Семья Тёмного Властелина

***

Покои находились в восточной башне — не в главной цитадели, где гремели совещания и стучали молоты власти, а в стороне, где камень был теплее, окна шире, а коридоры не эхом отзывались на каждый шаг. Арзафель настояла на этом когда поняла, что беременна первым ребенком: «Дети не должны расти в месте, где тишина звучит как угроза». Саурон не спорил. Молча велел расчистить башню, провести воду, застеклить окна не крепостным, а прозрачным стеклом — таким, через которое видно небо, а не только силуэты врагов. Сейчас был вечер. Рабочий день закончился — не потому, что кончились дела (дела не кончались никогда), а потому, что Арзафель установила границу: «После заката — ты отец. Не Владыка. Не стратег. Отец. Хотя бы час». Саурон сидел на полу. Не на троне. Не на резном кресле. На полу, на толстом шерстяном ковре, который Арзафель выткала сама — медленно, годами, между делами, — и который был единственной роскошью в этой комнате, не имевшей никакой практической функции, кроме одной: быть мягким. Перед ним сидела дочь. Четыре года. Темные волосы, собранные в два хвостика — криво, потому что заплетала сама и не хотела помощи. Глаза серые, как у матери, но с огоньком, который был явно не материнским. Взгляд упрямый, сосредоточенный, как у того, кто строит и знает: если рухнет — буду строить снова, но по-другому. Перед ней — башня из деревянных блоков. Высокая. Неустойчивая. Явно обреченная. Саурон наблюдал молча. Руки сложены на коленях. Лицо серьезное — не напускное, а настоящее. Он смотрел на башню так, как смотрел на чертежи крепостей: оценивая баланс, вес, центр тяжести. — Упадет, — сказал он негромко. Дочь не подняла головы. Поставила еще один блок — на самый край, там, где блоку быть не должно. — Не упадет, — ответила она упрямо. — Упадет, — повторил Саурон спокойно. — Центр тяжести смещен. Основание узкое. Ветер из окна. Видишь? — Он не коснулся башни. Указал рукой — на основание, на верхний блок, на щель в окне, откуда тянуло вечерней прохладой. Дочь прищурилась. Посмотрела на башню. Потом на отца. Потом снова на башню. — А если я поставлю вот так? — Она сдвинула нижний блок — чуть, на полпальца, выравнивая основание. Саурон склонил голову набок. Оценил. — Лучше, — признал он. — Но всё равно упадет. Верхний блок слишком тяжелый. Он тянет вниз. Основание не выдержит. Дочь нахмурилась. Сняла верхний блок. Посмотрела на него — долго, серьезно, как смотрят на врага, которого нужно победить не силой, а хитростью. — А если я положу его плашмя? — спросила она. — Тогда он не будет тянуть вниз. Тогда он распределит вес. Саурон медленно кивнул. В глазах его мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. — Правильно, — сказал он тихо. — Это называется «распределение нагрузки». Запомни: высота без основания — падение. Основание без баланса — трещина. Баланс без учета ветра — глупость. Дочь положила блок плашмя. Башня устояла. Она посмотрела на отца — и улыбнулась. Не широко, не победно. Улыбнулась так, как улыбаются те, кто решил задачу и знает: решение правильное. — Я умнее ветра, — сказала она серьезно. Саурон усмехнулся — коротко, сухо, но без насмешки. — Пока ветер слабый, — ответил он. — Но помни: ветер не обижается. Он просто ждет, когда ты отвлечешься. Дочь кивнула. Продолжила строить. Сын был старше. Сидел у окна, на широком подоконнике, обложившись книгами. Не детскими — с картинками и сказками. Книгами со схемами, картами, описаниями трав и минералов. Читал медленно, водя пальцем по строчкам, как учила мать: «Если читаешь быстро — пропустишь важное. Важное всегда прячется в словах, которые кажутся скучными». Волосы темные, почти черные, но с рыжим отливом — след материнской крови, которая шла от народа пустыни. Глаза карие, но с золотым ободком — это уже было от отца. Взгляд сосредоточенный, но не жесткий. Мягкий — странная мягкость, которая не от слабости, а от внимательности. Он читал о ядах. Саурон поднялся — бесшумно, как поднимаются те, кто привык двигаться так, чтобы враг не услышал. Подошел к окну. Сел рядом — не вплотную, а на расстоянии вытянутой руки. Уважая границу. — Что читаешь? — спросил он негромко. Сын не оторвался от книги. Ответил, не поднимая глаз: — Про белладонну. Тут написано, что она убивает. Но мама говорит, что она лечит. Я не понимаю. Как одно и то же может убивать и лечить? Саурон помолчал. Не потому, что не знал ответа. Потому что подбирал слова — так, чтобы сын понял не просто факт, а принцип. — Доза, — сказал он наконец. — Всё зависит от дозы. Капля белладонны снимает боль. Ложка — останавливает сердце. Разница — не в яде. Разница — в количестве. Сын поднял голову. Посмотрел на отца — серьезно, без детской наивности, но и без взрослого цинизма. — Значит, яд — это не плохо? — спросил он медленно. — Яд — это просто… слишком много? Саурон кивнул. — Да, — ответил он. — Яд — это не сущность. Яд — это количество. Вода в глотке спасает. Вода в легких убивает. Огонь в очаге греет. Огонь в доме сжигает. — Он посмотрел в окно, на догорающий закат, где свет смешивался с тьмой, и граница между ними была тонкой, почти неразличимой. — Запомни: в мире нет вещей, которые только хороши или только плохи. Есть вещи, которые зависят от того, сколько их, когда их применяют и зачем. Сын нахмурился. Подумал. Потом спросил — тихо, но твердо: — А ты? Ты яд или лекарство? Тишина. Долгая. Тяжелая. Саурон не отвел взгляд. Не нахмурился. Не отмахнулся от вопроса, как отмахиваются от глупости. Он смотрел на сына — долго, пристально, как смотрят на зеркало, в котором видно не лицо, а то, что за ним. — Я доза, — сказал он наконец, и голос его был тихим, но не слабым. Тихим, как бывает тихим камень, когда на него давит вес горы, но он не трещит. — Для одних я лекарство. Для других — яд. Для третьих — просто вес, который они не могут поднять. — Он помолчал. — А для себя я не знаю. Поэтому рядом со мной твоя мать. Она знает дозы лучше меня. Сын слушал. Не кивал. Не спорил. Просто слушал — так, как слушают, когда хотят запомнить не слова, а смысл. — Мама говорит, что ты строишь, — сказал он медленно. — Что ты не злой. Просто тяжелый. Как камень. Камень не злой. Но если упадет — раздавит. Саурон усмехнулся — слабо, едва заметно, но в усмешке не было горечи. — Твоя мать права, — ответил он. — Я камень. Тяжелый. Полезный, если знаешь, куда положить. Опасный, если не удержишь. — Он протянул руку — медленно, не быстро, не требовательно, — коснулся плеча сына. — Но ты не камень. Ты другой. Легче. Мягче. Это не слабость. Это выбор. Помни: мягкость — тоже сила. Просто другая. Сын кивнул. Закрыл книгу. Положил руку на руку отца — маленькую, теплую, пахнущую бумагой и мелом. — Я не боюсь тебя, — сказал он тихо. — Мама говорит, что не должен. Что ты тяжелый, но не падаешь на своих. Саурон сжал его плечо — осторожно, как сжимают хрупкое, которое легко сломать, если забыть, что оно хрупкое. — Не падаю, — подтвердил он. — Обещаю. Дочь закончила башню. Встала. Посмотрела на нее с гордостью — и тут же, без предупреждения, толкнула ногой. Башня рухнула. Блоки разлетелись по ковру, стуча тупо и весело. Сын вздрогнул. Саурон не шевельнулся. Только приподнял бровь. — Зачем? — спросил он спокойно. Дочь повернулась к нему. На лице — ни капли сожаления. Только любопытство. — Хотела посмотреть, как падает, — ответила она серьезно. — Ты сказал: ветер ждет, когда я отвлекусь. Я решила: пусть лучше я сама сломаю. Тогда я буду знать, где слабое место. Саурон смотрел на нее долго. Потом, медленно, улыбнулся — и это была настоящая улыбка, без насмешки, без расчета. Улыбка гордости. — Правильно, — сказал он тихо. — Лучше сломать самому и узнать слабость, чем ждать, когда враг сломает и покажет. — Он встал. Подошел. Присел на корточки, чтобы быть вровень с ней. — Хочешь построить крепость? Глаза дочери загорелись. — Большую? — спросила она. — Большую, — подтвердил он. — С башнями? — С башнями. — С воротами, которые нельзя сломать? — С воротами, которые можно сломать, — поправил Саурон. — Но только если знаешь, где ударить. А ты будешь знать. Потому что строишь ты. Дочь кивнула — решительно, как кивают перед битвой. — Я буду строить. А ты будешь проверять? — Буду. — И если я сделаю неправильно — скажешь? — Скажу. — И не будешь ругать? Саурон качнул головой. — Не буду. Ошибка — это не вина. Ошибка — это информация. Вина — когда ошибку не исправляешь. Дочь улыбнулась — широко, светло, как улыбаются дети, когда знают: тебе доверяют. Они начали строить. Сын спустился с подоконника. Подошел. Молча сел рядом. Взял блоки. Не спрашивая, начал выкладывать основание — ровно, аккуратно, проверяя каждый блок, чтобы лежал плотно. Саурон строил стены. Дочь — башни. Сын — ворота. Они работали молча — но не потому, что нечего сказать. Потому что слова не нужны были. Руки говорили сами: клади сюда, нет, чуть правее, так, правильно. Арзафель вошла тихо — как всегда, как тень, которая не хочет мешать. Остановилась у двери, прислонившись плечом к косяку, и смотрела. На мужа, который сидел на полу, как обычный отец, а не Темный Властелин. На дочь, которая командовала постройкой башни с серьезностью полководца. На сына, который молча, но точно выкладывал ворота, проверяя каждый блок пальцами — чтобы не качался, чтобы лежал плотно. Саурон поднял взгляд. Увидел ее. Не сказал ни слова — но взгляд был приглашением: подойди, если хочешь. Или стой и смотри. Оба варианта правильные. Арзафель улыбнулась — слабо, устало, но тепло. Подошла. Села рядом — не в круг, а чуть позади, чтобы видеть всех троих сразу. — Что строим? — спросила она тихо. — Крепость, — ответила дочь, не отрываясь от работы. — Которую нельзя сломать. Ну, можно. Но только если знаешь где. — Мудрая крепость, — заметила Арзафель. — Значит, у нее есть слабость, но слабость скрытая? — Да! — Дочь обернулась, глаза горели. — Папа сказал: крепость без слабости — ложь. Лучше, когда слабость есть, но ты ее знаешь. Тогда можешь защитить. Арзафель посмотрела на Саурона. Он не поднял головы, но в уголках губ мелькнула едва заметная усмешка. — Философия для четырехлетней, — сказала она с легкой иронией. — Философия для строителя, — поправил Саурон спокойно. — Возраст неважен. Важно понимание: совершенство — иллюзия. Прочность — знание своих трещин. Сын поднял голову. — Мама, — сказал он задумчиво, — а у людей тоже есть трещины? Арзафель помолчала. Потом кивнула — медленно, серьезно. — Есть, — ответила она. — У всех. У меня. У папы. У тебя. У сестры. — А это плохо? — Сын смотрел на нее внимательно — не испуганно, а с настоящим любопытством. — Нет, — Арзафель покачала головой. — Это нормально. Трещины — это не слабость. Это места, где ты можешь расти. Где можешь стать сильнее. — Она провела рукой по его волосам, медленно, нежно. — Плохо, когда ты не знаешь своих трещин. Или когда знаешь, но делаешь вид, что их нет. Тогда они расходятся. Сын задумался. Потом спросил: — А папины трещины ты знаешь? Тишина. Саурон замер. Не поднял головы, но руки его, державшие блок, застыли. Арзафель улыбнулась — мягко, но с легкой грустью. — Знаю, — ответила она тихо. — Некоторые. Не все. Папа очень хорошо прячет трещины. Он строил сам себя долго. Веками. И научился закрывать слабые места так, что их почти не видно. — Она посмотрела на Саурона. — Но я вижу. Потому что я не враг. Я та, кто стоит рядом. А рядом видно то, что не видно издалека. Саурон медленно повернул голову. Посмотрел на нее — долгим, тяжелым взглядом, в котором не было гнева, но было напряжение. — И что ты видишь? — спросил он тихо. Арзафель не отвела глаз. — Вижу, что ты боишься, — сказала она просто. — Не врага. Не поражения. Боишься, что план рухнет не от чужого удара, а от того, что ты что-то упустил. Что-то не рассчитал. Что-то не предусмотрел. — Пауза. — Боишься не быть достаточно прочным. Не для себя. Для тех, кто на тебя опирается. Тишина была такой плотной, что слышно было, как в очаге потрескивают угли. Дочь перестала строить. Смотрела на отца — серьезно, без страха, но с вниманием. Сын тоже смотрел. Саурон медленно опустил блок. Сложил руки на коленях. Посмотрел в огонь. — Да, — сказал он наконец, и голос его был тихим, но не слабым. — Боюсь. — Он повернулся к детям. Посмотрел на них — сначала на сына, потом на дочь. — Боюсь, что построю мир, в котором вам будет страшно жить. Боюсь, что защищу вас от всех врагов снаружи — но не защищу от того, кем стал сам. — Пауза. Тяжелая. — Боюсь, что когда-нибудь вы посмотрите на меня и увидите не отца. А то, чем я был до вас. Камень. Холод. Тяжесть. Дочь слезла с ковра. Подошла. Забралась на колени отца — просто, без церемоний, как забираются дети, которые не знают, что такое дистанция. — Я вижу папу, — сказала она серьезно, глядя ему в лицо. — Ты строишь башни. Со мной. На полу. Ты не холодный. Ты теплый. Вот. — Она положила ладонь ему на щеку. — Тёплый. Саурон замер. Рука его медленно поднялась — накрыла ее ладонь. Осторожно. Как держат то, что боишься сломать. Сын тоже подошел. Сел рядом. Не на колени — он уже считал себя большим для этого. Но рядом. Прислонившись плечом. — Ты нам не страшный, — сказал он тихо. — Мама говорит: страшно то, что непредсказуемо. А ты предсказуемый. Ты всегда делаешь то, что обещаешь. Всегда объясняешь. Всегда… — он подумал, подбирая слово, — …рядом. Когда нужно. Саурон молчал. Долго. Потом, медленно, обнял дочь одной рукой, а другой коснулся плеча сына. — Спасибо, — сказал он тихо. Так тихо, что слова едва слышались. — Я постараюсь. Не стать страшным. Для вас. Арзафель смотрела на них — на мужа, который держал детей так, будто они были единственной крепостью, которую он не боялся строить. И улыбалась — сквозь слезы, которые не текли, но стояли в глазах. Через несколько минут крепость была достроена. Высокая, угловатая, с четырьмя башнями по углам и воротами в центре. Дочь смотрела на нее с гордостью. Сын — с сосредоточенностью. — Готова, — объявила дочь. — Теперь проверяй. Саурон встал. Обошел крепость медленно, со всех сторон, как обходят настоящую крепость перед штурмом. Присел на корточки. Посмотрел на ворота. На стены. На башни. — Хорошо, — сказал он. — Основание ровное. Башни устойчивые. Ворота крепкие. — Пауза. — Но есть проблема. Дочь нахмурилась. — Какая? Саурон указал на щель между стеной и башней. — Здесь зазор. Видишь? Если враг умный, он не будет бить в ворота. Он ударит сюда. Вставит лом, расшатает. Башня упадет, стена треснет, ворота откроются сами. Дочь присмотрелась. Увидела зазор. Нахмурилась еще больше. — Но я же ставила плотно! — Ты ставила плотно, — согласился Саурон. — Но блоки неровные. У дерева есть волокна, сучки, изгибы. Идеально ровных блоков не бывает. Поэтому строитель должен не просто ставить плотно. Строитель должен подбирать: какой блок куда. Этот — сюда, потому что у него выпуклость, которая заполнит впадину соседнего. Тот — туда, потому что у него скол под углом, который сцепится с другим сколом. Дочь слушала напряженно. Потом кивнула. — Понятно. Можно я исправлю? — Можно. Она разобрала угол. Начала перебирать блоки — медленно, ощупывая пальцами, прикладывая друг к другу, проверяя, где сцепление лучше. Сын наблюдал. Потом спросил: — Пап, а как узнать, где враг ударит? Саурон посмотрел на него. — Встань на место врага, — ответил он просто. — Посмотри на крепость его глазами. Где бы ты ударил, если бы хотел сломать? Сын задумался. Обошел крепость. Остановился напротив ворот. Потом покачал головой. — Не в ворота, — сказал он медленно. — Ворота ждут удара. Они крепкие. Лучше… — он присел, посмотрел снизу, — …лучше здесь. Под стеной. Если подкопать, стена упадет сама. Саурон кивнул — медленно, с одобрением. — Правильно. Это называется подкоп. Или осада. Враг не всегда бьет в лоб. Чаще он ждет. Копает. Подтачивает. И крепость, которая казалась неприступной, рушится не от тарана, а от терпения. — Он помолчал. — Запомните оба: сила без терпения — потеря. Терпение без силы — победа. Почти всегда. Дочь закончила ремонт. Встала. Отряхнула руки. — Теперь крепость правильная? — спросила она. Саурон осмотрел. — Теперь лучше, — ответил он. — Но всё равно не идеальная. Идеальных крепостей не бывает. Бывают крепости, которые стоят долго. Потому что строитель знает слабости. И чинит их раньше, чем враг находит. Дочь кивнула серьезно. — Я буду чинить, — пообещала она. — Знаю, — сказал Саурон тихо. — Ты умеешь. **Часть V: Колыбельная без слов** Вечер близился к ночи. Свечи горели тихо. Огонь в очаге осел до углей. Дочь начала зевать — сначала украдкой, потом откровенно. Сын терся глазами, но упрямо держался. Арзафель встала. — Спать, — сказала она мягко, но непреклонно. Дочь запротестовала: — Но мы еще не защитили крепость от врагов! — Защитите завтра, — ответила Арзафель. — Крепость никуда не убежит. А усталый защитник — плохой защитник. Саурон поднялся. Взял дочь на руки — легко, без усилия, хотя она уже не была такой маленькой. — Мама права, — сказал он. — Усталость — враг хуже осады. Она приходит изнутри. И от нее нет стен. Дочь хмыкнула, но не спорила. Устроилась на его плече, обняв за шею. Сын пошел сам. Но взял отца за руку. Они вышли из комнаты — все четверо. Саурон нес дочь. Арзафель вела сына за руку. Коридор был тихим, пустым, освещенным только факелами, которые горели ровным, спокойным светом. В спальне детей стояли две кровати — простые, деревянные, но с мягкими тюфяками, которые Арзафель сама набивала шерстью и травами. Саурон опустил дочь на кровать. Укрыл одеялом — медленно, аккуратно, как укрывают что-то очень ценное. Дочь уже закрывала глаза, но вдруг спросила сонно: — Пап, а ты будешь строить со мной завтра? Саурон замер. Посмотрел на нее — на маленькое лицо, уже расслабленное сном, на руку, которая высунулась из-под одеяла и лежала на краю кровати, раскрытой, доверчивой. Он знал свое расписание. Знал, что завтра — совещание с командующими. Проверка кузниц. Разбор донесений с границ. Планирование маршрутов снабжения. Три встречи, которые нельзя отменить. Два решения, которые нельзя отложить. Знал, что если скажет «да» и не придет — она запомнит. Не словами. Не обидой. Но запомнит, как запоминают первое предательство: тихо, глубоко, навсегда. Он медленно присел на край кровати. Поправил одеяло. Коснулся ее руки — осторожно, кончиками пальцев. — Если смогу — приду, — сказал он тихо и честно. — Обещать не буду. Обещания, которые не выполняю, — ложь. А тебе я не лгу. — Пауза. — Но если не приду завтра, приду послезавтра. Это обещаю. И это выполню. Дочь сонно кивнула. — Хорошо, — прошептала она. — Главное, чтобы ты не забыл. — Не забуду, — ответил Саурон. — Я не забываю важное. А ты — важная. Он наклонился — медленно, неловко, будто это был ритуал, которому его никто не учил, но который он сам собрал по крупицам. Коснулся губами ее лба. Негромко. Без слов. Дочь улыбнулась сквозь сон. Повернулась на бок. Через минуту дышала ровно. Саурон поднялся. Посмотрел на нее еще мгновение — долгим, тяжелым взглядом, в котором было что-то похожее на изумление. Как будто он до сих пор не верил, что это его ребенок. Что она настоящая. Что она доверяет. Повернулся к сыну. Тот уже лежал в кровати, но не спал. Смотрел в потолок — задумчиво, серьезно, как смотрят те, кто перебирает мысли, раскладывая их по полочкам. Саурон подошел. Сел на край его кровати — зеркально, как сидел у дочери. Молча. Сын повернул голову. — Пап, — сказал он тихо, — а ты когда-нибудь строил что-то… просто так? Не для войны. Не для обороны. Просто потому что красиво? Саурон долго молчал. Потом медленно покачал головой. — Нет, — ответил он честно. — Я строил всегда с целью. Крепость — чтобы защитить. Башню — чтобы видеть врага. Кузницу — чтобы ковать оружие. — Пауза. Тяжелая. — Красота для меня была побочным эффектом. Не целью. Сын задумался. — А хочешь попробовать? — спросил он. — Построить что-то просто красивое. Без цели. Просто чтобы смотреть. Саурон посмотрел на него — долго, пристально. В глазах его мелькнуло что-то странное: не раздражение, не презрение к «бесполезности». А что-то похожее на любопытство. На вопрос, который он сам себе никогда не задавал. — Не знаю, — сказал он медленно. — Может быть. Когда-нибудь. — Пауза. — Если ты покажешь, что это такое — красота без цели. Сын улыбнулся — слабо, но тепло. — Я покажу, — пообещал он. — Мама учит меня. Она говорит, что красота — это не бесполезность. Красота — это цель сама по себе. Потому что она делает людей… легче. Не слабее. Легче. Они меньше боятся, когда видят красивое. Саурон склонил голову набок. Оценивающе. — Твоя мать мудрее меня, — признал он тихо. — В этом. Во многом другом. — Он коснулся плеча сына, коротко, но твердо. — Слушай ее. Но слушай и меня. Красота без защиты — мишень. Защита без красоты — тюрьма. Нужно и то, и другое. Баланс. Сын кивнул. — Я понял. Баланс. Как с ядом и лекарством. — Да, — кивнул Саурон. — Именно так. Сын зевнул. Закрыл глаза. Через мгновение дыхание его выровнялось. Саурон сидел еще минуту. Смотрел на сына — на спокойное лицо, на руки, сложенные на груди, на волосы, растрепанные на подушке. Потом медленно встал. Поправил одеяло. Погасил свечу у кровати. Вышел бесшумно. Арзафель ждала в коридоре. Прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Смотрела на мужа — долгим, оценивающим взглядом. — Ты справляешься, — сказала она тихо. Саурон усмехнулся — коротко, сухо. — Справляюсь, — повторил он. — Как справляется кузнец с инструментом, который не знает, как держать. Методом проб. Ошибок. Надежды, что не сломаю. Арзафель оттолкнулась от стены. Подошла. Взяла его руку — ту самую, которой он только что поправлял одеяло. Посмотрела на нее — на длинные, сильные пальцы, которые могли сломать камень или сложить механизм из сотни деталей. — Ты не сломаешь, — сказала она уверенно. — Ты умеешь чувствовать вес. Давление. Меру. Ты применяешь это к камню, металлу, дереву. Теперь применяешь к детям. Это сложнее. Но ты учишься. Саурон стоял молча. Потом медленно сжал ее руку. — Я боюсь, — сказал он тихо, — что когда-нибудь они увидят то, что делал я. До них. До тебя. И спросят: «Почему?» И я не найду ответа, который не будет звучать как оправдание. Арзафель подняла свободную руку. Коснулась его лица — ладонью, мягко, как трогают то, что не хочешь ранить. — Тогда ты скажешь правду, — ответила она спокойно. — Не оправдание. Правду. Ты делал то, что считал нужным. Ты ошибался. Ты причинял боль. Но ты учился. И учишься до сих пор. — Пауза. — Дети не требуют от родителей совершенства. Они требуют честности. И усилия. И ты даешь им и то, и другое. Саурон молчал. Потом медленно, осторожно обнял ее — не страстно, а устало. Как обнимают единственную опору, когда все остальное кажется зыбким. — Спасибо, — прошептал он в ее волосы. — За то, что не дала мне остаться камнем. Арзафель усмехнулась тихо. — Ты и не был камнем, — ответила она. — Ты был крепостью. А крепость без людей внутри — просто пустая стена. Я не изменила тебя. Я просто показала, кого ты защищаешь. Они стояли так еще минуту — в тихом коридоре, освещенном только слабым светом факелов, вдали от троном, армий, планов завоевания мира. Стояли как муж и жена. Как отец и мать. Как два человека, которые строят не крепость из камня, а семью из доверия. И в этот момент Саурон был не Темным Властелином. Он был просто отцом, который боялся сломать то, что любил. И учился не ломать. По крупице. По дню. По блоку деревянной крепости, построенной на полу. --- На следующий день Саурон не смог прийти. Совещание затянулось. Кризис на южной границе потребовал немедленных решений. Но послезавтра, как обещал, он пришел. Дочь встретила его с криком восторга и новой башней из блоков — еще выше, еще сложнее. Сын показал рисунок — странное здание с изогнутыми стенами и окнами в форме звезд. «Это красота без цели,» — объяснил он серьезно. «Просто чтобы смотреть.» Саурон посмотрел на рисунок долго. Потом медленно кивнул. — Научи меня, — сказал он тихо. — Как это строить. И сын учил. А дочь строила крепость. А Арзафель смотрела. И улыбалась. ---