Für dich, für immer

Я тоскую по тебе каждое мгновение, но сильнее всего — в ту секунду, когда пытаюсь перестать думать о тебе.

🩸

      Сегодня солнечный свет щедро заливает холл, и даже строгие линии интерьера кажутся ему менее угнетающими. Утро застаёт Тэхёна в приподнятом настроении. Он сбегает по лестнице почти что вприпрыжку, его шаги легки и беззаботны. И тут Тэхён замечает Чонгука.       Тот стоит у двери, уже одетый для выхода в серое безупречное пальто. Как обычно. Чонгук что-то проверяет в карманах, его поза напряжена, лицо сосредоточено и мрачно. Он — полная противоположность утренней лёгкости, сгусток предрассветной тьмы, задержавшийся в солнечных лучах.       Настроение Тэхёна слишком хорошее, чтобы испортиться от одного его вида. Напротив, оно само ищет выхода, лёгкой провокации.       — Командир! — зовёт он, намеренно растягивая слово и делая его как можно более язвительным.       Чонгук медленно поднимает голову. Его взгляд — тяжёлый, уставший, лишённый всякого тепла — поднимается по лестнице и намертво приковывается к Тэхёну. Он не отводит глаз, пока тот не спускается вниз и не останавливается перед ним, всё ещё с той же глупой, самодовольной ухмылкой.       Чонгук стоит ожидающе, даже приподнимает бровь для полной ясности картины.       — Я хочу поговорить, — заявляет Тэхён, засовывая руки в карманы.       Чонгук даже не морщится. Он просто разворачивается на каблуках и тянется к ручке двери.       — Мне некогда.       Тэхён не ожидал такого прямого и полного игнорирования. Его улыбка сползает с лица, сменяясь мгновенной обидой и вспыхивающим раздражением. Он не привык, чтобы от него так просто отмахивались.       — Что, — его голос теряет всю лёгкость, становясь резким и требовательным, — и пяти минут не найдётся?       Чонгук приостанавливается, не оборачиваясь. Его спина напряжена.       — Даже одной, — бросает он через плечо и толкает дверь, выходя на холодное утреннее крыльцо.       Мужчина садится в машину, и та исчезает, оставляя за собой облачко пыли и горький осадок на душе у Тэхёна. Он всё ещё стоит у двери, когда слышит за своей спиной тихий шорох.       Тэхён оборачивается. В дверях Нана, её морщинистое лицо выражает тихое укоризненное понимание. Она всё слышала.       — Нет, — фыркает Тэхён, снимая с себя вину ещё до того, как её возложат. — Ты это видела, Нана? Я вообще-то хотел извиниться.       Женщина лишь качает головой, её глаза полны материнской строгости.       — Извиняться нужно сразу, мальчик мой, как только почувствовал, что не прав.       Тэхён недовольно цокает языком и мотает головой.       — Нет. Вчера бы никто не смог заставить меня это сделать.       Нана вздыхает и машет ему в сторону кухни.       — Иди позавтракай. Злость на пустой желудок — не совсем хорошо.       Тэхён завтракает почти молча, механически. Как всегда, благодарит, но на этот раз его «спасибо» звучит приглушённо. Он даже помогает ей убраться со стола, хотя Нана и просит не делать этого. Ему невыносимо скучно. Отчаянно, оглушительно скучно. Был бы здесь интернет — цены бы не было этому месту. Тэхён пытается включить радио в гостиной, но через пять минут выключает его с раздражением. Всё то же самое. Всё по кругу. Война, сводки, патриотические марши. Ничего нового.       День тянется мучительно медленно. Библиотека. Обед. Снова библиотека. Он перелистывает страницы, не видя букв, прислушиваясь к тишине дома, которая сегодня кажется особенно гнетущей.       И вот сквозь эту тишину пробивается новый звук. Сначала далёкий, едва уловимый, гул, похожий на рой разъярённых пчел. Тэхён замирает, отложив книгу. Гул нарастает, приближается, дробится на десятки отдельных, низких и угрожающих, звуков. Самолёты. Много самолётов. Летят низко. Недалеко от них.       Тэхён вскакивает с кресла и выбегает в коридор. Он ещё не успевает ничего сообразить, как в воздухе взвивается пронзительный, леденящий душу вой сирены. А через секунду раздаётся первый оглушительный грохот где-то неподалёку. Стёкла в окнах дрожат.       Нана выскакивает из своей комнаты, её лицо серьёзно, но без паники. Завидев Тэхёна, она хватает того за руку.       — Быстро беги в укрытие!       Она тащит его в сторону кухни и дальше — в небольшую кладовку, заставленную консервами. Отодвинув лежащую на полу тряпку, открывает в полу незаметный люк, под которым видна узкая каменная лестница, ведущая в темноту. Бомбы одна за другой разносят оглушительные взрывы.       — Спускайся вниз! — командует она, и её голос не терпит возражений.       Они спускаются в сырое, холодное подземное помещение. Нана щёлкает выключателем, но свет не загорается. Тогда она зажигает заранее приготовленную керосиновую лампу. Мягкий свет озаряет бункер. Небольшое пространство, но в нём есть всё необходимое: полки с консервами и водой, сложенные стопкой одеяла, две складные койки, аптечка.       — Надеюсь, это скоро закончится, — тихо говорит Нана, прислушиваясь к приглушённым, но от того не менее жутким раскатам взрывов наверху. Она выглядит усталой, привыкшей к этому аду. Женщина садится на одну из коек, складывая руки на коленях.       Тэхён же стоит посреди комнаты, не в силах сесть. Ему непривычно и… если честно, боязно. Он переместился из нормальной жизни в этот кромешный ад всего несколько недель назад. Привыкнуть к этому месту ему всё ещё сложно. Тэхён чувствует, как мелко дрожат его пальцы, и сжимает их в кулаки.       Бомбёжка продолжается. Часы, кажется, остановились. Самолёты, улетев, возвращаются снова и снова. Сирена воет без перерыва. Тэхён уже теряет счёт времени, когда сквозь грохот пробивается новый звук — настойчивый, резкий телефонный звонок где-то наверху.       Нана мгновенно вскакивает на ноги, её лицо освещается надеждой.       — Это наверное Чонгук! — голос женщины дрожит от волнения.       Тэхён даже не знал, что телефон здесь работает. Он смотрит, как она торопится к лестнице, и внезапно останавливает её.       — Подожди, я сам.       Он поднимается по ступенькам, отодвигает люк и выскальзывает в кладовку. Звонок не умолкает, доносясь из кабинета. Тэхён бежит по коридору, поднимается по лестнице. Влетает в кабинет и хватает трубку старого аппарата.       — Командир, это ты? — выпаливает он, и его голос звучит хрипло от напряжения.       На той стороне провода слышно отдалённые взрывы, голоса, металлический скрежет. Кто-то облегчённо выдыхает.       — Да. Вы в порядке? — голос Чонгука сдавлен, он говорит быстро, отрывисто, но в нём слышится то самое напряжение, которое выдаёт страх.       — Всё нормально, — отвечает Тэхён и, помедлив секунду, добавляет: — Ты где?       — В штабе. Пока я не вернусь, не выходите из подвала. Ты меня понял, Тэхён? — приказ звучит резко, но под ним — неуловимая нотка заботы.       — Да, — коротко отвечает Тэхён. Потом, почти против своей воли, произносит на выдохе: — Командир, береги себя. Ты же знаешь — если ты умрёшь, я здесь застряну.       На том конце наступает тишина, в которой слышны лишь отдалённый грохот и шум помех. Кажется, будто Чонгук замер.       — Иди, — наконец говорит он, его голос звучит чуть мягче. — Не задерживайся наверху. Я вернусь, как смогу.       Связь обрывается. Тэхён медленно вешает трубку. Он ещё секунду стоит в тишине кабинета, прислушиваясь к вою сирены и бомбёжкам, а затем быстро спускается обратно в бункер, плотно закрывая за собой люк.       Они сидят там до глубокой ночи, пока грохот не стихает, сменившись звенящей, пугающей тишиной. Сирена затихает последней. Лёжа на койке, Тэхён прокручивает в голове всё, что знает об истории, не понимая, как он так забылся. А потом осознаёт, что ничего про бомбёжки в Штутгарте не помнит. И только тогда, обессиленный и морально, и физически, он проваливается в тревожный, нервный сон, не зная, что ждёт их завтра.       Тэхён просыпается от быстрых приглушённых шагов наверху. Они резко контрастируют со звенящей тишиной, что установилась после ночи бомбёжек. Он мгновенно садится на своей кушетке, сердце колотится где-то в горле. Люк скрипит, открывается, за серым светом, дающим понять, что только раннее утро, в проёме появляются ноги в запыленных ботинках, а затем спускается и весь Чонгук.       Он выглядит измотанным до крайности и движется с той замедленной силы плавностью, которая бывает у людей на грани истощения.       В этот момент просыпается Нана. Увидев Чонгука, она быстро подбегает и крепко, по-матерински, обнимает его, прижимаясь щекой к груди мужчины.       — Чонгук… слава Богу, — слышится её сдавленный шёпот.       Чонгук на мгновение замирает, потом его руки обнимают няню в ответ, одна ладонь тяжело ложится ей на голову. Он наклоняется и оставляет быстрый, усталый поцелуй у неё на виске.       — Всё хорошо, няня, — говорит тихо, но его взгляд поднимается через её плечо и встречается с взглядом Тэхёна. — Как ты?       — Нормально, — коротко бросает Тэхён.       Он ужасно рад его видеть. Гораздо больше, чем готов признаться даже самому себе. За те часы здесь Тэхён успел прокрутить в голове все возможные худшие сценарии. Он прекрасно помнил: в истории не было никакого упоминания о командире с его именем и фамилией. Значит, тот умер до того, как успел запечатлеться в учебниках истории. Эта мысль холодным камнем лежит на сердце.       — Чонгук, что там произошло? — спрашивает Нана, наконец отрываясь от него и отирая глаза уголком фартука.       Чонгук тяжело опускается на ящик с припасами, сгорбившись, упираясь локтями в колени.       — Около двух сотен самолётов, — его голос хриплый, безжизненный, — сбросили бомбы на район Бад-Каннштатт. Цель была промзона Daimler-Benz. Хотели уничтожить заводы.       — Слава Богу, что с тобой всё в порядке, — шепчет Нана, опускаясь на кушетку рядом с Тэхёном.       В наступившей тишине Тэхён поднимает голову. Воспоминание всплывает само собой, чёткое и неумолимое, как приговор.       — Через три дня будет ещё один налёт, — говорит он тихо, но уверенно. Оба взгляда мгновенно устремляются на него. — На Бремен. О котором я тебе говорил в самом начале.       Чонгук смотрит на него долго и пристально, его уставшие глаза пытаются прочитать что-то за этим спокойным сообщением. Потом он просто кивает.       — Я должен вернуться, — поднимается Чонгук с ящика, его кости словно скрипят. — Сидите пока здесь. Выходите только по крайней необходимости.       — Ты уходишь? Сейчас? — голос Наны полон тревоги. Она хватает его за рукав.       — Я приехал лишь для того, чтобы убедиться, что вы в порядке, — он высвобождает руку, и его взгляд снова падает на Тэхёна, становится твёрже, приказным. — Ты же меня понял? Сиди здесь.       Тэхён закатывает глаза. Он что, идиот? Тэхён прекрасно понимает всю степень опасности. Напоминать ему об этом сейчас — глупо до зуда.       — Слушаюсь, командир, — выдаёт он недовольно.       Чонгук больше ничего не говорит. Он лишь окидывает их обоих ещё одним быстрым взглядом, тяжело поднимается по лестнице и закрывает люк за собой.       — Будь осторожен! — успевает крикнуть ему вслед Нана.       В напряжённой, гнетущей обстановке проходит и этот день. Они выходят наверх только по нужде. Если честно, Тэхёну всё это ужасно надоело. Он бы уже давно вышел и не прятался, но Нана не даёт, смотрит на него с укоризной и говорит:       — Жди здесь. Когда вернётся Чонгук, тогда и делай что хочешь.       Это невыносимо скучно. Уже на второй день Тэхён не выдерживает.       — Мы же услышим самолёты, успеем спрятаться, — бросает он женщине и выходит в гостиную.       Тэхён включает радио. Из динамика льются свежие, пусть и ужасающие, новости. Теперь он слушает их с жадностью, сидя с Наной и ловя каждое слово. Ничего не происходит. Тишина стоит тревожная, но обманчивая.       На третий день из репродуктора доносится то, чего он ждал: массированный налёт на Бремен. Уничтожены несколько ключевых фабрик, но город выстоял. От Чонгука по-прежнему нет никаких вестей. Тишина становится всё тягучее, всё тревожнее. Тэхён даже начинает беспокоиться по-настоящему. Мало ли что могло произойти. Хотя… случись что, они бы наверняка уже узнали.       И вот на четвёртый день, под вечер, в дом снова входит Чонгук, и его вид ещё страшнее, чем в прошлый раз. Лицо землистое, глаза запавшие, глубокие синяки под ними кажутся фиолетовыми пятнами. Он едва держится на ногах. Чонгук не может даже нормально разговаривать, лишь мычит что-то невнятное в ответ на встревоженные вопросы Наны и, отмахнувшись, буквально плетётся прямиком к себе в комнату. Дверь закрывается.       Он не появляется до самого обеда следующего дня.       Утро начинается с привычных запахов на кухне — тёплого хлеба, жареного лука и трав, которые Нана щедро сыплет в большую сковороду с курицей и картошкой. Тэхён вертится рядом, чистит овощи или просто подаёт ей то соль, то перец, ловя каждый её жест. С самого утра она уже несколько раз поднималась на второй этаж, прислушиваясь к двери Чонгука. Теперь оттуда наконец доносятся звуки жизни: глухие шаги, скрип половиц, стук открывающейся двери ванной.       Они как раз накрывают на стол, расставляя тарелки и столовые приборы, когда на лестнице появляется Чонгук. Он спускается медленно. Мужчина выглядит лучше, чем вчера, — волосы влажные, лицо вымыто, сменена одежда. Но усталость всё ещё висит на нём тяжёлым свинцом, в чуть замедленных движениях, в том, как он опирается на перила.       Тэхён следит за ним взглядом, пока тот молча кивает им в знак приветствия и опускается на свой стул. Он смотрит так пристально, так неотрывно, что сам не замечает этого. Чонгук поднимает на него глаза — не с холодом, не с раздражением, а просто с усталым, вопросительным взглядом. В нём читается только одно: «Что?»       Тэхён лишь мотает головой, отводя взгляд, и начинает накладывать в тарелку золотистую курицу с хрустящей картошкой. Ему даже колкостей говорить не хочется. Настолько Чонгук выглядит опустошённым.       Нана тут же начинает кружить вокруг него, точно встревоженная мать.       — Чонгук, поешь вот это, — приговаривает она, подвигая к нему солонку, потом хлебницу. — Хочешь чаю? Или кофе?       — Спасибо, няня, ничего не нужно, — отвечает Чонгук тихо, его голос всё ещё глуховат, невыспавшийся.       Они едят несколько минут в тишине, нарушаемой лишь стуком приборов. Тэхён наблюдает, как Чонгук ест медленно, без аппетита, больше из чувства долга, чем из желания.       — Много погибло людей? — вдруг спрашивает Тэхён, нарушая молчание. Его собственный голос кажется ему неестественно громким.       Чонгук замирает на секунду, проглатывает кусок, прежде чем ответить. Он смотрит в тарелку.       — Около сорока погибших, — говорит ровно, без интонации. — Больше ста раненых.       «Не так уж и много», — проносится в голове у Тэхёна холодной, отстранённой мыслью человека, знающего масштабы будущих трагедий. Но говорить такое вслух, конечно, не станет. Вместо этого он спрашивает:       — А чем вы занимались все эти дни?       — Обсуждали, — Чонгук отламывает кусок хлеба, разминает его пальцами, — завершение бомбоубежищ. Чтобы больше людей могли успеть спрятаться во время следующих налётов.       Тэхён ничего не отвечает. Он просто откусывает большой кусок мяса, пережёвывает. И вдруг вспоминает про того угрюмого, вечно молчаливого парня за рулём.       — Кстати, где твой шофёр? Он ведь не… — Тэхён не договаривает, оставляя фразу в воздухе, Чонгук не даёт ему закончить, качая головой.       — Нет. Он у себя дома.       — Вот и хорошо, — замечает Тэхён, и в его голосе слышится неподдельное, хоть и хорошо скрытое облегчение.       Больше они не говорят ни о чём существенном. Доедают в тишине, которая на этот раз не кажется напряжённой, а просто уставшей, разбитой. Чонгук всё же выпивает две чашки чая, благодарит няню и, отодвинув стул, снова поднимается к себе, словно даже эти несколько минут внизу отняли у него последние силы. Тэхён смотрит ему вслед, а потом принимается помогать женщине убирать со стола, на душе у него странно спокойно и пусто.       В таком темпе проходят несколько дней. Чонгук уходит утром, возвращается глубокой ночью, измотанный и молчаливый. Один раз он даже не приходит домой, и Тэхён, против своей воли, просыпается несколько раз за ночь, прислушиваясь к скрипу ступеней, которые так и не раздаются.       Всеобщая паника после налётов постепенно утихает, жизнь, хоть и исковерканная, возвращается в своё привычное, тревожное русло. А у Тэхёна внутри нарастает другая паника. Тихая, личная, леденящая душу.       Он всё больше думает о своём теле. О том, что осталось там, в настоящем. Если Тэхён переместился сюда только душой, сознанием, то его физическая оболочка лежит там, скорее всего, в больнице. Безжизненная. И если он не вернётся поскорее… Его могут посчитать мёртвым. Мозг может умереть без сознания. Летальный исход.       Когда эти мысли накатывают волной, по его позвоночнику пробегает ледяной холод, а всё тело покрывается мурашками. Ему становится физически страшно, до тошноты. Он пытается гнать эти мысли прочь, успокаивая себя: его родители будут до конца бороться за него. Они будут надеяться до последнего. А значит, у него ещё есть время.       Но тут же приходят другие, ещё более жуткие мысли. А что, если этот доктор Ким, чьё тело он якобы занял, не умер? Что, если он, в свою очередь, переместился в тело Тэхёна в будущем? Живет его жизнью, общается с его друзьями, с его родителями…       От этих мыслей голова идёт кругом, и в груди становится тесно. Ему нужен воздух. Пространство.       — Нана, я выйду, пройдусь немного, — говорит он, натягивая пальто. — Не беспокойся.       — Далеко не уходи, Чонгук будет недоволен, — с тревогой в голосе просит она, выглядывая из кухни.       Тэхён выходит за ворота и вдыхает полной грудью прохладный воздух. Он идёт, не оглядываясь, стараясь очистить голову от навязчивых кошмаров. Но не успевает отойти и на двести метров, как подъезжает знакомый автомобиль, притормаживает рядом с ним. Первым Тэхён видит за рулём их водителя. А на заднем сиденье — Чонгук. Он смотрит на Тэхёна, нахмурив брови.       — Ты зачем вышел? — его голос резкий, без приветствия.       Тэхён закатывает глаза, прячет руки в карманы пальто и чуть склоняет голову набок, с вызовом.       — А что, мне нужно было спросить разрешения у вас, командир? — он видит, как у Чонгука сжимаются челюсти. Это зрелище до странности веселит Тэхёна. Выводить этого человека из себя — одно из немногих удовольствий в этом скучном и унылом месте, а Тэхён не пользовался этим уже уйму времени. — Или теперь мои прогулки тоже нужно согласовывать с твоим штабом? — продолжает он, наслаждаясь моментом. — Может, мне рапорт написать?       — Тэхён… — Чонгук произносит его имя медленно, растягивая каждый звук, и в его голосе слышится явное предупреждение.       — Что? — почти весело отзывается тот, делая шаг ближе к машине, и склоняется, оказываясь на одном с ним уровне, глаза в глаза. — Ты же не собираешься посадить меня под арест за то, что я вышел подышать воздухом? Вроде бы комендантского часа нет.       Чонгук не отвечает сразу. Он просто смотрит на него — взгляд жёсткий, непроницаемый. Снаружи — полное спокойствие, но Тэхён чувствует, что внутри мужчины бушует буря. И это ещё больше подстёгивает его ухмылку.       — Ну же, — не останавливается Тэхён, — скажи что-нибудь. А то сидишь смотришь, как будто я сейчас совершаю государственное преступление.       Чонгук щурится, но молчит. Он смотрит на него ещё несколько томительных секунд, а потом резко отворачивается и бросает водителю грубое, отрывистое:       — Fahr weiter!       Машина мгновенно трогается с места и скрывается за поворотом, оставив Тэхёна одного на сырой дороге.       Он фыркает и продолжает свой путь, уже без прежней лёгкости, но с чувством странной победы. Тэхён разглядывает пейзаж — сады, крепкие дома. Иногда видит людей у окон, но те сразу же скрываются, словно он призрак, опасное видение. Эта реакция лишь усиливает его ощущение отчуждённости.       А потом, словно вспышка, ему в голову приходит идея. Чёткая, простая и гениальная в своей очевидности. Она возникает внезапно, в самый нужный момент, отвлекая от мрачных мыслей.       Тэхён быстро разворачивается и почти бегом идёт обратно к дому. Он сам ускорит встречу с Вернером. Вдруг тот забыл о своём приглашении? Или мероприятие отменилось из-за бомбёжек? Ему нужно позвонить. Сейчас же. Представиться обеспокоенным, вежливо поинтересоваться, всё ли в порядке с доктором и его очаровательной дочерью после недавних событий. И заодно, между делом, ненавязчиво напомнить о приглашении в Страсбург.       Номер у него есть, на той самой визитке, спрятанной в кармане. Ему нужен лишь телефон. Тот самый, что стоит в кабинете у Чонгука.       Он влетает в дом, сбрасывает пальто на вешалку и, пробегая мимо удивлённой Наны, бросает:       — Мне нужно сделать важный звонок.       Тэхён уже на полпути к лестнице, его пальцы почти ощущают шероховатость визитки в кармане, когда за его спиной раздаётся голос Наны.       — Тэхён, стой!       В её голосе — не обычная заботливая тревога, а резкий, почти панический призыв. Но Тэхён не реагирует. Мысль о звонке горит в нём слишком ярко, отодвигая всё на второй план. Он уже поднимается по ступенькам, как вдруг Нана кричит громче, обращаясь куда-то наверх.       — Чонгук! Тэхён вернулся!       Тэхён в недоумении бросает на неё через плечо взгляд — что за драма? — но не останавливается. Он идёт по коридору, его цель — кабинет, телефон на столе. Тэхён толкает дверь, делает шаг внутрь…       И тут из спальни, с одышкой, выскакивает Чонгук. Тэхён дёргается назад от неожиданности.       Чонгук выглядит запыханным, взъерошенным. Его обычно безупречно уложенные волосы небрежно торчат в стороны. На голое тело наспех наброшена рубашка, все пуговицы расстёгнуты, обнажая грудную клетку, напряжённо поднимающуюся при дыхании. Штаны едва натянуты, металлическая застёжка распахнута. Он выглядит дико, непривычно и… вопреки всему, впечатляюще. Тэхён за почти месяц проживания здесь ни разу не видел его таким — сбитым с толку, уязвимым, сбросившим все свои защитные слои.       Мужчина тяжело дышит и смотрит на Тэхёна широко раскрытыми глазами, в которых читается не злость, а чистый испуг. Всё это происходит за считанные секунды.       — Мне нужно позвонить, — бросает Тэхён, оправдывая своё вторжение, и делает шаг в сторону стола с телефоном.       Но Чонгук резко движется навстречу, хватает его за предплечья обеими руками, останавливая на месте.       — Не сейчас, Тэхён, — его голос сдавлен, хриплый. — Уходи…       — Что не так? — Тэхён пытается вырваться, раздражённо фыркая. — Дай просто позвонить. Это правда важно.       Его снова останавливают. Глаза Чонгука лихорадочно бегают по лицу Тэхёна, ища нужные слова. Он облизывает пересохшие губы, сглатывает, и, когда говорит снова, в его голосе слышится почти мольба.       — Пожалуйста, уходи. Потом позвонишь, куда захочешь. Я обещаю.       Тэхён с силой выдёргивает свои руки из хватки, и в этот момент его взгляд падает на пол. А там… разбросана одежда. Не Чонгука. У него в гардеробе нет такого пиджака и таких брюк, как у водителя.       Сознание бьёт его, как обухом по голове. Он медленно, почти механически, переводит взгляд в полуоткрытую дверь спальни Чонгука. И в одном из стёкол на двери видит отражение парня, стоящего у стены. Совершенно голого.       Тэхён резко переводит взгляд обратно на Чонгука. Он застывает на мгновение, его мозг отказывается обрабатывать информацию. И Чонгук сразу всё понимает по лицу Тэхёна. Он выпрямляется, его растерянный, испуганный взгляд сменяется другим — усталым, закрытым, но в нём читается страх не за себя, а за ту реакцию, что сейчас последует.       — Прости… — срывается с губ Тэхёна одно единственное, бессмысленное в данной ситуации, слово.       Он резко разворачивается и почти вылетает из кабинета, сбегает по лестнице вниз. Нана стоит внизу, взволнованно смотря на него, её руки прижаты к груди.       — Почему не сказала? — выдыхает Тэхён, проносясь мимо неё, не ожидая ответа.       Он вваливается в библиотеку, захлопывает за собой дверь и тяжело падает в ближайшее кресло, уставившись в окно невидящим взглядом. В ушах звенит тишина, прерываемая лишь гулким стуком его собственного сердца. Картинка — разбросанная одежда, отражение в зеркале, растерянное лицо Чонгука — снова и снова проносится у него перед глазами, заставляя кровь приливать к лицу и отливать обратно. Тэхён чувствует себя глупо, сбито с толку и… странно опустошён.       Чонгук всегда был для него фигурой собранной, резкой, сдержанной. А тут — человеческая слабость.       Сначала Тэхён чувствует раздражение на самого себя. Какого чёрта он вообще вспомнил про этот звонок. Гулял бы себе дальше. Но за этим раздражением появляется что-то другое: странное жжение в груди, смесь смущения от непрошеного взлома в личное пространство. Он сам себе не признаётся, но это видение словно отложилось внутри, будто прикоснулся к тайне, которую видеть не должен был.       Тэхён уговаривает себя не думать, не придавать значения и даже хватает книгу со стола, раскрывает её где-то посередине и утыкается в страницы, не видя буквы. Он так поглощён попыткой самообмана, что не замечает, как дверь в библиотеку бесшумно открывается.       Только почувствовав на себе тяжёлый взгляд, Тэхён резко поднимает голову. В дверях стоит Чонгук. Он заходит внутрь, так же тихо закрывая дверь за собой. Мужчина уже одет — рубашка застёгнута, волосы влажные и приглажены, но тень недавней паники ещё не совсем сошла с его лица.       Тэхён тут же опускает глаза обратно в книгу, начиная с преувеличенным интересом перелистывать страницы, лишь бы не смотреть на него.       «Вот зачем нужно было приходить?»       Чонгук подходит ближе и останавливается в шаге от кресла. Кладёт руки в карманы штанов. Он ничего не говорит, но Тэхён чувствует его взгляд на себе — выжидающий, выпытывающий, старающийся прочесть каждую эмоцию.       Тэхён не выдерживает. Вскидывает голову и смотрит на мужчину.       — Что такое? — говорит и, не получив ничего, кроме того же внимательного, непроницаемого взгляда, добавляет: — Боже, только не говори, что пришёл оправдываться? — его вид говорит сам за себя — никакие оправдания не нужны.       Но Чонгук, кажется, и не собирается оправдываться. Вместо этого он говорит тихо, с усилием:       — То, что ты там увидел…       Тэхён быстро перебивает его, отмахиваясь рукой, будто ничего такого.       — Во-первых, я ничего не видел. А во-вторых… — он делает паузу, собираясь с мыслями, — меня такое ни капельки не беспокоит.       Чонгук хмурит брови, и в его глазах вспыхивает недоверие.       — Твой взгляд говорил об обратном, — наконец проговаривает мужчина, в голосе слышится усталая горечь.       И тут его осеняет. Тэхён смотрит на Чонгука — на напряжённую осанку, на скрытый страх в глубине глаз — и понимает. Он находится в самой гуще Второй мировой. Здесь такие связи не просто порицаются обществом. За них убивают. Теперь ему становится понятна его паника.       — Слушай, командир, — Тэхён захлопывает книгу и поворачивается в кресле всем телом к Чонгуку, его выражение лица становится лёгким. — Меня удивило не то, что ты занимался этим с парнем, а то, что именно ты этим занимался. Понимаешь, что я хочу сказать?       Он смотрит на мужчину с надеждой, что тот поймёт, но Чонгук с каждым словом становится только хмурее, его лицо застывает в каменной маске.       — Господи, как тебе объяснить? — Тэхён с отчаянием смотрит по сторонам, словно ища помощи у книжных корешков, а потом останавливает взгляд на лице Чонгука. — Короче… там, откуда я, это можно увидеть каждый день. Люди свободны в своём выборе партнёра, будь то женщина или мужчина. Правительство почти по всему миру такое уже давно одобрило. Легализовало. Теперь мужчина может вступить в брак с другим мужчиной.       На лице Чонгука мелькает чистое, неподдельное удивление. Да, конечно. Кто в одна тысяча девятьсот сорок третьем году мог подумать, что такое возможно в будущем?       — Поэтому, — продолжает Тэхён, его голос становится твёрже, — я нейтрально отношусь к таким отношениям. И если ты думаешь, что после этого я стану как-то презирать тебя или избегать, даже не надейся, — он усмехается коротко. — Ты единственный человек, который развеивает мою скуку здесь.       Уголки губ Чонгука трогает едва уловимая, слабая улыбка облегчения.       — Значит, забыли? — произносит он тихо, больше утверждая, чем спрашивая.       — Да я уже забыл, — фыркает Тэхён, снова отворачиваясь и делая вид, что опять пытается читать. — Так что будь спокоен.       Чонгук стоит так ещё какое-то время молча, изучая его профиль. Потом, не сказав больше ни слова, разворачивается и, прежде чем выйти, говорит:       — Ты же хотел позвонить.       А Тэхён быстро отвечает:       — Да, я потом.       Как только дверь закрывается, он выдыхает и полностью расслабляется, откидываясь на спинку кресла. Тэхён сам даже не заметил, насколько был напряжён всё это время. Всё, что он сказал, было чистой правдой. Его действительно не задевали и не волновали чужие сексуальные предпочтения.       Но блин. Здесь был замешан Чонгук. А это само по себе делало ситуацию… непростой. Ведь он виделся ему совершенно другим. Уж точно не тем, кто предпочитает мужские достоинства. У Тэхёна в окружении никогда не было геев, поэтому слышать об этом со стороны и иметь рядом — это, как оказалось, совершенно разные вещи.       Но он сделает всё, чтобы было как прежде. Не даст этому знанию ничего изменить.       И теперь Тэхён наконец понимает отношение к нему водителя Чонгука. Тот просто ревновал.       Вот идиот.       И теперь Тэхёну становится интересно, на каком уровне у них отношения.       Проходит час. Ровно столько, чтобы не казалось, что он бросается что-то доказывать или, наоборот, избегает. Тэхён поднимается по лестнице и на этот раз, подойдя к двери кабинета, чётко стучит.       — Заходи, — раздаётся из-за двери голос Чонгука. Он стоит у открытого шкафа с бумагами, просматривая какие-то документы. Мужчина бросает на Тэхёна короткий взгляд и возвращается к своим бумагам.       Тэхён проходит к столу. Он пододвигает к себе тяжёлый телефонный аппарат, достаёт из кармана заломленную визитку и набирает номер. В трубке раздаются длинные гудки.       Наконец на том конце снимают трубку. Усталый, напряжённый голос:       — Вернер слушает.       — Доктор Вернер, здравствуйте. Это Ким Тэхён, — произносит он легко и уверенно. — Надеюсь, вы меня помните.       В голосе мужчины мгновенно происходят разительные перемены. Усталость сменяется живым интересом, тон становится ярче, приветливее:       — Мистер Ким! Конечно, помню, вас трудно забыть.       Тэхён усмехается:       — Да уж, — играет он, — и не поспоришь.       — Не сочтите за грубость, — вдруг говорит Вернер, и в его голосе проскальзывает лёгкая неуверенность. — Это ни в коем случае не связано с вашими корнями. Просто после всех этих тревожных событий…       Тэхён мягко прерывает его, всё ещё улыбаясь:       — Я всё понял, доктор Вернер, не беспокойтесь. Я сам позвонил именно потому, что хотел узнать, как вы перенесли последние происшествия. Всё в порядке?       Чонгук проходит к своему креслу и садится, раскладывая перед собой бумаги с видом полного погружения в работу. Его пальцы уверенно перебирают документы, взгляд скользит по строчкам.       — О, благодарю за заботу, всё хорошо, слава Богу. Главное, что живы, — в голосе собеседника слышится искреннее облегчение.       — Это главное, — соглашается Тэхён, и его голос становится чуть теплее, заинтересованнее. — А как… Элиза? Она не слишком напугана? Для человека, чей мир — искусство, такие события могут стать серьёзным потрясением.       Тэхён замечает, как при упоминании дочери Вернера, Чонгук замирает, всего на мгновение. Его рука с листом застывает в воздухе, взгляд непроизвольно поднимается и на секунду прилипает к телефонному аппарату, словно пытаясь проникнуть сквозь пластик и провода в суть разговора. А затем, будто поймав себя на этом, он с лёгким усилием возвращается к бумагам, вновь надевая маску холодной сосредоточенности.       — Элиза? — Вернер издаёт короткий, отечески гордый смешок. — О, она у меня крепкая. Больше переживала за меня, чем за себя.       — Восхитительная сила духа, — искренне удивляется Тэхён, следя за Чонгуком и легко улыбаясь. — Передайте ей, пожалуйста, мои наилучшие пожелания. И… — он делает лёгкую, искусную паузу, — …я надеюсь, что мы скоро увидимся.       — Несомненно! — сразу же отвечает Вернер, и в его голосе снова слышится энергия. — Вы ведь не забыли про моё приглашение?       — Вы про закрытый показ в Страсбурге? — интересуется Тэхён, будто забыв.       — О том самом. После всего пережитого такое мероприятие — именно то, что нужно, чтобы отвлечься, взглянуть на что-то прекрасное. Я как раз собирался вам звонить на днях по этому поводу. Встреча состоится в субботу, в пять часов вечера. Наличия ваших имён при входе будет достаточно.       — Прекрасно, — говорит Тэхён, и его глаза встречаются с внимательным, изучающим взглядом Чонгука. — Тогда я буду с нетерпением ждать. Ещё раз рад, что с вами и вашей дочерью всё хорошо.       Они прощаются, и Тэхён вешает трубку с лёгким, удовлетворённым щелчком. Он садится на край стола и смотрит на Чонгука с вызывающей ухмылкой.       — Ну что, командир? — Тэхён вращает в пальцах визитку доктора Вернера. — Уметь напоминать о себе — это тоже искусство. Особенно когда напоминают с заботой, а не с требованием.       Чонгук ничего не отвечает. Он медленно закрывает папку с бумагами, его лицо непроницаемо. Но в уголке глаз мужчины Тэхён улавливает едва заметную искорку — но разобрать не может.       Он лишь слегка качает головой, опуская взгляд на разложенные бумаги.       — Ты, случайно, не был актёром? — его голос низкий. — Играешь превосходно.       Тэхён улыбается, проводя кончиками пальцев по полированной поверхности стола. Он замечает, как взгляд Чонгука на мгновение заостряется на этом движении, а именно на его пальцах.       — Пф, тоже мне новость, — фыркает он, наслаждаясь моментом. — Я превосходен во всём.       Его собственный взгляд скользит по разбросанным листам, и он хмурится, приглядываясь к кривым угловатым буквам. Что-то ему это напоминает. Он наклоняется к Чонгуку ближе через стол. Тот инстинктивно отодвигается в кресле назад, и Тэхён улавливает лёгкую дрожь в его пальцах, прижимающих лист к дереву.       — Интересно, у кого такой ужасный почерк, — замечает Тэхён, тыча пальцем в неразборчивый завиток.       — У меня, — коротко бросает Чонгук, и его голос звучит чуть хрипло.       — И как можно это понять? — Тэхён не отступает. Он прижимает палец к одному конкретному слову, к загадочному сочетанию палочек и крючков. — Вот, что это за буква? «М», «N»… или вообще «W»? Может «V»?       Чонгук резким движением отбрасывает его палец в сторону.       — Те, кому нужно, поймут. И это «R».       Тэхён приподнимает брови, выпрямляясь и опираясь руками о стол. Он смотрит на этот странный, необычный почерк уже с новым интересом, вспоминая пометки в книгах. Ему ужасно захотелось научиться его читать. Расшифровывать.       — Научи меня, — говорит Тэхён, и его голос теряет насмешливый оттенок, становясь почти серьёзным. — Вдруг мне понадобится понимать, что ты пишешь.       Чонгук поднимает на него взгляд. Смотрит пристально, молча, изучающе. Тэхён уже готов к отказу, к колкости, но вместо этого слышит тихое:       — Хорошо. Тэхён приподнимает брови, словно говоря: «Серьёзно?». На что получает взмах головы «что не так?».       «Да всё так», — думает Тэхён.       — Вот и прекрасно, — говорит он и с лёгкой, почти невесомой, улыбкой отталкивается от стола, чтобы уйти, оставляя Чонгука наедине с его бумагами и неожиданно данным обещанием.       Случившееся час назад забывается, как дуновение ветра.