Für dich, für immer

Ты будешь словно сирота в отсутствие того, кого любишь, даже если весь мир обнимет тебя

🩸

      Горячий, колючий песок забивается под ремешки снаряжения. Солнце палит нещадно, а в ушах стоит оглушительная тишина после взрыва. Он прижимается щекой к раскалённому прикладу, палец на спусковом крючке ищет цель в дрожащем от зноя воздухе. Во рту пересохло, сердце колотится где-то в горле, стуча в такт разрывающимся вдалеке снарядам…       Стук.       Тупой, настойчивый. Не в такт взрывам. В дверь.       Тэхён дёргается и приподнимается на постели. Комната погружена в густую тьму. Стук повторяется, и, прежде чем он успевает отозваться, дверь приоткрывается, пропуская в спальню полосу тусклого желтоватого света из коридора. В проёме — высокая знакомая фигура.       Чонгук заходит, но останавливается на полпути, заметив, что он уже сидит на кровати. Тэхён жмурит затуманенные сном глаза, трёт их пальцами и снова смотрит на вошедшего. Его снова не было пару дней.       — Я завтра еду в Берлин, — голос Чонгука звучит ровно, без предисловий. — Ты тоже поедешь со мной.       Всё ещё не совсем пришедший в себя, Тэхён непонимающе моргает.       — Зачем мне ехать с тобой? — его голос ещё хриплый от простуды. Мысли собираются в кучу, и вспомнив вдруг слова Наны, он добавляет: — Я не хочу.       Чонгук слегка вздёргивает подбородок. В его позе читается лёгкое напряжение.       — Я не спрашиваю, хочешь ты или нет, Тэхён. Ты должен поехать со мной.       — Зачем я должен? — Тэхён копирует тон мужчины, в голосе проскальзывает знакомое упрямство, унаследованное из другой жизни.       Чонгук смотрит на него несколько секунд, его лицо скрыто в тени. А потом медленно, почти нехотя:       — В моё отсутствие Риттель обязательно наведается сюда. И на этот раз ты простой беседой с ним не отделаешься.       Образ навязчивого мужчины с холодными глазами всплывает в памяти. Он ничего не отвечает, просто коротко кивает:       — Ладно.       Чонгук, будто удовлетворённый этим коротким согласием, добавляет:       — Выходим рано утром. К семи мы должны быть на вокзале.       — Мы поедем на поезде? — Тэхён не может скрыть удивления.       — Так безопаснее в нынешней ситуации и быстрее, чем на машине.       — Понятно, — отзывается Тэхён.       Наступает пауза. Тэхён ждёт, что Чонгук развернётся и уйдёт. Он сказал всё, что хотел. Но тот не уходит. Стоит неподвижно в полумраке. Свет из коридора за его спиной делает силуэт мужчины сплошной чёрной фигурой, без лица. Но Тэхён чувствует его взгляд, устремлённый на себя.       А потом в тишине раздаётся вопрос, произнесённый совершенно иным, приглушённым, тоном, без следов былой команды:       — Ты себя уже лучше чувствуешь?       Тэхён моргает, сбитый с толку такой быстрой переменой тона. За эти дни Чонгук звонил дважды, и оба раза отвечала Нана. Он игнорировал их, заперевшись в своей комнате. И Тэхён прекрасно слышал, как женщина говорила Чонгуку, что он идёт на поправку.       Напоминая себе о собственном обещании вести себя как обычно, Тэхён фыркает, стараясь, чтобы голос прозвучал максимально естественно и немного колко:       — Твоя няня запичкала меня лекарствами с ног до головы. Конечно я буду себя лучше чувствовать. Кстати, спасибо, — он добавляет это почти небрежно, — она сказала, это ты купил.       Его голос не дрогнул ни на йоту. В ответ — тишина. Чонгук просто стоит, будто опешив от такого ответа. Затем, спустя тяжёлые секунды, коротко бросает:       — Ясно.       И уходит, бесшумно прикрыв за собой дверь, оставляя Тэхёна в полной темноте.       Тэхён выдыхает одновременно с глухим стуком закрывшейся двери.       «Ясно ему. Знал бы он, как кристально ясно ему самому».       Он плюхается на подушку. Глаза постепенно привыкают к темноте, выхватывая из мрака знакомые очертания комнаты. За окном всё ещё глубокая ночь. Он лёг где-то в десять. Значит, прошло всего несколько часов, учитывая, что Чонгук всегда возвращается до часа.       Думая о поездке, Тэхён ловит себя на том, что он… как бы не против. Куда-то выбраться, сменить обстановку, развеяться. И в голове уже автоматически, по старой привычке, начинает раскидывать информацию: в ближайшие две недели, если Тэхён ничего не путает, в Берлине будет относительно спокойно. Основные бомбардировки начнутся позже — с конца января. Так что насчёт случайной бомбы с неба он может быть спокоен. А насчёт того, что действительно скоро произойдёт, должен будет рассказать Чонгуку. Предупредить его, а то мало что может случиться.       С этими нелёгкими, но чёткими мыслями Тэхён снова засыпает. На этот раз сны обходят его стороной.       Дорога до вокзала в предрассветной мгле занимает не больше получаса. Машина катится по пустым утренним улицам, укутанным слоем снега.       Тэхён сидит смотрит в окно на проплывающие мимо смутные очертания зданий. Он не взял с собой ничего — Чонгук уверил, что они вернутся через день-два.       На вопрос: «А что мне одевать?», тот лишь коротко бросил: «Дам своей одежды». Откуда у него в Берлине вдруг возьмётся лишняя одежда, Тэхён не понимает. У него самого ведь ничего нет, но не спорит.       Они подъезжают к вокзалу. Холодный воздух обдаёт лицо, как только Тэхён выходит из машины. Тэхён запахивает пальто, поднимая взгляд на здание со стеклянным фасадом и тяжёлой крышей, нависающей над площадью. Вокзал Штутгарта шумит и гудит — голоса, шаги, перекличка объявлений, свистки. Люди суетятся, спешат, тащат чемоданы, прощаются и обнимаются.       Чонгук обходит машину и, остановившись возле водителя, говорит ровно и привычно:       — Оставайся на своём рабочем месте, до моего возврашения. Мадам Сильви могут понадобиться твои услуги.       Хельмут вскидывает на него глаза. Взгляд преданный, почти сияющий. Он согласно кивает:       — Хорошо.       Тэхён, стоя чуть поодаль, невольно усмехается. Выражение на лице парня — почти собачья преданность.       Коротко кивнув, Чонгук уже поворачивается, собираясь идти, но водитель вдруг тихо, торопливо добавляет:       — Хорошей дороги.       Чонгук чуть приостанавливается, смотрит на парня, будто оценивает его слова, и быстро говорит.       — Спасибо. Возвращайся осторожно.       Водитель слегка склоняет голову, и Тэхён замечает, как в его глазах вспыхивает радость. Совсем маленькая, скупая забота — а словно целый подарок. Тот даже прячет улыбку, опуская взгляд.       Прежде чем отвернуться, чтобы последовать за Чонгуком в сторону вокзала, Тэхён ощущает на себе тяжёлый, цепкий взгляд парня. Такой, что невозможно не заметить.       «Дожили… — думает он, пряча усмешку. — Интересно, о чём ты сейчас думаешь?»       Ответ приходит сам собой, и именно от этого Тэхёна разбирает тихое веселье.       Внутри пахнет гарью и железом. Солдаты проверяют документы, на перронах — сутолока: женщины с детьми, офицеры, рабочие в серых шинелях. Возле платформы тяжело дышит тёмный паровоз, выпуская клубы пара, которые стелются по земле.       Чонгук, не обращая внимания на общую суматоху, уверенно ведёт его вдоль состава к самому концу, где стоят несколько вагонов, заметно отличающиеся от других. Они выглядят… важнее, что ли? Окрашены в более тёмный солидный цвет, стёкла в окнах затемнены, на дверях — герб. Рядом с ними стоит солдат с винтовкой, который, узнав Чонгука, чётко отдаёт честь, проверяет их документы и пропускает.       Внутри нет и намёка на ту тесноту и шум, что царят в обычных вагонах. Здесь тихо, пахнет дорогим деревом, кожей и слабым ароматом табака. Несколько глубоких мягких кресел обиты тёмно-бордовым плюшем, между ними стоят полированные столики. На стенах — бра с матовыми плафонами, уже зажжённые, несмотря на ранний час. Вагон кажется не частью военного эшелона, а кабинетом высокопоставленного чиновника.       Чонгук указывает ему на кресло у окна.       — Сядь вот сюда, я сейчас приду.       Когда он скрывается за дверьми другого вагона, Тэхён молча опускается в кресло. Он смотрит в окно, за которым мелькают силуэты людей, обречённых на долгую дорогу, и чувствует себя странно — одновременно защищённым и в то же время как на ладони.       Поезд с глухим стуком и шипением пара приходит в движение, плавно покачиваясь на стыках рельсов. Монотонный перестук колёс, тёплый спёртый воздух вагона и усталость берут своё. Тэхён не замечает, как его веки тяжелеют, а сознание уплывает в лёгкую тревожную дрёму.       Он просыпается от резкого пронзительного звона где-то за окном и скрежещущего гула тормозов. Поезд стоит на какой-то небольшой станции, залитой бледным зимним светом. Напротив в своём кресле сидит Чонгук. Он неподвижен, взгляд мужчины скользит по документу на коленях, но Тэхён чувствует, что его пробуждение не осталось незамеченным. В вагоне появились ещё несколько человек — двое офицеров в углу тихо беседуют, а у входа расположился дородный мужчина с сигарой.       — Сколько я спал? — спрашивает Тэхён, прочищая хриплый от сна голос.       Чонгук поднимает на него глаза, откладывает бумагу.       — Несколько часов.       — А долго нам ещё ехать?       — В Берлине будем где-то к шести.       — Так долго? — невольно вырывается у Тэхёна. Он забыл, что такое скорости двадцатого века.       Чонгук смотрит на него с лёгкой, почти неуловимой искоркой чего-то в глубине взгляда.       — Я бы сказал — как обычно.       Тэхён лишь мычит: «Понятно», и откидывается на спинку кресла, прислоняя висок к холодному стеклу. Поезд снова трогается, и станция за окном начинает медленно уплывать, сменяясь бесконечной вереницей голых заснеженных деревьев.       В тишине вагона, под аккомпанемент перестука колёс проходит время. Тэхён пялится в окно, но замечает, что Чонгук неотрывно смотрит на него. Он старается не придавать этому значения, делая вид, что полностью поглощён зимним пейзажем.       — Что с тобой происходит в последнее время? — вдруг раздаётся голос Чонгука, нарушая затянувшееся молчание.       Тэхён вздрагивает и поднимает взгляд. Их глаза встречаются через отражение в стекле. Он быстро отводит глаза. Что ему сказать? «Из-за тебя»? Да он лучше умрёт, чем признается в этом.       — Со мной всё происходит не так, если ты не заметил, — начинает Тэхён, глядя на голые деревья, укутанные снегом. — Я устал. Хочу домой. Хочу свой телефон. Хочу спокойно выйти на улицу и не бояться быть убитым. Я много чего хочу, кроме всего… этого, — он резким жестом обводит вокруг себя роскошный, но душный вагон, этот символ чужой и опасной эпохи.       Ему правда хочется обратно. Иногда Тэхён всё ещё думает, что это какой-то кошмарный, затянувшийся сон, и он вот-вот проснётся. Но сон длится уже полтора месяца, и надежда медленно, но верно угасает.       Его мрачные мысли прерывает громкий раскатистый смех из другого конца вагона. Тэхён выпрямляется, бросает раздражённый взгляд на мужчину с сигарой, который что-то оживлённо обсуждает с соседом. Затем он возвращает внимание к Чонгуку, которому всё никак не надоест на него смотреть. Тэхён уже готов огрызнуться, потребовать, чтобы тот перестал на него пялиться, хотя бы потому, что это неловко и вызывает странные смешанные чувства.       Но Чонгук опережает его. Он опускает взгляд на свои руки, лежащие между колен, потом переводит его в окно, смотрит на мелькающие деревья.       Кажется, проходит целая вечность, прежде чем тихо, почти под шум колёс, Чонгук произносит:       — Обычно Вернер устраивает званые ужины, — услышанное имя обостряет внимание Тэхёна, вся его досада мгновенно улетучивается. — Там присутствуют важные, по его мнению, люди. И если такое произойдёт, то ты точно будешь в его списке.       — И как скоро может произойти этот ужин? — быстро спрашивает Тэхён.       Чонгук лишь мотает головой, не отводя взгляда от зимнего пейзажа.       — Не знаю. В прошлом году он праздновал Рождество, в этом — нет. Думаю, это происходит по желанию.       — Чёрт, — тихо ругается Тэхён.       И как ему быть? Неужели придётся снова прибегнуть к Элизе? И как далеко ему нужно будет зайти, чтобы получить нужное? Заполучить её тотальное внимание займёт слишком много времени. Он бы хотел избежать всяких телесных контактов с ней, но при этом суметь вернуться в своё время до начала февраля.       — Насколько я помню, в этом месяце у дочери Вернера день рождения, — вновь привлекает его внимание голос Чонгука, смотрящего на него. — Если она решит устроить праздник, то, полагаю, тебя она пригласит первым, — он делает паузу, будто решая, говорить дальше или нет. — Тогда ты можешь попытаться забраться в кабинет Вернера.       Тэхён хмурит брови.       — А почему в кабинет?       — А, по-твоему, где ему хранить сейф? — в своей обычной манере отвечает Чонгук. — Я однажды был там, поэтому знаю. Поищешь в нижних дверях шкафа.       Тэхён задумчиво щурится, в уме уже выстраивая возможный план.       — Значит, мне нужно найти его кабинет, — сам себе говорит Тэхён. — Ладно, придётся снова наведаться к Элизе.       Повисает тишина, которую заполняют лишь голоса других пассажиров и покачивание вагона. Тэхён переводит взгляд в окно. Чонгук какое-то время молча смотрит на него, а потом говорит:       — Я начерчу тебе план их дома.       Тэхён поворачивается к нему, на лице недоумение. Зачем ему план дома? А потом до него быстро доходит, как по щелчку.       Вагон плавно качается на рельсах. За спиной снова раздаётся грубоватый смех. Они смотрят друг на друга — связанные, каждый по-своему.       Тэхён, стараясь сохранить невозмутимость, лишь слегка пожимает плечами.       — Я только за, — и, будто желая отгородиться от собственных мыслей, поспешно добавляет: — Не придётся лишний раз с ней любезничать.       Слова звучат почти равнодушно, но внутри у Тэхёна поднимается волнение. Он отворачивается к окну, будто там есть спасение. Прекрасно понимает: сказал это не для себя, а для Чонгука. Чтобы тот… не подумал лишнего.       А что он мог подумать?       Эта мысль заставляет его нервно сглотнуть. Совсем не хочется признавать очевидное: Чонгук ревнует его к Элизе. Это так нелепо и абсурдно. И всё же… это есть. Как бы он ни гнал эту догадку прочь. И именно это знание делает присутствие рядом с Чонгуком ещё более невыносимым.       Тэхён замечает, что его пальцы сами начинают двигаться на колене, будто ищут опору в этом ритме. Он бросает осторожный взгляд в окно, точнее — в отражение. Силуэт Чонгука кажется чем-то незыблемым, почти мраморным.       Он снова сидит, склонившись над бумагами. Профиль строгий, изучающий, будто ничего вокруг и не существует. Слишком серьёзен, слишком сосредоточен, чтобы заметить, как на него смотрят. И Тэхён пользуется этим. Разрешает себе глядеть дольше, чем нужно. Разрешает себе думать.       «Почему он?» — эта мысль звучит тихо, как признание, которое нельзя произнести вслух.       Может, всё дело в том, что он спас ему жизнь? Возможно, Чонгук просто перепутал благодарность с чем-то другим? Да, именно так. Это должно быть именно так. Но сердце бьётся слишком неровно, слишком отчаянно, чтобы в это поверить.       Тэхён закрывает глаза, прижимая висок к холодному стеклу. Пытается спрятаться в этой прохладе, словно она способна унять ту непрошеную дрожь, что пробегает по телу каждый раз, когда он позволяет себе слишком долго думать о Чонгуке в последние дни.       Тэхён чувствует, как в груди нарастает глухое биение — не сердца, а страха. Но он гасит его, прячет глубже, туда, где никто не увидит. Ему нечего боятся, Тэхён себя знает. И это знание успокаивает. Почти. Ровно до того момента, пока в отражении стекла не мелькают глаза Чонгука. Этого хватает, чтобы у Тэхёна перехватило дыхание. Он старается не подать вида, пойманный так неожиданно. Просто продолжает смотреть, не смыкая глаз, в то время как Чонгук тоже глядит в ответ.       Тэхён не знает, сколько это длится — минуту или пять. Они молча измеряют друг друга взглядами, будто выясняя, у кого больше выдержки. Но Тэхён хорошо помнит, кто сдался первым в прошлый раз.       Всё ещё глядя на отражение мужчины, он нарушает тишину:       — Скажи-ка, командир, тебе нравится твоя роль в этой войне?       В отражении он видит, как брови Чонгука слегка сдвигаются, в глазах мелькает непонимание. Тэхён поясняет, всё так же не поворачивая головы, его тон сохраняет показную лёгкость:       — Ну, я о том, нравится ли тебе то, чем ты занимаешься?       Чонгук медленно опускает руку, в которой держит бумагу. Он уже смотрит не в окно, а прямо на Тэхёна, который упрямо не поворачивается к нему.       — Я никогда не делаю то, что мне не нравится, — отвечает без колебаний, но в нём нет ни гордости, ни энтузиазма. Это констатация факта.       В этом ответе — и подтверждение его положения, и намёк на внутренние границы, которые он для себя определил.       Тэхён понимающе мычит, постукивая указательным пальцем по холодному стеклу. За окном мелькают заснеженные поля, однообразные и безмолвные.       — Бывало ли такое, что тебе приходилось убивать евреев? — вопрос вырывается сам собой, резкий и неуместный. И, почувствовав, как он прозвучал — будто обвинение, Тэхён наконец переводит взгляд на Чонгука. — Не пойми неправильно, это просто интерес. Мне всё равно на них, это уже давно в прошлом.       Чонгук смотрит на него несколько секунд, его лицо непроницаемо.       — Я отдавал приказы. Самому убивать не приходилось, — его голос ровный. Затем в нём появляется едва уловимая, горькая нотка сарказма. — Ну, это ведь не меняет сути, да?       Тэхён, вспомнив слова Миллера о том, что тело, в котором он оказался, принадлежало еврею, парирует с внезапной дерзостью, вызванной странной уверенностью в своей неуязвимости рядом с этим человеком:       — Но меня ты не убил.       Чонгук медленно приподнимает бровь, поудобнее усаживаясь в кресле.       — И при чём тут ты?       — Ну как при чём? Я вообще-то тоже один из них, — выдаёт Тэхён с вызовом.       — Ты или твоя оболочка? — в голосе Чонгука не усмешка, а скорее уточнение. Он не играет, он напоминает о сути вещей, которые они оба знают.       Озорство Тэхёна тут же испаряется. Вопрос попадает в самую точку.       — Какая разница? Сейчас — это я.       — Большая, — коротко отрезает Чонгук, не отводя взгляда: — Для меня.       Этот добавленный штрих обезоруживает Тэхёна сильнее любого спора. Он отворачивается к окну. Непонятно, чего Тэхён хотел добиться — то ли развеять обстановку, то ли вывести Чонгука из равновесия. Не вышло.       — И нам нужно ехать так ещё восемь часов? — бросает он в пространство, не ожидая ответа.       Тэхён не взял с собой ничего, даже книги. Кто же знал, что путь займёт целую вечность. Он бросает взгляд на Чонгука. Тот достал из внутреннего кармана кителя небольшой потрёпанный блокнот и ручку, начиная в нём что-то писать. Концентрация на его лице абсолютная.       — Командир, — снова нарушает тишину Тэхён. Чонгук поднимает на него взгляд, рука замирает. — Расскажи мне что-нибудь о себе. Например, как ты стал тем, кто ты есть сейчас?       — Через труд и упорство. Как и все, — следует лаконичный ответ.       Тэхён выпрямляется, поворачиваясь к нему лицом.       — Ну не скажи. Многие свои должности получают через связи.       — Ты тоже? — парирует Чонгук.       Тэхён фыркает.       — Я не настолько важный человек, чтобы прибегать к связям. Я про высокое положение в обществе вообще.       — В моём окружении не было такого.       — Ну вот и расскажи что-нибудь про это своё окружение, — настаивает Тэхён, чувствуя, как скука заставляет его цепляться за любую возможность разговора.       Чонгук смотрит на него какое-то время, его взгляд становится изучающим, слишком пристальным, чтобы не смутить.       — Расскажи ты что-нибудь, — неожиданно просит он.       Тэхён прищуривается, оценивающе глядя на него. Несколько секунд в вагоне слышны фоновые голоса. Он колеблется, но затем на его губах появляется медленная, чуть дерзкая ухмылка. Почему бы и нет?       — О себе? — растягивает он слова, намеренно откидываясь на спинку кресла, принимая позу небрежной расслабленности. Его глаза прямо держат взгляд Чонгука.       — Да, — коротко кивает тот.       Тэхён закусывает губу, будто решая, и наконец выдыхает.       — Знаешь… — задумчиво тянет он, наслаждаясь паузой, плетя паутину из намёков, которую сейчас же и порвёт. Тэхён видит, как в глазах Чонгука загорается искра ожидания, и это его забавляет. — Нет, — резко обрывает он сам себя, и ухмылка становится шире, откровенно издевательской. — О себе рассказывать не стану. Я же говорил, что не доверяю тебе, командир.       Он наблюдает, как брови Чонгука медленно ползут вверх. На его лице на мгновение мелькает неподдельное удивление, будто тот действительно ожидал услышать откровение. Но уже через секунду Чонгук понимает игру. Его взгляд становится тяжёлым, оценивающим. Он не злится, нет. Скорее, принимает правила. Медленно, почти лениво жестикулирует рукой — короткий, разрезающий жест, который можно истолковать как «как знаешь» или «делай что хочешь».       И от этого жеста Тэхёну почему-то становится ещё смешнее. Но вместе с тем внутри будто что-то сжимается: этот человек действительно готов слушать. Даже если речь пойдёт о самой невероятной чепухе, которую он услышит в своей жизни.       — Ладно, слушай, — Тэхён облокачивается на подлокотник. — Раз уж ты так настаиваешь, расскажу кое-что. Только не вздумай потом смеяться.       Чонгук молча кивает, не отводя взгляда. На его лице нет ни скепсиса, ни недоверия — он уже знает, что рядом с ним сидит человек не из этого времени, и ожидать можно всего чего угодно.             — Представь, — начинает Тэхён, будто пробуя слова на вкус, — пройдут годы, и люди будут летать в небе не только на самолётах, но и на огромных пулях. Только не в другую страну, а на Луну.       Несмотря на своё удивление, Чонгук молчит, не перебивает.       — В каждом доме будут маленькие коробочки, — продолжает он, делая рукой жест, будто держит телефон. — С их помощью можно будет говорить хоть с Америкой, хоть с Японией. Без проводов. Более того — видеть лицо собеседника.       В уголке губ Чонгука мелькает тень усмешки.       — Это звучит как бред умалишённого.       — А ты попробуй поверить, — говорит Тэхён, прищуриваясь. — Если уж ты поверил в мою историю, чего бы не поверить и в это? — он делает паузу, чуть наклоняется вперёд, понижая голос: — И вот мой совет тебе, командир. Запомни. В будущем вложись в автомобили. Всё, что едет само, будет приносить деньги. Потом — нефть. Она станет золотом будущего. А ещё… в кино. Люди будут готовы платить целое состояние за то, чтобы смотреть истории, снятые на плёнку.       Чонгук молчит, но пальцы его чуть напрягаются на колене. Он всматривается в Тэхёна так, будто пытается представить себе эти картины будущего — и его в нём.       — Там должно быть… красиво, — наконец произносит он негромко.       Последнее слово Чонгука застревает в голове, и Тэхён ясно понимает: «красиво» сказано не о будущем. Оно о нём. Он почти машинально выдыхает, натягивает на лицо лёгкую ухмылку, чтобы скрыть внезапное волнение.       — Да, вполне, — лениво отвечает Тэхён, — но у каждого есть своё представление о красоте, командир.       — Какое оно у тебя? — голос Чонгука звучит всё тем же тоном, что сбивает с толку. Почти интимное любопытство.       Тэхён на мгновение задумывается, глядя в окно, где белые деревья сменяют друг друга, будто кадры в старом фильме.       — Моё представление о красоте… — он тянет, понимая, что у него нет на это вразумительного ответа. — Затрудняюсь сказать. Красота ведь заключается в каждой вещи, что нас окружает, — Тэхён отрывает взгляд от окна, обращаясь к Чонгуку: — Разве не так?       Между ними повисает пауза — слишком длинная, почти мучительная, с учётом того, что они смотрят друг на друга, не отводя взгляда. Шум в вагоне звучит ровнее и глуше, словно подчёркивая тишину, что затянулась и уже сама по себе начинает что-то значить.       И в этом громком безмолвии Чонгук произносит:       — Это, скорее, то, что не поддаётся взгляду, но отвести его становится почти невозможно.       Взгляд Чонгука в этот момент тяжёлый и спокойный одновременно — будто он говорит о чём-то далёком и недостижимом, но сам признаётся в том, что имеет в виду именно его. В глазах мужчины нет ни явной мягкости, ни привычной холодности — только сосредоточенность, словно он изучает каждую черту лица напротив, не позволяя себе моргнуть. Это не просто внимание, а взгляд человека, который уже сделал выбор, но вслух его не озвучивает.       Тэхён чувствует, как в горле пересыхает. Где-то внутри поднимается паника, но она странным образом переплетается со спокойствием. Он пытается спрятаться за ухмылкой, но губы не слушаются. В горле першит от напряжения, и Тэхён отвечает тише, чем собирался:       — Тогда тебе стоит почаще отводить глаза, командир. Иначе однажды забудешь, что смотришь не туда.       Слова звучат предостерегающе. Не как просьба, а проведение границы: не тот человек. Не то будущее. Не та реальность, где у них может быть что-то общее.       Чонгук не двигается, лицо остаётся непроницаемой маской, но глаза выдают, заставляя сердце Тэхёна пропускать удары. Он знает — тот понял его посыл.       Наконец уголок рта Чонгука дёргается в едва уловимом подобии усмешки, лишённой всякой радости.       — Возможно, ты прав, — голос звучит глухо, без интонации. Чонгук поднимается, поправляет свой китель, бросая на Тэхёна взгляд. — Что тебе заказать на обед?       — Что и себе, — быстро отвечает Тэхён, следя за движениями мужчины, который просто кивает и уходит в сторону выхода из вагона.       Это молчаливое принятие поражения и отступление оставляют Тэхёна в полной, оглушающей, тишине, с чувством странного горького осознания, которое почему-то совсем не радует.       Столик между ними накрыт просто, но всё выглядит как в какой-то странной сцене мирной жизни: пара тарелок, дымящиеся блюда. Металлическая ложка позвякивает о тарелки, и от этого звука поезд кажется ещё более тихим. Они едят почти молча, и только через некоторое время разговор снова оживает — лёгкий, будто между ними ничего тяжёлого и странного не было сказано раньше.       Тэхён шутит о том, что еда в поездах всегда на вкус как бумага, и Чонгук едва заметно улыбается, соглашаясь. Их диалог не напряжённый, даже обыденный: пара коротких фраз, какие-то замечания о дороге, о том, что поезд слегка трясёт. И в этой обычности есть что-то странное, почти утешительное.       Когда тарелки пустеют, Тэхён снова отворачивается к окну. Там — белые поля, бесконечные, тянущиеся за горизонт. Они сияют в слабом зимнем свете так, что глаза щурятся, но оторваться невозможно. Всё вокруг похоже на картину: ни следа людей, только голая земля под снегом и крошечные чёрные точки далёких деревьев.       Тэхён смотрит заворожённо, почти не дыша. Думает, что если бы не обстоятельства, если бы всё было иначе — он мог бы наслаждаться этой картиной без страха, без мысли о том, куда их повезёт время.       Вечереет. В вагоне становится теплее, лампы бросают мягкий жёлтый свет, и всё вокруг будто сужается до их мест. Тэхён сидит, немного наклонившись вперёд, и уже минут двадцать рассказывает о будущем. Его глаза горят, руки оживлённо двигаются, будто он объясняет что-то жизненно важное.       Чонгук слушает внимательно, иногда чуть наклоняя голову. На его лице нет привычной холодности — скорее, сосредоточенность, смешанная с осторожным любопытством.       — А там, где я живу,— продолжает Тэхён с неприкрытой ностальгией в голосе, — окна выходят на улицу, на которой всегда шумно. Утром можно выйти, взять кофе, пройтись мимо людей, которых ты никогда не видел и, скорее всего, никогда больше не встретишь. И в этом есть свобода. Понимаешь? Ты живёшь без страха, что кто-то за тобой следит или собирается убить. Ты просто… живёшь.       В его голосе дрожит искренность, и на секунду он замолкает, будто спохватившись, что слишком увлёкся. Но Чонгук не перебивает. Смотрит. И в этом взгляде — всё, что тот не решится сказать.       Часы приближаются к семи. За окном становится темно, лишь редкие огни мелькают сквозь стекло, подтверждая, что они приближаются к городу. Вскоре поезд замедляется, и шум рельсов меняется на тяжёлый скрип тормозов.       Берлин встречает их холодным воздухом и гулом вокзала. На перроне людно, но для них уже всё подготовлено. У выхода стоит машина, а рядом с ней — мужчина в строгом пальто, сдержанный, возрастом заметно старше самого Чонгука.       Тот, увидев их, сразу улыбается, обнимает Чонгука и, похлопывая по плечу, говорит:       — Я рад тебя видеть.       Он открывает дверь, слегка кивнув Тэхёну в знак приветствия. Его лицо остаётся спокойным, но во взгляде чувствуется что-то вроде уважения. Чонгук жестом приглашает Тэхёна садиться первым.       Машина мягко качается на поворотах, Тэхён смотрит в окно, где вместо полей теперь мелькают огни города, обрывками слыша бесконечные разговоры водителя.       Чонгук сидит рядом, слегка откинувшись назад, на губах играет чуть усталая, но счастливая улыбка. Он изредка отвечает мужчине, предпочитая просто кивать в знак согласия.       Тэхён периодически бросает на них взгляды исподтишка. В том, как Чонгук не задаёт лишних вопросов и как водитель увлечённо рассказывает ему события, есть намёк на давнее знакомство. Даже жесты слишком привычные — лёгкий кивок, короткое слово, будто между ними никогда не было формальностей.       — Чонгук, — вдруг произносит водитель, не отрывая взгляда от дороги, когда речь заходит о доме, — твоих родителей нет дома.       В салоне становится тихо. Тэхён отрывает взгляд от окна, прислушиваясь.       — Как нет? — голос у него ровный, без удивления. — Мы ведь договаривались о встрече.       — Они были вынуждены уехать, — отвечает мужчина спокойно. — Велели передать, что завтра ты можешь присоединиться к совету.       Несколько секунд Чонгук молчит. Его рука, лежащая на колене, чуть сжимается в кулак, но лицо не меняется. Это не просто досада. Это что-то большее — обида, разочарование, ощущение пренебрежения. Наконец Чонгук просто кивает.       — Ясно.       В скором времени редкие огни города сменяются темнотой, где единственным источником света является снег. Машина сворачивает на широкую дорогу, обсаженную деревьями, и останавливается у высокого, мрачноватого особняка, чей тёмный каменный фасад теряется в ночи. Лишь несколько окон на первом этаже светятся тусклым желтоватым светом.       Они выходят. Холодный воздух сразу бьёт в лицо, и Тэхён поёживается, засунув руки в карманы, бросая взгляд по тёмным стенам. Двери особняка открываются прежде, чем они успевают подойти ближе. На освещённом пороге появляется женщина. Она молода, одета в простое, но добротное тёмное платье, и её лицо озарено улыбкой, в которой есть и облегчение, и неподдельная радость.       — Добро пожаловать, господин Чон, — её голос звенит в холодном ночном воздухе. — Рада вас снова видеть.       Чонгук делает шаг вперёд, его строгое лицо смягчается, а на губах появляется ответная, чуть усталая, но искренняя улыбка.       — Спасибо, Марта, Как ты поживаешь?       — Всё по-прежнему, — отвечает она, пожимая плечами.       По её голосу слышно: это не жалоба, скорее привычка. Она смотрит на Чонгука с теплотой, будто встречает старого знакомого, которого давно не видела.       — Это успокаивает, — кивает он, в его тоне слышится нечто мягкое.       Тэхён наблюдает молча. Ему не нужно много времени, чтобы понять: их связывает прошлое. Слишком естественна эта лёгкая беседа, слишком тепло звучат короткие фразы.       Женщина отступает в сторону, пропуская их внутрь. В холле тепло, пахнет древесиной и вином, а в воздухе — лёгкий шлейф старого табака, будто стены сами впитали его за долгие годы. Пол устлан коврами, глухо смягчающими шаги.       Снимая с себя верхнюю одежду и отдавая в протянутую руку Чонгука, Тэхён машинально оглядывается. Высокие потолки, светлые стены, картины в тяжёлых рамах — всё говорит о достатке и давней истории семьи.       Взгляд женщины, скользнув по Тэхёну, задерживается на нём на секунду дольше, чем на Чонгуке. В её глазах — лёгкое замешательство, быстро сменяющееся профессиональной собранностью.       — Простите, мне не сообщили, что будут гости, — произносит она с искренней, лёгкой ноткой извинения в голосе. — Я сейчас же велю подготовить комнату.       Она уже делает лёгкий разворот, чтобы уйти, но Чонгук останавливает её.       — Не нужно. Вы уже не успеете как следует убраться и прогреть её.       Женщина замолкает, лишь чуть склонив голову в знак согласия.       — Будете ли вы ужинать?       Чонгук машинально поворачивается к Тэхёну.       — Ты что-нибудь будешь?       Тэхён быстро мотает головой, чувствуя себя неловко из-за внезапного внимания.       — Нет, спасибо.       Чонгук кивает Марте.       — Мы просто отдохнём с дороги.       — Конечно. Если что-то понадобится, вы знаете, где меня искать, — она удаляется по коридору, её шаги беззвучно гаснут в глубине дома.       — Пошли, — коротко бросает Чонгук, и они поднимаются по широкой лестнице, проходят через просторную, слабо освещённую гостиную, где тени от массивной мебели кажутся особенно громоздкими. Чонгук толкает дверь, пропуская Тэхёна вперёд.       Комната, в которую они попадают, заставляет его на мгновение замереть. Она огромна. В глаза сразу бросается панорамное окно, сейчас скрытое тяжёлыми портьерами, громадная широкая кровать, толстый узорчатый ковёр, поглощающий шаги, и массивное зеркало в резной раме у гардероба. Воздух пахнет древесиной, воском и лёгкой пылью.       Чонгук проводит его внутрь.       — Одежду можешь взять из гардероба, — он указывает на дверцу в стене. — Ванная комната там, — кивает на другую дверь. И, посмотрев на Тэхёна, добавляет: — Если захочешь есть — просто спустись вниз и скажи Марте.       Тэхён медленно обводит взглядом комнату, кивая, а потом не сдерживает любопытства:       — Это твоя комната?       Вопрос звучит как простая констатация, но, кажется, Чонгук понимает его иначе.       — Другие комнаты уже давно не обживали, поэтому…       — Я не об этом, — перебивает его Тэхён, и его собственный голос кажется ему чуть более высоким, чем обычно. Он бросает быстрый взгляд по огромному, почти зловещему в своём величии пространству. — Мне что, придётся спать здесь одному?       Чонгук замирает, его взгляд становится вопросительным.       — Я буду в гостиной.       Тэхён, будто в лёгкой панике, быстро возражает:       — Зачем? Спи здесь.       Он видит, как глаза Чонгука чуть расширяются от удивления, и торопится добавить, стараясь, чтобы это прозвучало как можно более естественно и несерьёзно:       — Не смотри на меня так. Ты же видел этот дом? Если я останусь здесь один, мне будут сниться кошмары до самого утра. Это же целый замок.       Чонгук какое-то время просто стоит, глядя на него. В его тёмных глазах — не отказ, а скорее, глубокий, безмолвный вопрос: «Неужели ты этого хочешь?»       Не сказать, что Тэхён этого хочет. Он не хочет. Будь они в доме размером вдесятеро меньше, он бы ни за что не предложил такого. Но сейчас, в этой комнате с четырёхметровыми стенами, где каждое движение отзывается эхом, а тени кажутся живыми, — да, он не хочет оставаться в одиночестве. И его, на удивление, мало волнует тот факт, что этот человек, испытывает к нему некие чувства. Выживание и базовый комфорт сейчас важнее.       — На этой кровати, — говорит Тэхён, указывая на ложе, больше похожее на поле для битвы, — мы поместимся, даже не заметив друг друга. Там можно будет спокойно разгуливать во сне.       Чонгук машинально бросает взгляд на кровать, потом снова на Тэхёна.       — Ладно, — соглашается он, в его голосе слышится лёгкая, почти неуловимая неуверенность. — Как хочешь, — и, развернувшись к двери, добавляет: — Я сейчас вернусь.       Тэхён остаётся один. Он медленно подходит к гардеробу, находит там сложенные свитеры и брюки из мягкой шерсти, понимая, почему Чонгук сказал ему не брать с собой вещей. Натягивая свитер, который оказывается на удивление уютным и пахнет чем-то чужим, но знакомым — древесиной и чем-то ещё, что Тэхён уже начал ассоциировать с Чонгуком, — он снова оглядывает комнату.       «Кто его родители, если они могут позволить себе такое?» — проносится в голове вопрос.       Он идёт в ванную, умывается, пытаясь смыть с себя усталость и остатки странного напряжения, затем быстро взбирается на огромную кровать. Она мягко прогибается под его весом. Тэхён закутывается в прохладный, но тяжёлый плед, под которым постепенно начинает согреваться, и прислушивается к покою огромного дома, ожидая, когда дверь откроется снова.       Тишина в комнате становится гулкой, почти физически ощутимой. Тэхён лежит, уставившись в стену, и думает о том, что сейчас бы как нельзя кстати оказался его телефон. Любой телефон. Чтобы уткнуться в экран, раствориться в бессмысленном скроллинге, в музыке, в чём угодно, лишь бы не оставаться наедине с этим огромным, давящим пространством и со своими мыслями. С ужасом он представляет, как люди раньше справлялись без гаджетов, а потом с иронией ловит себя на том, что, наверное, находили другие способы занять себя.       Но ему доступен только бесконечный внутренний монолог, который крутится вокруг одного: в этом отчуждённом холодном дворце может случиться всё, что угодно, и он здесь совершенно один.       Тэхён так погружён в свои мысли, что вздрагивает всем телом, когда дверь бесшумно открывается. Он резко поднимает голову на подушке. В проёме — силуэт Чонгука. Тот замирает на секунду, его взгляд скользит по Тэхёну, затем мужчина входит, прикрывая дверь.       Не говоря ни слова, Чонгук направляется к гардеробу. Он снимает китель, вешает его на спинку стула, затем — тёмный свитер. Жёлтый свет лампы выхватывает из полумрака мускулистые линии его спины, играющие под кожей при каждом движении. В зеркале, висящем напротив, Тэхён видит отражение — чёткий торс, сильные плечи. Он отводит глаза, чувствуя, как по шее разливается холод. Тэхён невольно думает, что это тело… могло бы достаться какой-нибудь женщине или девушке. Это было бы логично, понятно, «как у всех». И ни одна особа, уверен Тэхён, не отказала бы ему. Но по воле судьбы, или — что более вероятно — по собственному, необъяснимому, желанию, те, кто ему интересны, это парни.       «Интересно, он кого-нибудь вообще любил до этого?» — думает Тэхён.       И в этот самый момент через отражение в зеркале их взгляды встречаются. Чонгук смотрит прямо на него. Тэхён застигнут врасплох. Он резко отводит глаза, будто с такого расстояния Чонгук может разглядеть его мысли. Тэхён зажмуривается, чувствуя, как начинает стучать сердце где-то в горле.       «И какого чёрта вообще пялился на него? — а потом: — Ну и что от этого? Видел и других мужчин».       В комнате слышны лишь звуки движений Чонгука — шелест ткани, когда он натягивает одежду, топот босых ног. Потом шаги удаляются в сторону ванной. Тэхён лежит не двигаясь, слушая, как включается вода. Через несколько минут Чонгук возвращается. Выключает свет. Воздух колышется, когда он подходит к кровати. Тэхён чувствует, как матрас прогибается под его весом с другой стороны. Он лежит спиной к нему, стараясь дышать ровно, как спящий. Сердце, которое уже начинало успокаиваться, снова срывается в частый, тревожный ритм.       Тэхён не может понять, почему одно лишь знание о чувствах этого человека так всё меняет? Раньше он мог спокойно находиться с ним в одной комнате, спорить, даже принимать его помощь. А теперь каждая мелочь, каждое движение, каждый взгляд кажутся испепеляющими.       И что с того, что Тэхён нравится Чонгуку? Он многим нравился. В его жизни хватало людей, которые проявляли к нему интерес. Женщины. Всегда были женщины.       И тут в сознании снова щёлкает.       Чонгук — мужчина.       И Тэхён нравится ему. Как мужчина. Не как интересный объект из будущего. А именно так.       «Какого чёрта?» — мысль звучит в его голове, лишённая всякой логики, просто констатация абсурда ситуации.       Потом новая мысль обрушивается оглушительная и неумолимая, смывая все предыдущие. Она такая простая, такая базовая, что дико, как он умудрился не додуматься до этого раньше.       «Ведь, когда человеку кто-то нравится, кроме симпатии, он испытывает еще и… …сексуальное желание».       Щёки Тэхёна вспыхивают мгновенно. Дыхание перехватывает, а затем оно срывается на частый поверхностный ритм. Сердце колотится где-то в основании горла, громко, предательски громко в этой давящей тишине.       То есть, помимо простого «нравится», его ещё и… желают.       До этого Тэхён вообще об этом не думал. Не представлял. Оставался в безопасных, хоть и неприятных, рамках эмоциональной привязанности. А сейчас всё с жуткой кристальной ясностью обрушивается. И его собственное недавнее предложение — спать рядом на этой огромной кровати — кажется верхом идиотизма, абсурдным до невозможности.       — Тебе холодно?       Голос Чонгука раздаётся в тишине негромко, но Тэхён вздрагивает, будто от выстрела. Он замирает, стараясь не выдать внутренней бури.       — Нет, — выдыхает он быстро, почти резко.       — Уверен? Ты дрожишь.       — Мне не холодно, — уверяет Тэхён, сжимая кулаки под одеялом и изо всех сил стараясь, чтобы голос звучал ровно и спокойно.       А внутри него бушует ураган стыда и паники. От того, о чём он думает. От того, что его дрожь, вызванная диким осознанием, была истолкована как банальный озноб.       Чонгук больше ничего не говорит. Тишина снова сгущается. Тэхён сильнее зажмуривает глаза, до цветных кругов под веками. Он начинает считать в уме. Просто считать. Один, два, три… Сто три, сто четыре… Тэхён пытается загнать хаотичные мысли в узкие рамки цифр, создать хоть какой-то порядок из внутреннего хаоса.       Не знает, когда счёт сбивается. Не знает, когда ровное дыхание Чонгука с другой стороны кровати начинает сливаться с его собственным, выравниваясь. Не знает, когда напряжение медленно уступает место истощению. Он просто проваливается в сон, глубокий и без сновидений, как в тёмную, тёплую воду, спасаясь от реальности, которую его разум пока отказывается принять.       Тэхён просыпается с ощущением, что ещё не рассвело. Комната погружена в мрак, но когда он приподнимается на локте, понимает — это просто плотно задёрнутые шторы. Он трёт глаза, находит на стене часы. Больше десяти.       Чонгука рядом нет. Матрас с его стороны холодный, подушка нетронута. Будто его и не было вовсе. Тэхён даже не слышал, когда тот ушёл. И надеется, что Чонгук не смотрел на него, пока он спал? И тут же — резкое отторжение. Ну и что с того? Какая, в сущности, разница? Тэхён просит себя не думать о глупостях и решительно сбрасывает одеяло.       Быстро приведя себя в порядок и переодевшись в другую пару чужой, но удобной одежды, он выходит из комнаты. В доме стоит гробовая тишина, настолько звенящая, что слышно собственное дыхание. Тэхён спускается по лестнице, и его шаги гулко отдаются в пустоте.       Этот особняк будто хранит дыхание прошлых веков. Высокие сводчатые потолки с тонкой росписью, напоминающей о давно ушедшей эпохе, создают ощущение величия и вместе с тем — лёгкой тяжести времени. Огромные арочные окна впускают серый свет, который ложится на стены, словно размытые мазки старой картины.       Гостиная соединяется с другими помещениями плавными переходами и арками, отчего пространство кажется бесконечным. Каждая деталь — будь то изящные резные панели, узорчатые ковры или фарфоровые вазы — будто рассказывает свою историю. Мебель выглядит основательно: тяжёлые кресла, широкие диваны, низкие столики с книгами.       И среди всего этого Тэхён сразу замечает её главное украшение — рояль из тёмного отполированного до зеркального блеска дерева. Он подходит, проводит кончиками пальцев по прохладным клавишам, не нажимая. Инструмент выглядит старинным и дорогим, явно сделанным на заказ. Тэхён предполагает, что, скорее всего, рояль принадлежит матери Чонгука.       — Доброе утро, господин Ким. Что вы будете на завтрак?       Тэхён вздрагивает и резко оборачивается. В дверях стоит Марта с той же мягкой улыбкой.       — То, что у вас есть, я не привередлив, — быстро говорит он, немного сбитый с толку. Потом после паузы добавляет: — Можно просто Тэхён.       — Простите, но мне так удобнее, господин Ким, — вежливо, но непреклонно настаивает она.       Тэхён согласно кивает: «Как вам удобнее».       За завтраком — омлет, свежий хлеб, тонко нарезанный сыр и ветчина — женщина сообщает:       — Господин Чон уехал рано утром и велел вам передать, что постарается вернуться пораньше.       — Хорошо, спасибо, — Тэхён благодарит, и женщина удаляется, оставив его в одиночестве.       После еды он решает осмотреть поместье. Комнаты сменяют одна другую — просторные, заполненные дорогой, антикварной мебелью. Это не просто богатый дом. Это родовое гнездо, история, передававшаяся по наследству.       Назревает вопрос: «Кто же родители Чонгука, если они владеют таким?»       Нагулявшись, Тэхён возвращается в комнату Чонгука. За окном разворачивается гипнотизирующая картина — снег падает густыми хлопьями, медленно и величаво укутывая землю белым покрывалом. Тэхён не видел никогда ничего подобного. Он подходит к окну и стоит так, заворожённый.       Потом, движимый любопытством, начинает осторожно изучать комнату. Открывает дверцы шкафов, рассматривает книги на полках. В одном из шкафов, в глубине, его взгляд падает на старую железную коробку. Любопытство оказывается сильнее. Тэхён достаёт её и открывает.       Внутри — слои фотографий. В основном старые, давние. Солдаты на учениях, группа молодых людей в униформе, стоящих по стойке «смирно». Тэхён с интересом перебирает их, пока не натыкается на одну, на которой узнаёт Нану — на много лет моложе, но с той же доброй улыбкой. Рядом с ней — мальчик лет десяти. И по этим тёмным глазам Тэхён безошибочно узнаёт в нём Чонгука. Он невольно улыбается, глядя на это детское, ещё не очерствевшее лицо.       Есть и более поздние снимки. Вот Чонгук на вид лет двадцати пяти, стоящий в центре группы юношей, с видом лидера или наставника. Потом взору представляется статная женщина азиатской внешности, держа руках ребёнка, а рядом стоит мужчина со светлыми волосами и суровым, ледяным взглядом, совершенно отличающийся от своей семьи. Без сомнений, это Чонгук и его родители.       — Значит, внешность тебе досталось от матери, да, — улыбается Тэхён, всматриваясь в Чонгука.       Но следующая фотография заставляет его улыбку медленно сползти с лица.       Совсем молодой Чонгук, почти юноша, стоит, обняв за плечи какого-то парня. И в этом парне Тэхён с леденящим душу пониманием узнаёт Риттеля. Они стоят близко, их головы наклонены друг к другу, а на лицах — беззаботные, счастливые улыбки, говорящие о крепкой дружбе.       Тэхён не понимает. Сейчас они — ярые враги, готовые, кажется, уничтожить друг друга. Что же произошло? Он лихорадочно перебирает остальные фотографии в коробке, но других снимков с Риттелем не находит. Эта единственная фотография почему-то выбивает из-под ног всю почву, гасит весь утренний энтузиазм.       Ещё несколько секунд он стоит, вглядываясь в застывшие улыбки на пожелтевшей бумаге, а затем, почти с отвращением, бросает фотографию обратно в коробку, захлопывает её и ставит на место. Комната внезапно кажется ему не уютным убежищем, а новым полем загадок и потенциальных опасностей, корни которых уходят глубоко в прошлое.       День тянется медленно и тихо. Тэхён, устроившись в глубоком кресле, пытается читать книгу, взятую с полки, но мысли постоянно ускользают. Он ловит себя на том, что раз за разом смотрит на часы. Уже ближе к трём, когда свет за окном начинает сереть, предвещая ранние зимние сумерки, его слух улавливает отдалённый, но узнаваемый рокот мотора.       Он замирает, откладывая книгу, затем вскакивает и подбегает к окну. Внизу, на заснеженной подъездной аллее, останавливается знакомый тёмный автомобиль. Дверь открывается, и из неё выходит Чонгук. Он, как всегда, поправляет пальто одним чётким, отточенным движением и ровной, уверенной походкой направляется внутрь.       Тэхён неожиданно для себя чувствует, как по губам расползается улыбка. Это зрелище — его ровные движения — настолько знакомо и предсказуемо, что вызывает странное чувство облегчения. В этом чужом, угрожающем мире есть хоть один человек, который… у него здесь есть. Которому он небезразличен, пусть и сложным образом. И, кажется, готов его защищать. От этой мысли по спине пробегают мурашки. Тэхён глубоко вздыхает, отходит от окна и возвращается в кресло, делая вид, что всё так же погружён в чтение.       Через пару минут дверь в гостиную открывается. Тэхён поднимает взгляд от книги и сразу замечает — выражение лица Чонгука мрачное, губы сжаты. Встреча, очевидно, прошла не так, как он ожидал.       — Ты закончил? — спрашивает Тэхён, и в его голосе непроизвольно звучит надежда. Сидеть в этом громадном давящем доме ему больше не хочется.       — Да, уже всё, — коротко бросает Чонгук, заходя в комнату и направляясь к книжному шкафу. — Ты обедал?       — Я не хочу, — отвечает Тэхён, следя за тем, как тот перебирает корешки книг, явно что-то разыскивая.       — Тогда собирайся, мы уезжаем обратно, — говорит Чонгук, не глядя на него. Он находит то, что искал — небольшой, потрёпанный листок, засовывает его во внутренний карман и, уже поворачиваясь к выходу, добавляет: — Я буду внизу.       Тэхён быстро встаёт.       — Что, прямо сейчас?       Чонгук на секунду останавливается в дверях и оборачивается. Его взгляд твёрдый — решение принято.       — Да. Поторапливайся.       Дверь закрывается. Больше не задерживаясь, Тэхён быстро переодевается в свои вещи, и через десять минут они уже стоят в холле. Марта провожает их, её лицо сохраняет спокойное выражение, но виднеется грусть в глазах.       — Счастливого пути, господин Чон. Навещайте нас почаще.       Машина трогается, и мрачный фасад особняка медленно уплывает назад, скрываясь в снежной пелене. Тэхён смотрит в окно, чувствуя, как камень падает с души. Они покидают это место, и он не может сказать, что жалеет об этом.       Всю дорогу до вокзала Чонгук молчит. Он не отрывает глаз от заснеженных улиц Берлина, его брови сведены в глубокой озабоченной складке. Мужчина не обменивается даже и парой слов с водителем, и тот, встревоженный, то и дело бросает короткие беспокойные взгляды в зеркало заднего вида.       Наконец, незадолго до прибытия на вокзал, Чонгук нарушает молчание, отдавая тихую команду:       — Останови здесь.       Автомобиль плавно прижимается к обочине. Чонгук выходит, Тэхён — за ним. Затем мужчина оборачивается к водителю, который тоже вышел из машины. Он не пожимает ему руку, а обнимает его — коротко, но крепко, по-мужски, и похлопывает по плечу.       — Береги себя, Карл. И передай от меня привет семье.       — Обязательно, Чонгук. Счастливого пути, — отвечает мужчина, и в его глазах читается искренняя теплота.       Они стоят и смотрят, как машина скрывается в потоке. Потом Чонгук поворачивается к Тэхёну, его лицо всё так же серьёзно.       — Ты хочешь есть?       — А? — теряется Тэхён, непонимающе вскидывая на него взгляд.        — До нашего отъезда ещё есть время, — поясняет Чонгук, оглядываясь вокруг. Его взгляд останавливается на небольшом, уютно выглядящем кафе через дорогу.       Тэхён, следуя за чужим взором, кивает:       — Я бы поел что-нибудь.       — Идём, — коротко бросает Чонгук.       В кафе пахнет кофе и свежей выпечкой. Они садятся за маленький столик у окна. Чонгук заказывает чёрный кофе, Тэхён — какао и кусок яблочного штруделя.       Тэхён греет руки о тёплую чашку, потом поднимает глаза на Чонгука, который снова уставился в окно.       — Что-то произошло? — осторожно спрашивает он.       Чонгук переводит на него взгляд, в его глазах — немой вопрос.       — Ты всю дорогу был в раздумьях, — поясняет Тэхён.       — Ничего важного, — отмахивается Чонгук, но его выражение лица снова становится задумчивым, он крутит в руках чашку с кофе.       Тэхёном овладевает настойчивое желание понять, что за тень лежит на лице мужчины.       — Ты не смог встретиться с родителями? — предполагает он.       На этот раз Чонгук поворачивается к нему, смотрит молча и пристально несколько секунд.       — Нет, я встретился с ними.       Снова возникает тишина, которую Тэхён напрочь не переносит.       — А… кто твои родители? — не сдаётся он, пытаясь поговорить хоть о чём-то. — Мне просто интересно, какие люди могут позволить себе такое огромное поместье.       Ответ летит сухо и поверхностно:       — Ничего необычного. Отец — земледелец, мама — врач.       — Да? — удивляется Тэхён. — Я думал, они какие-то важные люди… Ну, то есть кто-то, кто замешан в политике.       Уголки губ Чонгука дёргаются в чём-то, напоминающем грустную улыбку.       — Если бы это было так, возможно, они оставили бы меня в покое.       Тэхён приподнимает брови. В его голове проносятся возможные причины, по которым родители могут «доставать» взрослого и состоявшегося сына. И он, почти не думая, выпаливает с игривой усмешкой:       — Что, они требуют от тебя наследника, командир?       Взгляд, которым Чонгук на него смотрит, мгновенно гасит всю игривость. Он тяжёлый, бездонный, полный чего-то невысказанного.       — Что, и правда требуют? — тише, уже серьёзно переспрашивает Тэхён.       Чонгук ничего не отвечает. Он просто продолжает смотреть на него долгим изучающим взглядом, от которого Тэхёну приходится самому отвести глаза. Он кладёт в рот кусок штруделя и запивает горячим какао, чтобы заполнить неловкую паузу. Жуя, он бормочет, глядя в свою тарелку:       — Ну, если они прям не отстают… почему бы тебе и правда не завести семью? На твоём месте я бы так и сделал.       Он говорит это, не глядя на Чонгука, и чувствует, что сказанное вызывает в нём самом странное неприятное чувство, похожее на резь под ложечкой.       Ответ приходит немедленно, холодный и отточенный, как лезвие:       — Хорошо, что ты не на моём месте. Иначе кто бы оказался на твоём?       Тэхён резко поднимает голову. Его глаза сталкиваются с пристальным взглядом Чонгука. От этих слов по коже бегут мурашки. Он прекрасно понимает скрытый посыл.       — Кто-то да оказался бы, — парирует Тэхён в том же тоне, не отводя глаз.       Они сидят друг напротив друга, и тишина между ними снова начинает наливаться напряжением.       В этот момент в стекло окна раздаётся резкий стук. Тэхён вздрагивает и смотрит первым. За ним поворачивает голову Чонгук. За стеклом, припорошенный снежной крупой, стоит молодой парень в военной форме. Увидев, что привлёк их внимание, он расплывается в яркой, сияющей улыбке и жестом спрашивает, можно ли присоединиться. Чонгук, после секундной паузы, коротко кивает.       Парень буквально влетает в кафе, сметая с плеч снег. Тэхён наблюдает за ним: он молод, полон энергии, и от него так и прёт радостью от встречи. Тэхён переводит взгляд на Чонгука и видит, как и на его лице тает холодная маска, сменяясь лёгкой, почти незаметной, улыбкой. Прежняя напряжённость испаряется в мгновение ока. Тэхён тихо хмыкает и поднимает взгляд на подошедшего парня.       — Господин Чон! — тот щёлкает каблуками, отдавая честь, а затем, расслабившись, широко улыбается и тянется обнять вставшего Чонгука. — Как я рад вас видеть, вы даже не представляете!       Чонгук отвечает на объятия коротким, но твёрдым похлопыванием по спине.       — Уже представляю, — говорит он и жестом приглашает парня присоединиться к их столу.       Тот хватает стул из-за соседнего стола и пристраивается поближе к Чонгуку, и только тогда его взгляд падает на Тэхёна, в нём проскальзывает лёгкое любопытство. Чонгук представляет их:       — Это Ким Тэхён.       Парень тут же протягивает руку через стол.       — Ханс. Очень приятно.       — Рад встрече, — бормочет Тэхён, пожимая его ладонь и изображая подобие улыбки.        Почему-то компания этого сияющего парня, который буквально ловит каждый взгляд Чонгука, не вызывает у него никакой радости.       — Вы давно приехали? Надолго останетесь? — сыплет вопросами Ханс, обращаясь к Чонгуку.       — У нас скоро поезд, — просто отвечает тот.       Ханс тут же переводит взгляд на Тэхёна, но улыбка не сходит с его лица.       — Вы давно не заглядывали в тот ресторан. Мне сказали, вы уехали во Францию.       — Частично, — уклончиво отвечает Чонгук. По его сдержанному поведению не скажешь, что он не рад встрече, но и особой теплоты тот не проявляет.       — Я тоже хочу после войны переехать туда. Надеюсь, будем видеться! — восклицает Ханс.       От его сияющего лица у Тэхёна уже начинают болеть глаза. Как может человек, который тебе ничего плохого не сделал, раздражать одним только своим присутствием? Он наблюдает за этой сценой и не может понять, что его беспокоит больше: неподдельное, почти восторженное, обожание этого парня, исходящее от него к Чонгуку, или же сам Чонгук, который смотрит на Ханса с той самой мягкостью, которую Тэхён видел лишь краем глаза.       Он резко ставит свою чашку на блюдце, она издаёт громкий, почти хрустальный звон. Чонгук переводит на него взгляд. Ханс же, кажется, ничего не замечает. В этот момент парень видит в окне группу солдат и стремительно поднимается.       — Мне уже пора. Надеюсь, мы скоро встретимся, господин Чон! Я не прощаюсь!       И Ханс пулей вылетает из кафе, присоединяясь к товарищам на улице.       Тэхён смотрит в окно, провожая его глазами, и снова тихо хмыкает. В этот момент Чонгук слегка касается его ладони, лежащей на столе. Тэхён вздрагивает и опускает взгляд на чужие пальцы.       — Ты привлекаешь внимание, — спокойно говорит Чонгук.       Тэхён только сейчас понимает, что всё это время нервно стучал ложкой о край чашки, создавая раздражающий шум.       — Извини, — бормочет он, убирая ложку и поднося к губам остывшее какао. Он чувствует на себе тяжёлый взгляд Чонгука.       И вдруг, совершенно неожиданно, Чонгук говорит:       — Мы с отцом Ханса — давние друзья.       Тэхён поднимает на него взгляд. Непонятно, зачем тот это сказал, словно оправдывается или объясняет. Тэхён лишь пожимает плечами, делая вид, что это его не волнует.       — Понятно.       Ещё бы ему думать, что это как-то интересует Тэхёна. Хотя интересовало. И сейчас интересует ещё больше, потому что дико хочется спросить: «А кто этот друг, на чьего сына ты смотришь с такой теплотой?»       Чонгук больше ничего не добавляет. Он сидит, уткнувшись взглядом в окно, и, когда Тэхён заканчивает пить свой напиток, коротко бросает:       — Пошли. Нам пора.       Тэхён лишь кивает, натягивает пальто потуже, и они выходят на холодную улицу, направляясь к вокзалу, до которого всего пять минут ходьбы. Их поезд отбывает через полчаса, и впереди — долгие ночные часы пути, наполненные тяжёлыми невысказанными думами.