Für dich, für immer

Весь этот мир не сможет заменить мне ту душу, по которой тоскует моё сердце.

🩸

      Рассвет медленно расползается по небу, окрашивая его блёкло-серыми полосами. Холодный утренний туман висит между голыми ветвями, стелется по земле, цепляется за ноги. Мокрая трава шуршит под сапогами, и каждый шаг отдаётся в ноющих мышцах. Миллер идёт впереди, проверяя направление, два солдата — чуть в стороне, внимательно всматриваясь в даль.       Тэхён держится в хвосте. Дыхание вырывается изо рта паром, пальцы ноют от стужи. Он то и дело бросает взгляд назад, будто боится, что за их спинами поднимется тот же самый холодный туман, но уже с чужими силуэтами внутри.       В голове всё ещё вертится утро, начавшееся у реки. Мокрая галька под ногами. Дерево с обломанными ветвями и красным крестом на стволе. Глухой звук, когда они копали. Сухой свёрток с вещами и оружием. Как он, дрожа от холода, переодевался в чужую форму, закапывая свою старую, чтобы потом забрать её обратно. Как посмотрел на Миллера и, не стесняясь, сказал:       — Дай мне тоже оружие.       Миллер сначала хмыкнул, будто хотел отмахнуться, но, встретив его взгляд, протянул пистолет с коротким кивком:       — Не потеряйте, док.       Теперь этот холодный металл лежит за поясом, оттягивая ткань, — ощущается как единственная гарантия того, что он не останется беззащитным в этой чужой, враждебной реальности.       Дорога на север — это не дорога вовсе. Кочки, камни, корни, впившиеся в промёрзлую землю. Миллер время от времени поднимает руку, заставляя всех замирать и прислушиваться. Где-то далеко слышатся взрывы один за другим, но они уже почти сливаются с фоном.       Солнце всё ещё прячется за туманом, и Тэхёну кажется, что этот день никогда не начнётся по-настоящему, — как будто всё вокруг застряло в промежутке между ночью и утром.       Они идут молча уже несколько часов. Ветки задевают плечи, на сапогах собираются комки влажной земли.       Миллер подаёт знак остановиться. Поднятой рукой он указывает на землю чуть впереди — в грязи виднеются смазанные следы сапог. Рядом — глубокая вмятина от ящика, судя по форме. Солдаты молча переглядываются.       — Тут кто-то был, — тихо говорит один из них, опускаясь на колено и трогая грязь пальцами. — Час, может, два назад.       Они двигаются дальше, ускорив темп. Лес снова смыкается, солнце прячется за низкими облаками, и от этого кажется, что становится темнее.       Тэхён, в отличие от этих людей, которые живут в войне каждый день, идёт, анализируя следы, словно вернулся в прошлое своей собственной службы, но уже в другой эпохе. Он видит свежие отпечатки сапог, смятый мох, обломанные ветки на уровне пояса. Движение было быстрым, без маскировки — явно группа в спешке.       — Техника проходила недавно, — почти машинально отмечает он, всматриваясь в рытвину.       Миллер бросает короткий взгляд через плечо.       — Для доктора у вас слишком намётанный глаз, как у разведчика.       Тэхён не реагирует — он уже заметил тонкую струйку серого дыма, поднимающуюся между деревьями. Не раздумывая, идёт первым, забыв, что здесь он не офицер и не командир, а всего лишь военный врач.       Они пробираются сквозь кустарник, и вскоре перед ними открывается мёртвая тишина поляны. Дорога. Разбитые и обгоревшие машины, изуродованные железные остовы. Земля вздыблена воронками, вокруг — тела в неподвижных позах, с лицами, на которых застыло выражение боли и ужаса.       — Стойте, — тихо, но жёстко говорит Тэхён.       Миллер останавливается и с прищуром смотрит на него:       — Вы что, док, забыли свою направленность?       Ответа не следует, потому что в этот момент из-за груды металла слышится звук — будто кто-то задел осколок стекла. Руки автоматически тянутся к оружию. Молодой солдат с пистолетом поднимает ствол и медленно двигается к источнику шума.       — Не двигайся! Лучше опусти оружие! — выкрикивает он, целясь вперёд.       Тэхён вместе с остальными быстро идёт за ним.       Картина, которая открывается, замедляет его шаг. Тэхён смотрит во все глаза. У покорёженной машины сидит солдат, опёршись спиной о дверцу. Лицо бледное, измазанное гарью, лоб блестит от пота. Одной рукой он зажимает бок, где торчит осколок стекла. Из раны сочится кровь. В другой руке — пистолет, нацеленный на того самого молодого солдата.       При виде Тэхёна незнакомец щурится, будто пытаясь разглядеть его сквозь дневной свет. Пальцы на спусковом крючке напрягаются.       — Не стреляй, — резким голосом предупреждает молодого солдата Тэхён, на всякий случай.       — Док, не вмешивайтесь, — глухо говорит Миллер сбоку.       Но Тэхён смотрит только на раненого, голос становится твёрдым, без тени сомнения:       — Я сказал — не стрелять в него.       Он помнит, что эти люди здесь не по своей воле, а по приказу — охранять и доставить его. Значит, имеют прямое распоряжение слушаться.       Мгновение тянется, как вечность. И вдруг — резкий щелчок пистолета. Осечка. Рука солдата падает на бедро.       Молодой солдат дёргается, вскидывая автомат, но Тэхён перехватывает:       — Не стреляй!       — Он чуть нас не убил! — выдыхает солдат, побелев от страха.       — Не нас, а тебя, — спокойно отвечает Тэхён, делая шаг вперёд. — Он знал, что у него нет патронов. Иначе ты бы даже моргнуть не успел.       Миллер хмуро встаёт ближе, будто готов вмешаться в ситуацию:       — Док, это опасно.       Тэхён усмехается без тени тепла:       — Что может быть опасного в раненом и обезоруженном солдате?       Тэхён не сводит глаз с немецкого солдата, медленно опускаясь на колено рядом с ним. Тот, несмотря на бледность и дрожь, держится прямо, будто даже в этой опасной и унизительной ситуации не позволяет себе выглядеть слабым. Их взгляды встречаются, и Тэхён чувствует — в этих глазах нет ни мольбы, ни страха, только холодная настороженность и что-то отдалённо похожее на высокомерие. Как будто здесь хозяин не он, а этот раненый.       — Ты меня понимаешь? — тихо спрашивает он, почти проверочно.       Солдат не отвечает. Лишь чуть прищуривается, продолжая буравить его непроницаемым взглядом.       — Ни хрена он вас не понимает, док, — раздражённо цокает языком Миллер. — Хватит с ним возиться. Прикончим его, он и так не жилец. Нам ещё этого сопляка искать.       Тэхён снова бросает взгляд на рану и осколок, торчащий из живота. Потом поднимает глаза — тот же пристальный, напряжённый взгляд. С близкого расстояния он успевает разглядеть каждую черту: короткие чёрные волосы, ровные аккуратные брови, чуть раскосые глаза — почти как у него самого.       — Дай сюда мои вещи, — бросает Тэхён солдату, что несёт его мешок.       Миллер замирает, озадаченность смешивается с подозрением у него на лице.       — Док, — он перехватывает взгляд Тэхёна, потом смотрит на раненого, — вы же в курсе, кто это? — спрашивает, нарочито медленно забирая у сотоварища мешок врача и подходя ближе.       — Вроде солдат, — небрежно отвечает Тэхён, принимая свои вещи.       — Нацистский солдат, — уточняет Миллер. — Вы не смотрите, что он такой же китаец. Они убивают таких, как вы.       Тэхён хмурится, достаёт металлический зажим и набор инструментов для извлечения довольно-таки примитивного куска стекла. Он сам не понимает, зачем это делает, но внутренний, почти автоматический, сигнал говорит: «Надо».       — Во-первых, он кореец, — сухо произносит он. — А во-вторых, что значит «таких, как я»?       Миллер криво усмехается:       — Ваша мама — еврейка, док. Значит, и вы тоже. По их законам — унтерменш. Мусор. Он бы вас пристрелил первым, будь у него патроны и силы, не сомневайтесь.       Тэхён застывает, переводит взгляд с Миллера на солдата. Потом устало выдыхает:       — Вот мне повезло… Недостаточно было очутиться в этом аду, так ещё и еврей, — он снова смотрит на раненого и на чистом корейском спрашивает: — Ты понимаешь меня?       Солдат даже бровью не ведёт.       — Что вы там ему сказали? — недовольно спрашивает Миллер.       — Спросил, понимает ли он меня, — быстро отвечает Тэхён.       — Видимо, этот нацист понимает только свой сраный язык, — бросает Миллер и сплёвывает в сторону.       Немецкий Тэхён знает, но говорить на нём не собирается. В роли, которую он сейчас играет, этот язык знать не положено.       Он осторожно касается руки раненого:       — Всё хорошо. Я просто посмотрю, — говорит спокойно.       Солдат медлит, но убирает ладонь. Стекло, кажется, вошло глубоко, кровь тёмными толчками просачивается наружу. Если не действовать сейчас — смерть в течение часа.       — Док, серьёзно, заканчивайте, — голос Миллера становится жёстким. Он стоит близко, целясь в голову солдата.       — Не смей, — отвечает Тэхён таким же холодным и уверенным тоном.       Он разрезает ножом ткань формы, обнажая рану. Под пальцами горячая, влажная кожа. Быстрым движением достаёт антисептик, выливает на рану, чувствуя, как тело солдата напрягается. Берёт край стекла и медленным движением вытаскивает. Следом стекает кровь.       Солдат выдыхает сквозь зубы, но ни звука боли не издаёт.       Тэхён берёт стерильную марлю, плотно прижимает её к ране, затем достаёт иглу с ниткой. Руки работают быстро, но без суеты: три глубоких стежка, чтобы остановить внутреннее кровотечение, и пять поверхностных — для фиксации. Солдат всё время дышит глубоко и болезненно, сжимая кулаки на засохшей траве.       Повязка затягивается, Тэхён выпрямляется.       — Вот и всё, — говорит тихо, не глядя на Миллера.       Тот молчит, но в его взгляде — непонимание.       Солдат всё так же смотрит на Тэхёна, но теперь в его глазах, помимо холодного высокомерия и боли, появляется едва заметная тень интереса.       Тэхён невольно задерживает на нём взгляд дольше, чем нужно. В этих глазах есть что-то, что он узнаёт — не конкретно лицо, не выражение, а саму суть. Как у тех, кто никогда не сдаётся, даже на грани смерти.       Он встаёт и отходит на шаг, но ощущение не отпускает, что этот человек при первой же возможности обернёт всё в свою пользу.       Миллер, заметив, что Тэхён слишком долго стоит, смотря на солдата, бурчит:       — Нужно было его прикончить.       Это не его война, и не ему решать, кому умереть, а кому жить. И пользы от этой войны никому не будет, так как в будущем эти немцы и эти американцы будут заодно с евреями. Поэтому Тэхён не смог уйти, оставив умирать солдата. Пусть и врага на данный момент.       — Это война бессмысленна, — говорит Тэхён и смотрит на раненого в последний раз. — Если повезёт, то он выживет, а если нет, то будет как ты и хотел, — бросает он Миллеру, проходя мимо. — Пошли, нам пора.       Целый день уходит на поиски. Отряд идёт молча, шаг за шагом, оставляя за спиной лес и серые поля. Следы, что утром ещё тянулись по влажной земле, постепенно блекнут и исчезают. Тэхён приседает, внимательно осматривая грунт, но почва чиста — как будто люди просто растворились.       Он и Миллер обмениваются взглядами, в которых нет ни капли легкомыслия.       — Похоже, их взяли, — говорит один из солдат, поправляя ремень винтовки.       Тэхён молча кивает. Трупов нет, а значит, команда, скорее всего, в плену. Дальше идти бессмысленно. Но по рации им дают приказ продолжить поиски и отыскать хоть какой-то след. Тэхён обречённо вздыхает. Для ночлега они находят деревья, плотно стоящие друг к другу. Стволы сухо потрескивают под ветром. Куртки плотно закутывают тела, но холод всё равно просачивается внутрь, обжигая дыхание. Костёр разводить нельзя.       Тэхён сидит, откинувшись спиной на шероховатый ствол. Пустое небо над головой кажется выцветшим, без единой звезды. Он всё ещё иногда сомневается в реальности происходящего. Мозг упирается, отказывается принимать то, что случилось.       В чудеса Тэхён никогда не верил. И всё же… то, что с ним произошло, иначе назвать невозможно.       Он достаёт из внутреннего кармана блокнот, который прихватил по дороге, чтобы сделать пару заметок, и карандаш. Бумага хрустит под пальцами, и Тэхён начинает выводить линии, одну за другой. Перед глазами встаёт тот знак — Чёрное Солнце, увиденное на старом фотоаппарате. Оно крутится в памяти, как незакрытая дверь, за которой что-то прячется. Тэхён тщательно вырисовывает лучи, замкнутые в круге.       Некоторое время он смотрит на рисунок, словно пытаясь вытянуть из бумаги ответ. Ответа нет. Только чёрный круг, в котором спрятан холод.       Поднявшись, он идёт к Миллеру. Тот сидит чуть в стороне, прикуривая, и пламя спички на миг выхватывает его лицо из темноты. Тэхён подходит ближе, включает фонарик, чтобы тот видел рисунок.       — Знаешь, что это за знак? — спрашивает он с надеждой.       Миллер выпускает струю дыма в сторону, щурится на блокнот.       — Не-а. Без понятия. А что это?       Тэхён молчит пару секунд, потом глухо отвечает:       — Ничего.       Он разворачивается и возвращается на своё место. Миллер не задаёт больше вопросов. Ночь тянется долго. Тэхён засыпает только под утро, а остальные поочерёдно несут караул.       Ветер шуршит в ветвях, а Чёрное Солнце всё так же горит в его блокноте.              Утро тусклое, лишь пробивающимся сквозь редкие облака светом. Земля влажная после ночи. Они продолжают путь по направлению, куда возможно могли увезти Ричарда, сына капитана. Каждый из них внимательнее, чем вчера, — воздух пропитан тревогой, и любое движение в стороне заставляет пальцы крепче сжимать оружие. Особенно отдалённые выстрелы, разнёсшиеся вдалеке от леса.       Тэхён идёт посередине. Его шаги размеренные, дыхание ровное, но взгляд постоянно скользит по краям тропы. Листья шуршат — где-то в зарослях проскальзывает тень птицы. Он отмечает это про себя, не подавая виду.       Миллер идёт спереди, оборачиваясь то на него, то на солдат позади. Временами они переглядываются, но ни один не говорит лишнего. Здесь любое слово может прозвучать слишком громко.       Тэхён привык слушать. Он знает, что на войне выживает не тот, кто первым стреляет, а тот, кто первым слышит. Шорох, не похожий на ветер. Треск ветки под чьей-то тяжестью. Неровное дыхание, которое нельзя спутать с дыханием своих.       Сейчас он слышит всё: как под подошвами солдата позади чуть хрустит камень, как слева в траве что-то пробегает, как вдалеке перекликаются вороны. И вдруг — что-то другое.       Глухой, едва заметный звук. Не зверь. Не птица. Чёткий ритм шагов. Сначала тихий, будто ещё слишком далеко, но он уже цепляет слух.       Тэхён замирает, Миллер настораживается, оборачиваясь на него, а потом на окружающий лес. Остальные послушно замирают.       Он вслушивается снова. Шаги становятся чуть громче. Теперь их больше одного. Трое. Нет… больше. Они идут прямо к ним, не таясь, но и не торопясь.       — Что там? — шёпотом спрашивает Миллер, но Тэхён не отвечает. Его глаза прикованы к тёмному коридору между деревьями впереди.       Лес дышит тишиной, и только ритм шагов медленно приближается. Тэхён ловит себя на том, что сердце бьётся чуть быстрее, но движения остаются точными.       — Кто-то идёт, — тихо говорит Тэхён, и его рука медленно ложится на пистолет, пальцы скользят по металлу, проверяя, всё ли готово.       Миллер подаёт короткий знак — разойтись, занять позиции. Отряд без звука растягивается по обе стороны тропы, каждый прячет силуэт в тени стволов.       Шаги всё ближе. Теперь он слышит, как одна из фигур слегка прихрамывает, как под подошвой другой проскальзывает камень. Ветер приносит обрывки чужого дыхания — усталого, чуть сбивчивого.       Тэхён щурится. Он ещё не видит их, но уже знает, что это не зверь и не случайный человек. Это кто-то военный. Идут собранно, даже в усталости держат строй.       Тэхён крепче сжимает пистолет. Всё тело готово к движению — к приказу, к выстрелу, к рывку. Миллер ловит его взгляд, но не подаёт знака. Ждёт. Ещё секунда — и он увидит лица.       Тэхён стоит, вжимаясь плечом в ствол дерева. В груди медленно нарастает тяжёлое, вязкое чувство — будто кто-то навалил на него мешок с мокрым песком. Он знает, чем может закончиться эта встреча. Если хотя бы один палец дёрнется на спусковом крючке, лес взорвётся от грохота выстрелов, и тогда никто не уйдёт отсюда целым.       Он не намерен умирать здесь. Не на этой чужой войне, не на этом мокром от росы клочке земли, а дома, там, где запах риса из кухни, где мягкий смех матери и тёплые пальцы младшей сестры. Тэхён слишком много видел в своей настоящей жизни, чтобы добровольно принять смерть в чужом времени.       Миллер, спрятавшийся за соседним деревом, держит оружие наготове. Его взгляд острый, как лезвие, и Тэхён понимает, что если тот решит стрелять — останавливать будет поздно.       Миллер поворачивает голову, и их глаза встречаются. Мгновение — и Тэхён качает головой. Медленно, почти незаметно. Одними губами, беззвучно, он произносит: «Не стреляй». Тот сжимает челюсти, но взгляда не отводит — видимо, сам такого же мнения. Оружие остаётся направленным вперёд. У всех остальных — так же.       В просвете между деревьями наконец вырастают силуэты шести человек, и мир будто замедляется.       Они видят друг друга одновременно. Чужие лица проступают сквозь свет — резкие, настороженные, сжимают оружие так же крепко, как и их отряд.       Тэхён чувствует, как тишина давит на барабанные перепонки. Ему кажется, что он слышит, как по спусковым крючкам скользят чужие пальцы. У каждого — этот крошечный, почти невидимый момент решения: стрелять или ждать.       Он ощущает, как на коже проступает холодный пот. Каждый мускул готов сорваться в движение, но Тэхён вцепляется в своё спокойствие, как в канат над пропастью. Если он сейчас даст слабину — всё кончено.       Взгляд одного из тех, что напротив, задерживается на нём. Глаза прищурены, будто узнают в нём что-то. Тэхён едва заметно выдыхает и снова качает головой Миллеру.       Ни один выстрел ещё не раздался. Но напряжение висит так густо, что его можно резать ножом.       Тишина, натянутая, как тонкая проволока, рвётся голосом:       — Лучше опустите оружие, — говорит один из них. Голос хриплый, но твёрдый, словно он уже знает исход. — Даже если у вас получится убить нас, за нами идут ещё солдаты. Живыми вам по-любому не выбраться.       Миллер сжимает винтовку так, что костяшки пальцев белеют. Тэхён видит, как тот обдумывает сказанное, взвешивает каждое слово, как охотник, решающий — стрелять в зверя или нет.       — Откуда нам знать, что вы не прикончите нас сразу же? — произносит Миллер, в голосе — колючее недоверие.       Солдат, что говорил, хмыкает, как будто этот вопрос смешон.       — Вы забыли, на чьей территории вы находитесь? — бросает он, а потом, едва заметно повернув голову, кидает взгляд на своих. Тэхён замечает, как губы того едва шевелятся: на немецком, быстро, без интонаций, солдат произносит: — Опустите оружие, чтобы эти животные успокоились, — затем снова смотрит на Миллера, уже на английском добавляет: — Ну, мы ждём.       В воздухе — секундное молчание, в котором каждый звук кажется слишком громким: щёлкнувшая ветка, хруст чьей-то подошвы по земле, далёкий треск ветра в кроне.       Миллер, чуть погодя, даёт знак своим. Солдаты, с явным сомнением, медленно опускают оружие, но пальцы не отпускают рукоятки.       Тот же немецкий солдат снова смотрит на Тэхёна, взгляд прямой, как удар:       — Ты. Идёшь первым.       Он отступает в сторону, будто расчищая проход.       Тэхён идёт без промедления. Он чувствует: убивать их сразу никто не собирается. Если бы хотели, сделали бы это ещё в тени леса. Значит они нужны для чего-то.       Шагают вдоль леса. Ветки тянутся сверху, как костлявые пальцы, под ногами мягко пружинит гнилая листва. Ни один не говорит. Каждый шаг сопровождается звуком сапог — ровным, отмеренным, будто марш в замедленном времени.       Слева — их враги. Смотрят жёстко, оружие наготове. Справа — Миллер и его люди. Тэхён чувствует на себе взгляды с обеих сторон, как иглы.       Они выходят на узкую дорогу. Вдоль неё стоят три машины цвета пыльного металла, с крытыми кузовами. Моторы молчат, но в воздухе висит запах масла и бензина.       Тэхён делает шаг к первой машине вместе со своими, но солдат, что всё это время шёл рядом, останавливает его ладонью.       — Тебе сюда, — он указывает на первую машину.       — А они? — спрашивает Тэхён, нахмурившись.       — Они поедут за нами, — отвечает немец, открывая дверь. — Садись.       Тэхён бросает быстрый взгляд на своих товарищей. Миллер уже открывает рот, и слова срываются у него с раздражением:       — Почему док едет один?       — Садись куда тебе велят, — грубо толкает солдат мужчину.       Тэхён ничего не успевает сказать. Перед тем как сесть в машину, он слышит, как немец поворачивается к другому солдату, который всё ещё держит винтовку наготове, и холодно бросает:       — Folgen Sie der angegebenen route.       Эти слова вонзаются в сознание Тэхёна, как нож. Он прекрасно понимает немецкий. Понимает, что только что был отдан какой-то приказ.       Холод прокатывается по позвоночнику. На миг он застывает, ладонь замирает на дверце машины. Всё внутри кричит, что это кончится плохо, если что-то не сделать. Но взгляд солдата у двери холоден и безразличен, как у человека, которым всё уже решено.       Тэхён садится. Дверь захлопывается, отрезая его от чужих голосов. Внутри пахнет металлом, выхлопными газами и чужой формой. Воздух плотный, как в замкнутом ящике.       Он сидит прямо, спина напряжена. У него в голове сейчас пульсируют возможные варианты развития событий.       Тэхён слышит, как заводится мотор второй машины. Внутренне, на мгновение, хочется вцепиться в дверную ручку и выскочить наружу, но он понимает — слишком поздно. Любое резкое движение, и в него выстрелят.       Рядом с ним сидит солдат с каменным лицом. Ладони того лежат на коленях, но Тэхён видит, как под тканью шинели напрягаются пальцы. На коленях у немца винтовка. Ствол направлен в пол, но угол такой, что в любой момент её можно поднять.       Машина трогается. Вибрация мотора отзывается в груди. Он отводит взгляд к окну. В зеркале заднего вида на миг отражаются другие машины. Они сворачивают и едут в другом направлении, и от этого в груди что-то сжимается. Не выдержав, Тэхён поворачивает голову и смотрит назад. Солдат рядом никак не реагирует. Он словно и не видит ничего.       Проследив за тёмными пятнами, пока машины не скрылись за горизонтом, Тэхён откидывается на спинку сиденья, сжимает кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Губы беззвучно шепчут ругательство.       — Куда их везут? — спрашивает он у солдата на переднем сиденье.       — Куда велено. — коротко и ясно, не смотря на Тэхёна.       Машина мчится вперёд, а за окнами тянется дорога, ведущая куда-то глубже в чужую, враждебную территорию.       Тэхён отводит взгляд и встречается глазами с солдатом рядом. Тот смотрит прямо на него, и в этом взоре нет ни угрозы, ни сочувствия — только пустота.       Тэхён опускает глаза, пряча всё, что горит в них, потому что понимает — впереди ещё не конец.       Они въезжают во внутренний двор какого-то штаба — массивное кирпичное здание, фасад которого украшен чёрно-белыми флагами с крестами. На воротах двое часовых, неподвижных, как статуи, следят за машиной, пока та проезжает внутрь.       Мотор глохнет. Солдат рядом с Тэхёном коротким движением указывает на дверь. Он выходит, чувствуя под ногами влажную землю. Воздух здесь тяжелее, пропитан дымом, гарью и запахом машинного масла.       Его ведут внутрь. Вестибюль встречает холодным эхом шагов, запахом угля и табака. Полы каменные, стены бледно-зелёные, местами с потёками. На стенах — карты Европы, линии фронтов, флажки и стрелы, указывающие направления наступлений.       Коридоры узкие, повороты частые. Он старается запомнить маршрут, но уже через несколько дверей понимает, что это бесполезно. Сзади, держа руку на ремне винтовки, идёт солдат, что сидел с ним рядом.       Наконец его заводят в небольшой кабинет. Дверь закрывается. Солдат быстро и грубо проверяет карманы, ремень, сапоги — ищет оружие или что-то острое. Ничего не находит.       — Warten, — бросает он, уходя.       Комната тихая. Стол у окна, стул, шкаф с папками, настенные часы. На подоконнике — стеклянная пепельница с окурками. Запах — табачный, смешанный с ароматом старой бумаги.       Тэхён остаётся стоять, взгляд скользит по углам. Окно — узкое, с решёткой. Дверь — массивная, единственный выход. На столе — чернильница с пером, пресс-папье, металлический стакан. Перо острое, и он невольно отмечает, что оно может пригодиться при необходимости.       Тишину нарушают приближающиеся шаги. Тяжёлые, уверенные, размеренные — каблуки чётко отбивают ритм по каменному полу. Замок щёлкает, дверь распахивается.       В кабинет входит мужчина в идеально выглаженной серой форме с красным кантом. На груди — награды, на поясе — кобура. Его лицо Тэхён узнаёт мгновенно: те же высокие скулы, тот же холодный взгляд.       Мужчина останавливается напротив, взгляд цепкий, уверенный. И, как ни странно, заговорив на чистом английском, он произносит:       — А теперь мы с тобой поговорим.