж светился весь, как галогеновая лампочка. Внезапно засмущался, отстранился и замер навытяжку. — Вольно, — Лиам глянул на лычки, — капрал. Нечего устраивать им представление, — он кивнул на оборачивающихся на них зевак. — Пойдем. Они отошли на задворки ближайшего кафе, где стояла лавочка и старая бочка в качестве урны. — Какими судьбами? Тот смутился и покраснел до ушей, будто снова был зеленым рекрутом, а не отвоевавшим три года капралом. Коуп раздался в плечах, под загорелой кожей рук перекатывались крепкие мышцы, он высоко брил виски, оставляя на макушке стоящий торчком ежик, юношеская мягкость черт лица ушла: резко выделилась линия челюсти и скулы. Коуп бесспорно стал красивым парнем. И приложить к этому руку было приятно. Коуп, закуривая, повернулся к Лиаму другой стороной и тот сжал зубы: правая щека, висок и ухо были расчерчены шрамами от осколочного ранения. Парню чудом не задело глаз. — Сэр, я… — Коуп смутился еще больше. — Моя мама живет в Хайхилл Виллидж, это за пятьдесят миль отсюда. Я прилетел в отпуск, хотел ее навестить. А потом мне один друг сказал, что видел на рынке фермера Салливана. Вначале я думал, что совпадение, но он мне вас описал. И я хотел вас увидеть. Все-таки, — он застенчиво улыбнулся. — Моя армия началась с вас. — Я рад тебя видеть, Коуп, и видеть плоды своих трудов, — хмыкнул Лиам. — Наконец-то стал мужчиной. — Сэр, я видел столько дерьма. Жить захочешь… — он неопределенно махнул рукой. Да, Лиам знал: жить захочешь — будешь вертеться, ломать себя, выгрызать место под солнцем. И это оставит свой след. — Сэр, я просто хотел вас поблагодарить, если бы не вы, я бы ушел из лагеря, я бы сдался и никогда не узнал, что так могу, могу не быть тряпкой. И потом, уже там, в Персидском заливе, я бы тоже сдох, — он криво улыбнулся. — Спасибо вам за все, сэр. Хоть ваши методы, — он поднял глаза, — и редкостное дерьмо на вкус. Простите, сэр. Я должен был хоть когда-то это сказать. Лиам смотрел на него, чувствуя как в груди разливается давно позабытое тепло и даже замечание про «его методы» не охладило его. С тем Коупом сложно было бы сделать что-то по-другому. Он избегал давления, послушно принимал наказания и с каждым новым только укреплялся в мысли, что ничерта не может и ему тут не место. Пацана нужно было встряхнуть, залезть в глубины его разума, найти потаенные желания и дернуть за нужные ниточки. Поставить в положение, где его прошлые жизненные ориентиры не работали, вызвать душевные метания и заставить выживать. Чтобы тот окончательно принял решение — хочет ли он тут быть, готов ли он ломать себя и делать по-новому или же нет. Коуп выбрал первое и Лиам с готовностью протянул ему руку помощи. Пацан дошел до конца учебки. Не предал свои убеждения. Выжил на войне. Заработал звание. И сохранил способность улыбаться так, будто ему в глотку вставили флотский фонарь. Лиам мог собой гордиться. Всем, кроме одного. То, что Коуп гей было написано у него на лбу крупными буквами. То, как он застенчиво смотрел на полуголых сослуживцев, как отводил глаза, стоило на него пристально посмотреть особым взглядом, как дрожал в страхе, что его раскроют. Это было видно и менее искушенным глазам, нежели глаза разведчика и тоже гея. Лиам отлично помнил себя в восемнадцать и помнил что переживал тогда. Коупу повезло больше… Он отбросил воспоминание, заставившее сжать челюсти плотнее и затушил сигарету. Парню действительно повезло больше. И опасения, что армия перемелет Коупа именно из-за ориентации не имели больше оснований. Заканчивался 1993 год. Билл Клинтон издал свой судьбоносный указ: Don’t Ask, Don’t Tell. Теперь ни одна сука из военной полиции не смела совать нос к ним в постель. С одной стороны указ ничего не менял: открой кто-нибудь свою ориентацию и его тут же бы судили. Но теперь они не имели никакого права начинать расследования без очень-очень весомых причин. И самое главное — махина военного законодательства начала движение в нужную сторону. У Коупа был шанс застать времена, когда он сможет открыто говорить, что любит мужчин и никто не посмеет его за это тронуть. — Мои методы были действенны, — наконец-то ответил Коупу Лиам. — Поэтому, капрал, твои обвинения беспочвенны. —Простите, сэр. — Расслабься, — он хмыкнул. — Я же больше не твой инструктор Повисла неловкая тишина, Лиам поднялся и выбросил окурок в бочку. — Что ж, сомневаюсь, что Луис хорошо будет продавать мой товар. Так что, работа ждет. — Сэр, не хотите выпить сегодня вечером? — с надеждой посмотрел на него Коуп. Лиам не хотел, но язык ответил сам: — Где? — «Шелтер плейс». — Куда ты меня зовешь? — Сэр, хороший бар, сэр! — Коуп смутился. — Давайте в шесть на Вестпоинт стрит. Улица будто специально называлась как одна из лучших военных академий. Лиам протянул ему ладонь: — Что ж, до встречи, Коуп.