Psychosomatic

      Ночной воздух влажен, запах дождя все еще висит в воздухе, когда я перекладываю пакеты с продуктами к бедру, сожалея об их тяжести. Парковка почти пуста, лишь ряды темных машин и слабое жужжание мерцающего уличного фонаря. Слишком тихо.                     По спине пробегает колючий холодок. Неясно, но настойчиво — то чувство, которое не ставишь под сомнение, но испытываешь тайное желание проанализировать. Как будто кто-то наблюдает.              Я сохраняю ровный, контролируемый шаг, но крепче сжимаю ключи в руке. До моей машины всего несколько шагов. Почти добралась. И все же, ощущение чужих глаз не покидает меня, давит, как тень, от которой никак не избавиться. Эти чувства одолевают меня по крайней мере раз в день. Чувство страха. Но отличие в том, что, несмотря на знание тьмы в глубине подсознания, я не могу понять, мои ощущения внешние или внутренние.                     Я трясу головой, медленно выдыхая. Это просто паранойя, говорю себе. Долгий день, слишком много забот — бумажная работа, оценки, тревожное присутствие Калеба в моем кабинете. Неудивительно, что нервы на пределе. Я открываю машину, загружаю продукты и уезжаю.                     Но даже когда я добираюсь до дома, чувство не покидает меня, пронизывая вены тревогой. Я говорю себе, что это стресс, истощение нагоняет меня, превращая тени во что-то, чем они не являются, когда я убираю покупки. Я просто устала.                     Я снимаю всю одежду и принимаю душ, прежде чем лениво обернуть вокруг тела халат. Обычно я так не делаю, но весь день была в холодном поту и нуждалась в воздухе. Я плюхаюсь на диван и тупо смотрю на выключенный телевизор. Протягивая руку к пульту, я вижу на экране свое темное отражение, и на секунду мне трудно отвести взгляд. Но одним нажатием кнопки я включаю местный новостной канал:                     «Сегодня вечером из озера было извлечено тело молодой женщины, убитой Странником. Полиция пока не общественности общественности ее личность, но мы советуем всем жителям этого района оставаться предельно осторожными и не выходить из дома…»                     Я переключаю канал и нахожу документальный фильм об Атлантическом океане, надеясь, что это займет мой беспокойный ум.       Однако, даже когда бескрайний океан предстает во всей красе на моем телевизоре, я не могу перестать думать о том, как сильно запорола свою жизнь. Работа на такой должности в Дальнекосмическом флоте угнетала, не приносила удовлетворения и постоянно наполняла меня пустотой, которую я не могу объяснить. Мне никогда не казалось, что я делаю достаточно для себя или кого-то другого. Пациенты, офицеры флота, потерявшие рассудок под моим непосредственным наблюдением, то, как мне велели с ними разговаривать, как велели их лечить — ничто из этого не было под моим контролем. И почему-то именно этого мне больше всего хотелось в последнее время, возможно, из-за моей испорченности: абсолютного контроля.                     Маленькие рыбки плавают под водой по телевизору, и я смотрю на них с завистью. Им повезло, что у них нет возможности осознавать сожаление.              Вскоре моим мыслям мешает громкий стук в дверь. По привычке я бездумно встаю и прохожу полпути к двери, прежде чем останавливаюсь. Я моргаю, словно возвращаясь в реальность, мой взгляд фиксируется на часах, висящих на стене.                     11 вечера. Уже поздно.                     И я вспоминаю, что видела в новостях.                     Что, если это Странник?       Моя жизнь вряд ли может быть такой захватывающей.                     Я запахиваю халат и наклоняюсь ближе.       — Мисс…              Я узнала этот голос. Один из пациентов. Пожилой офицер флота. Но что-то было не так.                     Я потянулась к замку, пульс бешено колотился в горле, но прежде чем успела среагировать — прежде чем смогла полностью осознать ужас, скручивающий внутренности, — дверь с треском распахнулась внутрь. Сила удара была такой, что содрогались стены. Он стоял там, тяжело дыша, глаза дикие — словно в шторм, и рассеянные, будто он разрывается между отчаянием и чем-то еще более мрачным. Его руки трясутся по бокам, тело напряжено, как будто он борется с чем-то невидимым.              — Вы нужны мне, — выдавил он, шагнув вперед, и только тогда я заметила нож в его руке. — Только вы меня понимаете.                     Внутри все оборвалось. Каждый инстинкт кричал, чтобы я двигалась, бежала — но я остаюсь на месте, руки тверды, даже когда разум бешено мечется.              Это не признание. Это переломный момент. И я стою прямо на его пути.                     Я медленно отступаю на шаг, сердце бешено колотится в груди. Его дыхание прерывистое, зрачки расширены — не от отчаяния, а от чего-то гораздо худшего. Мания, психоз, возможно, даже травма. Что бы ни подтолкнуло его к этому моменту, это сломило его окончательно.              — Послушайте меня, — говорю я, стараясь сохранять голос ровным и размеренным, выношу руки перед собой. — Вы не мыслите ясно. Мы можем сесть, поговорить…                     — Нет. — Его голос был резким, почти отчаянным. Кулаки сжимались и разжимались, тело вибрировало от едва сдерживаемого напряжения. — Ты не понимаешь. Я не могу… больше нет. — Его взгляд метался по комнате, прежде чем снова остановиться на мне, слишком напряженный, слишком беспорядочный. — Ты… ты придаешь этому смысл. Ты всегда это делаешь.       Я сглотнула, мысленно перебирая все, что знала о нем. Его дело. Его следы травм. Предполагаемый чип, который ему имплантировали в голову. Были некоторые признаки, которые я замечала и раньше, но никогда не думала, что они приведут к этому.                     Я слегка двигаюсь от открытой двери, к чему-нибудь — к чему угодно, — что могла бы использовать. Мой телефон на стойке, слишком далеко. Ближайшим предметом была лампа на столе, ее металлическое основание достаточно тяжелое, чтобы…              Дверь скрипнула там, где почти слетела с петель. Этот звук заставил его вздрогнуть, дыхание стало прерывистым.                     — Я просто... — Он провел рукой по волосам, сильно дергая их. Его пальцы дрожали. — Мне просто нужно было прикоснуться к тебе. Пока не поздно.              Признание. Но не такое, которое заканчивается облегчением.                     Я выдыхаю, заставляя мышцы расслабиться, несмотря на адреналин, разгоняющийся по позвоночнику, и тревожные звоночки в голове.                     — Я понимаю, — говорю я тихо, словно на автопилоте. — Понимаю. Но вам нужно успокоиться, хорошо? Просто… просто дышите.              На долю секунды в его глазах промелькнуло что-то хрупкое. Неопределенность. Сомнение. У меня единственный шанс переломить этот момент. Или все это закончится очень, очень плохо.                     Но как только я начинаю двигаться — с малейшим движением, мое намерение убежать едва успевает сформироваться, — он бросается вперед. Резкий вздох вырывается из моего горла, когда его руки смыкаются на мне, железной хваткой, и сотрясают от чего-то безумного. Мое плечо сводит судорогой, когда он рывком тянет меня назад, ноги скользят по полу, его дыхание обжигает мое ухо:                     — Ты никуда не денешься, — рычит он хриплым, гортанным голосом.                     А потом я падаю.              От удара перехватило дыхание, когда моя спина врезалась в твердый пол, и боль вспыхнула там, где локоть коснулся пола. Он оказался на мне в мгновение ока, его вес давил, заключая меня в клетку, как загнанного в угол зверя. Его руки, дрожащие, но сильные, вцепились в ткань моего халата, пальцы впились, скручивая.                     — Ты нужна мне, — шептал он, его дыхание прерывистое, лихорадочное, слова почти неразборчивые от безумия, кипящего под ними. Его глаза — дикие, широко раскрытые от отчаяния, — пожирали меня, как утопающий, тянущийся к воздуху.              Мой разум замирает, когда я вспоминаю, сколько невинных ночей я провела, когда была моложе: желая, жаждая быть нужной. Быть желанной и преследуемой. Быть желанной отчаянно. Быть любимой. Но эти чувства были забыты много лет назад, и мое нынешнее положение почти презрительно комично.                     В животе все переворачивается, когда я возвращаюсь в реальность. Это не мужчина. Это что-то сломанное.       Его хватка усиливается, костяшки пальцев белеют, когда он сжимает ткань у моего воротника, дергая и разрывая. Звук рвущейся ткани морозом прошел по спине. Пульс бешено колотится, тело перешло в режим выживания, инстинкты кричат, чтобы я боролась. Я дергаюсь, отталкиваясь от его груди, но он едва двигается. Он тяжело дышит, его кожа горячая.                     — Прекрати…— выдыхаю я, мой голос дрожит, но тверд, в попытках пробиться сквозь это безумие.                     На долю секунды он замирает, и я отталкиваюсь от него изо всех сил, напрягая мышцы, тяжело дыша. На мимолетное мгновение его хватка ослабевает — ровно настолько, насколько это возможно. Я извиваюсь, освобождаясь, и отступаю назад, мой пульс учащается, когда я увеличиваю расстояние между нами. Наше взаимодействие напоминает животное. Я не чувствую себя человеком, и на мгновение мне интересно, чувствует ли он то же самое.                     Он не делает выпада. Еще нет.       Вместо этого он наблюдает за мной, его глаза темные и прищуренные, голова слегка наклонена — оценивая даже сквозь безумие, как хищник, забавляющийся последней, отчаянной попыткой своей добычи убежать. Медленная, болезненная усмешка расползается по его лицу, губы растягиваются ровно настолько, чтобы в животе все сжалось. Он знает. Он знает, что мне некуда деваться.              Моя спина упирается в стойку. Пальцы слепо шарят, скользят по холодному мрамору, сбивая наполовину очищенное яблоко. У меня перехватывает дыхание. Я двигаюсь дальше, еще более неистово, тянусь, молюсь, и вдруг…                     Металл.                     Холодный. Острый. Маленький, но достаточно.              Мои пальцы сжимают рукоять ножа, пряча его за спиной, когда он приближается. Его присутствие нависает надо мной, жар тела душит, а дыхание поверхностное, но тяжелое от чего-то зловещего.                     Его руки снова находят мои плечи, сжимая сильно — горячая, влажная кожа жжет мою. Мой халат свободно висит там, где он его разорвал, моя кожа покрывается мурашками от холодного возбуждения.       Его пальцы подергиваются. Зрачки темнеют.                     Забавно, как конец одной жизни знаменует начало другой.       

_________________________

                    Вдали воют сирены, и улица мерцает красно-синим. Я стою перед своим домом и наблюдаю, как увозят тело моего пациента, которого я убила. Я все еще в халате, вся помятая и в ссадинах от того, как меня швыряли.                     В воздухе пахнет потом, страхом и чем-то металлическим, и все же мое сердце бьется ровно. Издалека я слышу голоса — тихие, размеренные, вопрошающие, — но все кажется далеким, как будто я витаю где-то вне себя, наблюдая, как это происходит с кем-то другим. Я сижу на краю дивана, халат все еще разорван на плече, к дрожащим пальцам прилипла засохшая кровь. В голове спокойно, но руки не перестают трястись. Как бы сильно я их ни сжимала, дрожь не проходит.              Сидящий напротив, офицер вздыхает, его блокнот лежит на колене. Он моложе, чем я ожидала, глаза острые, но с привкусом чего-то еще — сомнения, может быть. Или усталости. В конце концов, уже далеко за полночь. Он перелистывает свои записи, прежде чем смерить меня взглядом, который кажется слишком пристальным, слишком тяжелым:                     — Вы понимаете, почему мы должны задавать эти вопросы, — произносит он осторожно.              Я киваю, но не решаюсь заговорить.                     — Он был безоружен, — добавляет второй офицер, скрестив руки на груди. Он старше, закален, его тон окрашен скептицизмом. — Вы могли убежать.              Что-то холодное пробегает по моей спине, когда я вспоминаю нож в его руке, когда он вошел, но не забываю, что, когда он повалил меня на землю, никакого ножа не было. Неужели это была галлюцинация?                     Но могла ли я поступить иначе? Тяжесть ножа в моих руках, тошнотворный жар его тела напротив моего, то, как его хватка впилась в мою кожу, — все это повторяется обрывочными вспышками перед глазами. И теперь, когда мои руки дрожат, а я тупо смотрю на них, то понимаю, что этот адреналин вызван не страхом.              А экстазом.                     Мне было приятно вгонять лезвие в его кожу. Мне было приятно, когда я перевернула его и выдернула нож, слыша крики. Мне было приятно, когда я вонзила его обратно, провела по шее и наблюдала за его зрачками, широко раскрытыми, трепетно наблюдать и чувствовать, как жизнь медленно угасает, приближая меня к…              — Он... он вломился, — говорю я, но голос звучит тише, чем мне хотелось бы. — Он не позволил мне уйти. Он... — В горле пересыхает. — Я должна была.              Молодой офицер долго смотрит на меня, затем переминается с ноги на ногу, что-то записывая в блокноте.                     — У вас есть кому позвонить? — Его тон стал мягче, но это все еще похоже на проверку. — Друг? Семья?              Слова задевают сильнее, чем должны, и я открываю рот, чтобы ответить, но ничего не выходит. В голове пусто, я пытаюсь вспомнить кого-нибудь, любого, — но все, что я нахожу, — это тишина. Не желая, чтобы меня забрали в участок, я умудряюсь кивнуть, но ни один из них ничего не говорит. Старший офицер выдыхает через нос и что-то бормочет в рацию. Я слегка паникую, пальцы неуклюже шарят в поисках телефона, мысли спутаны, а тело все еще сковано оцепенением и дрожью. Полицейские продолжают наблюдать за мной, ожидая, что у меня кто-то есть.                     У меня нет.                     Может быть, Лэнс? Единственный человек, с которым я когда-либо разговаривала на работе. Его номер — единственный, который сохранен в списке контактов. Решительно, но без особой надежды, я почти не замечаю, как нажимаю кнопку вызова. Телефон звонит, звук резкий и слишком громкий среди удушающего присутствия полиции. Каждая секунда тянется невыносимо, пульс барабанит в ушах…                     Затем — щелк.       Я сглатываю с трудом:                     — Лэнс… Извини, но я не знала, кому еще позвонить, — удается сказать мне, едва давая время ответить, — здесь полиция, и у меня неприятности, м-может быть, ты мог бы… — С каждым словом мой голос становится едва громче шепота, выходит дрожаще и изломанно. Я сдаю назад, размышляя о том, как нелепо я звучу, голова раскалывается: — Прости, ты единственный, о ком я подумала…                     — Т/И? — Голос твердый, глубокий, прорезающий помехи в моем мозгу, как лезвие. — Что случилось?              Но это не Лэнс.                     Это Калеб.              Я замираю. У меня перехватывает дыхание. Из всех людей — почему он отвечает на звонки Лэнса? Я теряюсь в догадках, и миллион вопросов переполняют мой разум. По его голосу, по тому, как он спрашивает, — он уже знает, что что-то не так.                     — Где Лэнс? — коротко спрашиваю я, в горле пересыхает.                     На другом конце провода наступает короткая тишина, только звук его дыхания, спокойного, но напряженного. Затем, тихо и уверенно:                     — Расскажи мне, что случилось.              Что-то в том, как он это говорит — как будто он уже представляет себе худшее — заставляет мою грудь сжаться. И, несмотря на то, что я его не знаю и не доверяю ему, я понимаю, что нет другого выбора.                     — Я… — Мой голос дрожит. Я закрываю глаза, крепче сжимая телефон, пытаясь не соскользнуть обратно в тот момент, в ощущение рук на себе, рвущейся ткани, холодного металла в моей руке и теплой крови на коже: — На меня напал один из моих пациентов, — тихо произношу я, слова вылетают автоматически, — Он ворвался… Он схватил меня. Я… он не останавливался… У меня не было выбора, поэтому я…       Еще одна пауза. Мои слова вырывались обрывочными, но он им не перечит, в то время как звуки офицеров и раций на заднем плане продолжают занимать остальную часть звонка. Калеб медленно выдыхает в тишине, размеренно. И когда он снова говорит, его голос становится тише, сдержаннее. Но под ним что-то скрывается — что-то острое, что-то темное.                     — Где ты?                     Я едва замечаю, как офицер переминается с ноги на ногу рядом со мной, наблюдая.                      — Я у себя дома, — быстро отвечаю я, — адрес…                     — Оставайся там. — Его тон не оставляет места для возражений. — Я еду.                     А затем линия обрывается.