Там, где живут чудовища

Восемнадцатый день рождения наследного принца Стеллариса выдаётся на славу — небо сияет бездонной лазурью, а солнце дарит людям первое по-настоящему тёплое утро в году. Столица бурлит и переваливается через край, переполненная толпами горожан, что съехались со всех уголков королевства, чтобы одним глазком взглянуть на шествие принца и позже с гордостью говорить, что были там в тот день, когда их принц стал мужчиной. Толпа начала собираться за несколько часов, а самые упорные заняли лучшие места ещё прошлым вечером, едва сгустились сумерки. Стражники всю ночь патрулировали улицы, пресекая споры о том, кто раньше встал в очередь, не давая словесным перепалкам перерасти в кулачные бои. А теперь они стеной выстраиваются вдоль всей процессии, сдерживая напор ликующей толпы, чей пыл ничуть не угас за бессонную ночь. Дети восседают на плечах родителей или юлят между ног взрослых, пробираясь в первые ряды. Все держат палочки, перевязанные лентами королевских цветов — синего и золотого, — которыми они весело размахивают в воздухе. Уже с полуночи в толпе замелькали нарциссы — старый и всеми любимый обычай, согласно которому цветы полагается бросать на землю, когда принц Стайлз будет проезжать мимо. Люди сжимают их в нетерпеливых пальцах, и по мере того как шествие продвигается вперёд под шум нарастающего ликования, тропинка позади уже устлана сплошными цветами. Принц Стайлз едет в центре строя рыцарей и выглядит поистине по-царски в меховой накидке, наброшенной на одно плечо, и серебряной диадемой на голове. Она украшена жёлтым сапфиром, огранённым в форме четырёхконечной звезды, символизирующей четыре племени, что некогда слились в единый народ. В лучах утреннего солнца камень вспыхивает, словно второе светило. Куда бы Стайлз ни кинул взгляд, повсюду видит тот же символ: на вымпелах, развевающихся на ветру над каждым зданием, и на каждой двери, где жёлтым мелом нарисована звезда. Он красуется даже на попоне его верховой лошади Роско. Ковёр из цветов приглушает цокот копыт, пока конь неспешно ступает по нему. Со стороны Стайлз, восседающий в седле, может, и выглядит как подобает принцу, но сам он чувствует себя совсем иначе. Его щёки ноют от постоянной улыбки, а рука вот-вот отвалится из-за двух часов беспрерывного махания. По спине стекает пот, под тяжёлой меховой накидкой скапливается жар — лишний груз, от которого он жаждет избавиться. Но его собственный энтузиазм не ослабевает ни на йоту. Девушка, почти его ровесница, бросает нарцисс со слишком большим усердием, и цветок приземляется прямо в седло Стайлза. Если звезда — это символ правления Стилински, то нарцисс стал личным символом самого Стайлза, и не только из-за его дня рождения весной. Он был слишком мал, чтобы помнить, но, по рассказам, привязался к этому цветку примерно в три года и повсюду таскал его с собой. Когда во время того шествия он уронил нарцисс, который растоптали лошади, трёхлетнего принца было не утешить. На следующий год народ ответил тем, что каждый принёс с собой по цветку, чтобы унять слёзы маленького принца. Так и родилась эта традиция. В подростковом возрасте Стайлз смущался этого обычая, из-за чего постоянно хмурился во время процессий. Но теперь он видит, какую радость это доставляет людям, и ему и в голову не пришло бы отказывать им в этом. Он широко улыбается, поднимает цветок с колен и продевает его толстый стебель себе за ухо. Девушка, бросившая его, заливается румянцем и прячет лицо под грохочущий смех толпы. А Стайлз так и проезжает весь остаток пути с нарциссом за ухом. Их маршрут, неизменный из года в год, описывает большую петлю по всему городу и возвращает их к замку на вершине холма, откуда они и начали свой путь. Там, на верхней ступеньке замка, за распахнутыми воротами, его ждёт отец. Все предыдущие дни рождения король сопровождал его, разделяя с народом всеобщее ликование, а когда Стайлз был слишком мал, чтобы ехать верхом один, то сидел напротив отца в седле. Было непривычно оставлять позади эту традицию, но, с наступлением совершеннолетия, совершать шествие полагается в одиночку. Взмахнув рукой на прощание, Стайлз слышит, как за его спиной смыкаются ворота замка, однако восторженные крики ещё долго не стихают. Он знает, что этот гул будет стоять в ушах ещё несколько часов. Стайлз широко улыбается, глядя на отца, и на мгновение ему кажется, что в глазах короля блестят слёзы. К тому времени, как он спешивается с Роско, этот миг проходит, но в голосе отца слышится хрипота, когда он поздравляет сына с днём рождения — уже в третий раз за сегодня. Стайлз чувствует, что это не те слова, которые отец действительно хочет сказать; он уверен, они связаны с отсутствием женщины, которая должна была стоять рядом с ними. Он заставляет себя засмеяться, вытаскивает нарцисс из-за уха и цепляет его за ухо отца. Король хмурится, искоса глядя на цветок, но снисходит к его выходке. Напряжённый момент проходит, но грусть не рассеивается. — Скоро прибудут наши почётные гости, — сообщает отец, но то, как кривится его рот на слове «почётные», ясно даёт понять, что чести в них он не видит ни капли. Стайлз не может сдержать улыбку при виде явного отвращения отца. — Я буду готов, — обещает он, тут же давая знак своему слуге Вирджилу, чтобы тот помог ему развязать плащ. С облегчением выдохнув, он сбрасывает с плеч тяжёлую ношу. Тело само обретает равновесие, и он стоически позволяет Вирджилу промокнуть платочком пот со своего лба. Губы старика поджаты, но Стайлз знает, что это не от недовольства. Он всегда исполнял свои обязанности с величайшей гордостью, и его стоицизм часто служит противовесом неукротимой энергии его подопечного. Стайлз давно уже видит в нём второго отца с его вечными придирками и ворчанием. Неудивительно, что даже в день рождения всё идёт своим чередом. Когда Роско уводят в конюшню, Стайлз следует за ним, твёрдо намереваясь угостить коня яблоком за примерное поведение — хотя ему, в общем-то, и не нужен повод, чтобы побаловать своего любимца. Он похлопывает коня по боку, пока тот чавкает, и проводит ладонью по его гнедой шерсти. Однако тишина длится недолго. Не успевает он как следует проникнуться моментом, как его вызывают, и он присоединяется к отцу у ступеней замка, а рыцари, сопровождавшие его во время процессии, выстраиваются позади. Стайлз замирает, позволяя Вирджилу накинуть и поправить плащ; слуга брезгливо морщит нос и достаёт флакон с сандаловым маслом, чтобы нанести несколько капель на запястья и шею принца, маскируя запах конюшни. Когда Вирджил наконец остаётся доволен его видом, отец подаёт знак открыть ворота. Скрип тяжёлых створок разносится по внутреннему двору, вызывая новую волну ликования, пока Стайлз, застыв по стойке «смирно», наблюдает за королевской процессией из Венатии, медленно движущейся по городу. В её центре — изящно позолоченная карета, запряжённая парой лошадей, в окружении всадников в красно-золотых ливреях. Это всего лишь небольшой отряд, поскольку основная их часть, должно быть, осталась разбивать лагерь за пределами города — в казармах Стеллариса для них всех просто нет места. Стайлз знает, его отец позаботится о том, чтобы всех их щедро накормили, даже если они и не смогут присутствовать на пиру. Карета движется медленно, и мысли Стайлза уносятся куда-то далеко, благо, долгие годы притворства и соблюдения этикета позволяют ему сохранять осанку безупречной. Гости должны были прибыть два дня назад, но сослались на «трудности в пути» как на причину задержки. Стайлз ни на секунду не сомневается, что вся эта история была подстроена, чтобы их прибытие пришлось на время его шествия и вызвало ажиотаж. Когда глашатай сообщил эту новость, все закатили глаза. Принц ничуть не удивился бы, если бы выяснилось, что Ардженты все эти два дня просидели в лагере, разбитом за ближайшим холмом, и готовились к своему торжественному прибытию. Наконец карета въезжает в ворота замка и останавливается у подножия ступенек. Лакей спрыгивает с козлов и распахивает дверцу, выпуская на свет первого почётного гостя. Король Джерард I всегда был человеком суровым, и время нисколько его не смягчило. В детстве он всегда пугал Стайлза своим пронзительным, хитрым взглядом и голосом, вечно готовым перейти на крик. Было бы недостойно сказать, что он боится его и теперь, но, по крайней мере, признаёт, что этот человек вызывает у него беспокойство. Отец Стайлза тоже не раз высказывал свою неприязнь к венатийскому королю, и всем известно, что Джерард платит ему той же монетой. Ни для кого не секрет, что он до сих пор держит обиду за то, что Стелларис сохранял нейтралитет в затяжной Войне Востока и Запада, взявшись за оружие лишь тогда, когда была зверски убита семья их собственных вельмож, и оставаться в стороне стало невозможно. Пока король Джерард поднимается по ступеням, его пожелтевшие зубы обнажаются в улыбке, которая так и не доходит до глаз. Он благоволит к Стайлзу больше, чем к его отцу, и этот факт всегда заставлял принца быть настороже; он догадывается, что Джерард предпочёл бы видеть на троне именно его, молодую кровь, которую можно лепить под себя. Стайлз заставляет себя улыбнуться в ответ. Он, возможно, и ненавидит внимание Джерарда, но однажды оно может сыграть ему на руку. — Простите нас за задержку, — говорит Джерард, и в его слащавом тоне сквозит что-то тревожное. Он снова улыбается Стайлзу, пытаясь изобразить заботливого дедушку. — Не извиняйтесь, — отвечает отец Стайлза, и его улыбка выходит куда более убедительной, хоть он и лжёт сквозь зубы. Он был даже больше возмущён этой подстроенной задержкой, чем сам Стайлз. — Мы польщены, что вы почтили нас своим присутствием на празднестве. Джерард отступает в сторону, давая дорогу своей дочери, принцессе Кэтрин. В отличие от отца, Кэтрин — или Кейт, как она настаивает, чтобы её называли, — мила и обаятельна, и Стайлз давно ломает голову, как она может состоять в таком близком родстве с неприятным королём. Её улыбка — воплощение красоты, а когда принц берёт её руку, чтобы коснуться губами тыльной стороны ладони, в воздухе повисает сладкий аромат роз. Его взгляд приковывает её обручальное кольцо. В последний раз он видел её вскоре после кончины её супруга; их брак, несправедливо короткий, продлился всего два месяца. Её покойный муж, лорд Харрис, был человеком недружелюбным, но явно её обожал. Многие шептались, что причина в том, что ни одна другая женщина и взгляда на него не бросила бы, а интерес Кейт месяцами служил пищей для придворных сплетен. Теперь её траур давно окончен, но обручальное кольцо всё так же верно красуется на её пальце. — Принцесса. Вы сияете, как и всегда. Кейт запрокидывает голову со звонким смехом, и золотые украшения в её волосах сверкают на солнце. — А ты всё так же красноречив, как я погляжу! — Когда-нибудь его язык до добра не доведёт, — вставляет отец, не меньше сына жаждущий завладеть вниманием принцессы, чтобы отвлечься от Джерарда. Принцесса Эллисон поднимается по ступенькам последней, и её искренняя улыбка с ямочками на щеках озаряет всё вокруг. Когда-то поговаривали, что они поженятся, особенно когда все узнали, как они сблизились после смерти матери Эллисон, и Стайлз, опираясь на собственный горький опыт, поддерживал её. Но для него было очевидно, что ей суждено быть со Скоттом. Возможно, ему следовало бы побороться чуть усерднее за ту мощь, которую этот союз принёс бы Стелларису, но решение отступить далось ему не так уж и трудно. — Элли, — приветствует он её, целуя тыльную сторону ладони. — Скотту крупно повезло. — Он и сам это знает, — отвечает она, ухмыляясь, но вскоре выражение её лица смягчается. — Он сожалеет, что не может присутствовать. Стайлз кивает. При мысли о Скотте его настроение впервые за весь день омрачается. Он старался игнорировать отсутствие лучшего друга, но теперь боль возвращается с новой силой. И всё же он его понимает. Прошло не так много времени с коронации Скотта, который сам лишь недавно достиг восемнадцатилетия и принял престол от матери, исполнявшей роль королевы-регентши после смерти отца Скотта десять лет назад. С тех пор прошло два месяца, но он скоро увидится со Скоттом на восемнадцатом дне рождения Эллисон, а затем — на их свадьбе. Прошли те времена, когда они проводили лето в королевствах друг друга, докучая стражникам и пробираясь на кухню в поисках сладостей. Теперь они мужчины, и их долг перед народом важнее дружбы. — Вчера я получил от него весточку. Он велел передать, что ты сегодня так же прекрасна, как всегда, и что вы увидитесь совсем скоро, — цитирует Стайлз. У него есть стойкое подозрение, что записка была больше адресована Эллисон, чем ему, но он всё равно ценит это внимание. Эллисон заливается румянцем и прячет взгляд, поспешно меняя тему. — Отец велел передать тебе привет и выпить за него. — Или за троих, — смеётся Стайлз. Он не удивлён, что кронпринц остался в Венатии править в отсутствие отца. После обмена приветствиями багаж Арджентов выгружают из кареты, и их провожают в гостевые комнаты, чтобы они могли отдохнуть перед вечерним пиром. Стайлз же пользуется возможностью ускользнуть в свои покои, мечтая скинуть с себя душную парадную одежду и несколько часов просто не двигаться с места. * Стайлз входит в пиршественный зал под оглушительные приветствия. Кулаки и кружки стучат по столам, сапоги грохочут по каменному полу, и шумная волна прокатывается по помещению, уже наполненному ароматами жареной свинины, табака и медовухи. Грохот стоит такой, что кажется, будто вот-вот сорвутся со своих крюков знамёна под потолком, но, хоть полотнища и колышутся, крепления держатся намертво. Стайлз приветственно машет залу, пробираясь по центральному проходу между длинными столами, за которыми сидят рыцари, вельможи и те счастливчики из горожан, что получили право присутствовать на пиру в лотерее, что проводится к каждому крупному событию в замке. Слуги с подносами кланяются и приседают в реверансах, когда он проходит мимо: у женщин в волосы вплетены миниатюрные нарциссы, а у мужчин цветы заткнуты за верхние пуговицы кафтанов. Ещё больше нарциссов украшают столы рядом со свечами, среди гигантских блюд с яствами — тут и хлеба, и мясные нарезки, и фрукты, и сыры, всего не перечислишь. Почётные гости уже восседают за массивным дубовым столом, возвышающемся на помосте во главе зала. По обычаю, король Джерард должен был сидеть по правую руку от его отца, но, ссылаясь на торжественный повод, настоял на том, чтобы уступить это место Стайлзу, и переместился на одно сиденье дальше. Принц куда больше предпочёл бы компанию Эллисон, но обе принцессы сидят по другую сторону от отца. Тот напомнил Стайлзу, что было бы неприлично выставлять напоказ её близость к нему в свете её скорой свадьбы со Скоттом, несмотря на всем известную дружбу между ними. Едва Стайлз занимает своё место, как начинается пир. Он не успевает и глазом моргнуть, как тарелка наполняется свининой, курицей, фазаном и рыбой, а рядом ставят блюдо со всеми видами сыра, известных человечеству, и хрустящим хлебом, только что из печи. Его чаша не пустеет ни на мгновение, и вскоре приятная теплота разливается по телу, а желудок с благодарностью наполняется. В зале царят гул голосов и взрывы смеха, и когда первая волна голода отступает, по помещению, будто искры, проносится слух, что Ардженты привезли Стайлзу поистине впечатляющий подарок. И когда король Джерард наконец поднимается с места и велит внести его, на собравшихся опускается звенящая тишина, словно покрывало свежевыпавшего снега. Двери в зал распахиваются, и когда подарок, сопровождаемый двумя людьми из свиты Арджентов, переступает порог, ближайшие к нему гости в ужасе отшатываются, с грохотом отодвигая скамьи и роняя столовые приборы. Даже Стайлз, сидящий в другом конце зала, содрогается от приступа страха, и его рука рефлекторно дёргается к бедру в поисках рукояти клинка. Но даже будь он при нём, он не уверен, что смог бы защититься от этого существа, что бесшумно ступает по центральному проходу. Они привезли ему лютоволка. Это великолепное создание, чёрная шерсть которого струится, словно чернила по пергаменту, а размеры превосходят даже мастифов, охраняющих стены замка. Суматоха вокруг ничуть не тревожит его. Лапы у него величиной с растопыренную ладонь Стайлза, а от каждого его шага, кажется, содрогается земля. Он замирает перед помостом достаточно близко, чтобы можно было разглядеть толстый железный ошейник, проглядывающий сквозь густую гриву на шее. Ходили слухи, что эти звери вымерли много лет назад, пока Ардженты не наткнулись на осиротевших щенков и не стали единственными известными заводчиками. До сегодняшнего дня Стайлз не слышал, чтобы Ардженты хоть раз позволили одному из этих существ покинуть границы своего королевства. А подарить его? Он бы ни за что не поверил в такую возможность. Стайлз застыл на месте, уверенный, что зверь вот-вот на него набросится, и после первоначального взрыва эмоций в зале воцарилась гробовая тишина. — Не пугайтесь. Он совершенно ручной! — возвещает Джерард, поднимая со своей тарелки нетронутую куриную ножку и бросая её вперёд. Волк встаёт на дыбы, ловя её на лету, затем опускается на брюхо, ловко обдирая мясо и переламывая кость пополам одним щелчком мощных челюстей. — Принц Стайлз, не соблаговолите ли Вы выйти вперёд? — продолжает Джерард. — Ему не помешает познакомиться с запахом своего нового хозяина. Первым порывом Стайлза было выпучить глаза, фыркнуть или пискнуть от ужаса, но под пристальными взглядами затаившей дыхание публики он напоминает себе, что он — мужчина, принц, и не смеет показывать страх. Волк не реагирует на его приближение, продолжая глодать кость, хотя Стайлз ожидает, что тот вот-вот обнажит клыки. Но его глаза, зелёные с золотом, не выказывают ни капли беспокойства. В них, казалось, и вовсе ничего нет. По указанию Джерарда принц протягивает руку, и волк поднимает голову, прижимаясь к ней холодным и мокрым носом. Ноздри зверя раздуваются, вдыхая его запах, и с каждым шумным выдохом на его кожу обрушивается поток горячего, влажного воздуха. Стайлз осторожно опускается на одно колено и проводит рукой по шерсти на шее существа. Возможно, не самое благоразумное решение — подставлять ему горло, но волк никак не реагирует на его прикосновение. Его пальцы натыкаются на ошейник, на удивление тёплый на ощупь, с вертикальными насечками на равном расстоянии друг от друга по всей длине. Спереди в него вставлен какой-то гранёный жёлтый самоцвет, вырезанный в форме четырёхконечной звезды Стеллариса. — Он будет откликаться на любое имя, которое ты ему дашь, — сообщает ему Кейт, и он вздрагивает от неожиданности. Он был так заворожён зверем, что забыл, что находится не в одиночестве. Стайлз вглядывается в глаза зверя, переполненный изумлением. Он не может поверить, что этот волк теперь — его, и станет его спутником на долгие годы. Волк смотрит в ответ, и, кажется, его куда меньше радует новое положение вещей. Но, возможно, это просто его нрав. Возможно, он горд и неприступен и не желает признаваться, что втайне обожает, когда ему чешут за ухом и трут брюхо. Возможно, ему понравится бегать рядом с Роско, а может, он ленив и предпочтёт нежиться на солнце. Что бы там ни было, Стайлз с нетерпением ждёт возможности узнать его получше. Как только, конечно, он привыкнет к этим клыкам и когтям и удостоверится, что волк не планирует испытать их на нём. — Благодарю вас, король Джерард. Это поистине щедрый подарок. — Более чем щедрый, — соглашается его отец, но улыбка обращена к Стайлзу, а не к Джерарду, к которому он обычно испытывает лишь недоверие. Джерард поднимает свой кубок. — За принца! — провозглашает он, и весь зал подхватывает тост, вновь загрохотав сапогами и кружками. Пир продолжается. Лютоволка удаётся уговорить взобраться на помост, и он укладывается перед столом у ног Стайлза, где его ждёт говяжья ножка, которой он, кажется, посвятит добрую часть вечера. Принц не может удержаться, то и дело заглядывая за край стола с немым восхищением. — Об этих зверях нужно знать одно, — наклоняется к нему Джерард. — С них ни в коем случае нельзя снимать ошейник. Стайлз кивает, и Джерард похлопывает его по руке, изображая заискивающую улыбку. Принц поспешно намазывает маслом свежую булочку, чтобы убрать руку из поля его досягаемости. Он успевает откусить всего лишь кусочек, когда к столу приближается сэр Вернон Бойд. Леди Эрика, его супруга и давняя подруга детства Стайлза, робко стоит за спиной мужа, опустив голову и прижимая руку к животу. — С днём рождения, Ваше Высочество, — произносит Бойд, кланяясь. — Благодарю. Я рад, что вы оба смогли прийти. — Боюсь, нам придётся удалиться раньше времени, — отвечает он, отступая назад, чтобы заботливо обнять Эрику за талию. Стайлз выпрямляется на своём месте. — Уже? Так скоро? — Эрика вот уже несколько дней чувствует себя не лучшим образом, и, кажется, волнение от пира оказалось для неё слишком сильным. — Прошу прощения, Ваше Высочество, — тихо начинает Эрика, не поднимая глаз. — Я была уверена, что уже достаточно окрепла. Пусть её внезапно формальный тон и режет слух, куда тревожнее сама её манера держаться. Обычно живая, с озорными глазами, сейчас она бледна как полотно, а её руки, кажется, подрагивают. Широко раскрытые, испуганные глаза мельком скользят по зверю у ног Стайлза. Волк смотрит в ответ, его взгляд нечитаем. Принц смотрит на её руку, прижатую к животу, и думает, не ждёт ли она второго ребёнка, и мысленно молится, чтобы шокирующее появление лютоволка не нанесло непоправимого вреда. — Я понимаю. Пожалуйста, идите и отдохните. Если почувствуете, что не готовы к дороге, знайте — вы всегда можете переночевать здесь, в замке. Я распоряжусь подготовить для вас комнату в мгновение ока. — Благодарим за предложение, Ваше Высочество, — с поклоном говорит Бойд, — но мы предпочли бы вернуться к нашему сыну. — Разумеется. Счастливого пути. Стайлз с беспокойством провожает их взглядом, но не слишком переживает. Бойд о ней позаботится. Им посчастливилось пожениться не только ради статуса, но и по любви — роскошь, которая, вероятно, никогда не будет уготована Стайлзу. Ему самому только что исполнилось восемнадцать, а Эллисон и Скотт — ровесники, и их брак уже предрешён. Не за горами тот день, когда и на него самого начнут давить, требуя подыскать пару. Скотт всегда с нетерпением ждал своей свадьбы, но у Стайлза такая мысль никогда не вызывала особого восторга. Возможно, найди он кого-то, в ком он был бы так же уверен, как Скотт в Эллисон, он бы и не тянул так с этим. Впрочем, день рождения — не время для подобных мыслей. Вечер пролетает в мгновение ока, и к тому времени, как Стайлз покидает пиршественный зал, луна уже миновала зенит. Зал опустел, лишь кое-где задерживаются редкие гуляки. Ардженты удалились в свои покои больше часа назад, его отец — ненамного позже. Стайлз тревожится, оставшись наедине с волком, но тот послушно следует за ним, едва принц поднимается; голова зверя достаёт ему до бедра. Девать его некуда, и он решает, что волку придётся остаться в его покоях. Попрощавшись с оставшимися, он выходит из зала. Прежде чем направиться вглубь замка, он останавливается и оглядывается на волка. — Тебе нужно выйти… по своим делам? — спрашивает он, чувствуя себя немного глупо. Хотя Кейт и говорила, что волк откликнется на любое имя, Стайлз всё ещё не уверен в уровне его интеллекта. Без единого звука волк направляется к главным дверям, ведущим во внутренний двор, и Стайлз, поражённый, что это сработало, идёт следом. Он ждёт на верхней ступеньке, между часовыми, стоящими по обе стороны от входа, и тактично отворачивается, когда волк скрывается в тени. Он поднимает глаза к ночному небу и скрещивает руки на груди. Несмотря на тёплый день, ночь выдалась прохладной, и он с нетерпением ждёт момента, когда сможет свернуться калачиком в постели и проснуться только после восхода солнца. Когда волк возвращается, Стайлз похлопывает себя по бедру. — Идём сюда, — говорит он и заводит его внутрь. Пока они поднимаются по лестницам и идут по коридорам, тень волка пляшет в свете факелов, то увеличиваясь, то уменьшаясь, словно нечто грозное и неотвратимое из самого кошмара. Всякий раз, оглядываясь, Стайлз ожидает увидеть вспышку клыков, обрушивающихся на него, но волк просто смотрит. Стайлз жаждет узнать, о чём он думает. Добравшись до своих покоев, он замечает, что волк останавливается прямо у двери, и восхищается его поведением. Всё же он рад, что дал Вирджилу выходной. Неизвестно, как бы волк отреагировал на появление незнакомца в его комнатах. Осмотревшись, он собирает несколько подушек из своего укромного уголка, где обычно читает, и раскладывает их на полу возле окна, сооружая временное ложе для волка, пока не найдётся что-то более подходящее. Едва Стайлз отступает, как волк укладывается на подушки, положив голову на лапы. Он несколько мгновений наблюдает за ним, чувствуя себя не в своей тарелке в собственном доме, и крадётся переодеться, словно пол усеян иголками, боясь разгневать волка лишним шумом. Он пытается убедить себя, что Ардженты не подарили бы ему волка, будь тот опасен, но память о клыках и когтях перевешивает все попытки успокоиться. Наконец, забравшись в постель, Стайлз очень долго не может заснуть, несмотря на поздний час, а когда это удаётся, сон его тревожен и прерывист. Ему чудится, что он непременно проснётся из-за клыков животного, впивающихся ему в глотку. Всякий раз, поднимая голову, чтобы успокоить себя, он застаёт волка бодрствующим и с тоской взирающим на ночное небо. Драгоценный камень на его ошейнике мерцает в лунном свете.