Für dich, für immer

Откуда мне было знать, что платой за любовь к тебе будет невозможность когда-нибудь полюбить ещё.

🩸

      Тэхён лежит, укутавшись в одеяло, с самого утра пустым взглядом уставившись в стену. Мысли о вчерашнем дне крутятся в голове навязчивой, болезненной каруселью.       Он не чувствует ни капли радости от мысли, что сможет вернуться домой. Вместо этого в груди — тяжёлый, холодный камень. Ощущение, будто готовится совершить предательство.       Тэхён спускается вниз почти в обед. Нана, помешивая что-то в кастрюле, оборачивается к нему. Её зоркие глаза сразу же отмечают бледность и отёчность его лица.       — Приложи к лицу полотенце, смоченное в холодной воде, — мягко говорит женщина, не задавая вопросов. Её взгляд говорит сам за себя: она всё понимает. Понимает больше, чем он может предположить.       — Хорошо, — хрипло отвечает Тэхён, и это единственное слово, которое тот может выжать из себя.       Тэхён замечает отсутствие Чонгука. «Уехал рано», — сообщает Нана, и это простое предложение лишь усиливает беспокойство, заставляя сердце сжиматься от тревоги. Он уехал, оставив его с этим решением, с этой ношей.       Днём Тэхён сидит в библиотеке. Книга лежит перед ним раскрытой, но его взгляд пуст и устремлён далеко за окно, где скудный зимний свет борется с серостью дня. Он не замечает, как проходит время.       В дверях появляется Нана. В её руках — небольшая деревянная шкатулка с инкрустацией. Она подходит к столу и ставит её перед ним.       — Чонгук сказал, что тебе нужна помощь с подарком, — тихо говорит Нана, открывая крышку.       Внутри на бархатной подкладке лежат изящные вещицы.       — Выбери то, что тебе нравится, они все новые, — женщина пододвигает к нему шкатулку, крышка мягко скользит в сторону.       Тэхён смотрит на украшения с неподвижным, почти пустым лицом. Мелкие кольца, тонкие браслеты, подвески на цепочках — всё это кажется ему чужим и ненужным. Как будто вещи предназначены для какой-то другой жизни, не имеющей к нему отношения. У него нет ни радости, ни желания выбирать. Ни дарить. Ни тем более уходить.       Пальцы Наны ложатся на край шкатулки. Она чуть наклоняется, её движения осторожные, словно та не хочет спугнуть его молчание.       — Давай я дам тебе совет, — тихо говорит женщина и едва заметным жестом указывает на одну из вещиц. — Подари ей это.       Она достаёт брошь. Изделие выполнено в виде изящной ветви сакуры с несколькими соцветиями. Каждый крошечный лепесток выточен из розового кварца, а в центре цветков горят мелкие гранаты, напоминающие капли застывшей крови. Это одновременно красиво и горько — цветок, символизирующий быстротечность жизни и её хрупкую красоту.       Тэхён задерживает взгляд на броши. В груди всё ещё пусто. Он поднимает взгляд на доброе, исчерченное морщинами лицо Наны. К горлу подкатывает комок. Это женщина, которая стала для него местом тепла и спокойствия в этом чужом и жестоком мире. Которая кормила его, заботилась о нём, смотрела на него с материнской нежностью. Он испытывает к ней острую, щемящую благодарность.       Тэхён молча кивает, и это согласие похоже скорее на смирение, чем на выбор.       — Спасибо, — говорит он, чувствуя что голос дрогнул.       Нана смотрит на него с бездонной мягкостью.       — Пусть твой дальнейший путь будет счастливым, дитя моё, — увидев замешательство на лице Тэхёна, она уточняет, кладя свою тёплую руку ему на ладонь. — Я узнала, что ты уезжаешь.       Его безрадостная улыбка больше похожа на гримасу боли. Тэхён опускает взгляд на брошь, лежащую на столе между ними, этот хрупкий символ чего-то прекрасного, что он должен оставить позади.       — Кажется, и правда уезжаю, — тихо признаётся.       Нана смотрит на него долгим, проницательным взглядом. Затем она медленно поднимает руку и кладёт её ему на грудь, прямо над сердцем. Её ладонь, тёплая и удивительно тяжёлая, будто вбирает в себя всю его боль.       — Мир, в котором мы живём, слишком часто требует от нас слушать только долг или разум, — говорит тихо, её слова падают прямо в душу, словно зёрна мудрости, взращённые годами страданий. — Но в самый тёмный час, дитя моё, единственный компас, который не обманет, — это твоё собственное сердце. Не бойся услышать, что оно шепчет тебе, даже если этот шёпот идёт вразрез со всем, что тебя окружает. Иди туда, где оно обретёт покой.       Она слегка сжимает пальцы, как бы благословляя его, убирает руку и, не говоря больше ни слова, взяв шкатулку, разворачивается и выходит из библиотеки.       А Тэхён остаётся сидеть. Опустошённый. Разбитый. Слова Наны эхом отдаются в его душе, раскачиваясь маятником между долгом и желанием. Он сидит неподвижно, глядя на брошь, и чувствует, как тишина библиотеки смыкается над ним. Чувствует себя не беглецом, обретающим свободу, а предателем, готовым совершить самое большое предательство в своей жизни — против собственного, внезапно прозревшего сердца. И от этой мысли пустота внутри него растёт, заполняя всё, пока не начинает казаться, что он вмещает в себя всю боль этого мира.              День тянется, бесцветный и безвоздушный. Тэхён — призрак, блуждающий по дому. Он переходит из библиотеки в гостиную, из гостиной в свою комнату, но нигде не находит покоя.       Мысли — его единственные спутники. Они кружатся в голове бесконечно, мучительно. Ужин. План. Дом. Чонгук. Всегда Чонгук. Каждое воспоминание о нём — это удар по и без того разбитому внутреннему миру.       За окном серый бесснежный день, такой же безрадостный, как и его настроение. Тэхён пытается представить себе своё настоящее, лица родителей, улыбку сестры, знакомую комнату, но образы расплываются, не вызывая, к его ужасу, ни радости, ни тоски. Есть только тягостное, давящее чувство неизбежности.       Он не ест. Нана ставит перед ним тарелку с супом, он делает несколько движений ложкой, лишь для видимости, и отодвигает её. Еда стоит в горле комом. Время течёт неестественно — то растягиваясь в бесконечную муку, то внезапно проваливаясь, и вот уже тени за окном становятся длиннее, а в доме зажигают свет.       Приближается шесть. Сердце начинает биться чаще, но не от предвкушения, а от страха. От необходимости сделать последний шаг.       С улицы слышится звук подъезжающей машины. Тэхён замирает, сердце заходится в бешеном ритме. Он слышит шаги, щелчок открывающейся двери.       Входит Хельмут. Он снимает фуражку, его лицо привычно и бесстрастно.       — Господин Чон просил передать, — обращается тот к Тэхёну, — что присоединится к вечеру позже. У него срочные дела в штабе. Он настоятельно просил вас не задерживаться и отправиться к Вернерам в назначенное время.       Тэхён чувствует, как разочарование стекает по телу. Весь день, всё его мучительное ожидание, вся отчаянная надежда увидеть Чонгука — разбиваются об эти несколько вежливых, безличных фраз.       «Позже».       Тэхён безрадостно усмехается. Неужели это всё? Чонгук решил так — избегая последней встречи, просто отпустить его? Тихо. Без слов. Без последнего «прощай».       Холодная, тошнотворная пустота разливается по венам, сменяя собой тревогу и страх. Он кивает Хельмуту, не издав ни звука. Его пальцы сами сжимаются в кулак. Тэхён поднимается наверх. Все движения — автоматические, лишённые всякого смысла.       Проходя мимо двери в комнату Чонгука, он останавливается. Смотрит пару секунд, а потом, не думая, протягивает руку и, толкнув тяжёлое полотно дуба, заходит, быстро захлопывая её за спиной, словно боясь, что его сейчас схватят. Будто это не он некоторое время назад разгуливал здесь в роли хозяина.       Комната всё та же — строгая, почти аскетичная, но с налётом неуловимой роскоши. Большая кровать с тёмным деревянным изголовьем, застеленная идеально ровно. У стены трюмо. Массивный гардероб. В воздухе витает слабый, но устойчивый шлейф чего-то остро-пряного, что навсегда ассоциируется у Тэхёна с Чонгуком. Ничего лишнего.       Сделав несколько шагов вглубь, Тэхён начинает вглядываться в детали, на которые раньше не обращал внимания, понимая, что видит их в последний раз.       Он подходит к трюмо, его взгляд задерживается на тяжёлом флаконе строгих очертаний. Тёмное стекло будто хранит в себе нечто серьёзное, основательное. Тэхён берёт его в руки, открывает крышку и осторожно вдыхает.       Это не лёгкий и не игривый аромат. Он строгий, жёсткий, мужской, словно созданный для того, кто привык держать всё под контролем. В нём нет места случайности, только уверенность и сила.       Тэхён задерживает дыхание, а потом медленно выдыхает, чувствуя, как сердце отзывается на эту смесь напряжением и теплом. Перед его мысленным взглядом возникает мужчина — в форме, с тяжёлым взглядом, строгим до боли. И Тэхён понимает: этот запах будто создан для него. Для командира.       Но не для Чонгука. Он пахнет по-другому. До одури по-родному.       Тэхён возвращает флакон на место, и в уголках его губ появляется тень улыбки.       — Слишком похоже на тебя, — шепчет едва слышно.       Он вспоминает, как сидел на этом самом полу, перевязывая Чонгуку рану. Тот восседал на табурете перед зеркалом, мышцы были напряжены, а взгляд прикован не к своей ране, а к его пальцам, обрабатывающим рану. И только сейчас Тэхён понимает: это был не взгляд брезгливости или контроля. Это было… любование. Тихое, сокровенное, почти болезненное.       Потом другая картина: Чонгук стоит у гардероба, его спина обнажена, лопатки напряжены под кожей. Он оборачивается через плечо, и взгляд мужчины — тяжёлый, испепеляющий — на мгновение встречается со взглядом Тэхёна. От того воспоминания по коже бегут мурашки.       Он подходит к гардеробу и, почти не осознавая своих действий, открывает дверцу. Внутри висят безупречно прямые мундиры и гражданские костюмы. Его рука сама тянется к тёмно-синему шерстяному пальто. Тэхён снимает его с вешалки, прижимает к лицу и глубоко, с наслаждением отчаяния, вдыхает.       Запах обволакивает его, проникает в лёгкие, в мозг.       Это она. Концентрированная, чистая сущность Чонгука. Древесина, дым, кожа и что-то неуловимо живое, тёплое. Тэхён закрывает глаза, впитывая, наслаждаясь, разбиваясь на тысячи осколков. Вот оно.       — Боже, как же ты до дрожи хорошо пахнешь.       Когда это успело случиться? Когда Тэхён так по-идиотски, по-безнадёжному вляпался? К тому же в мужчину. Разве такое возможно? Или это вовсе и не симпатия, а какое-то наваждение, порождённое замкнутым пространством, страхом и тем, что он видел за эти месяцы почти только Чонгука?       В памяти всплывает лекция его университетского преподавателя философии, суховатого мужчины с пронзительным взглядом:       «Человеческая привязанность — гибкая и часто иррациональная субстанция. Помести двух людей в условия изоляции, страха и взаимозависимости, и мозг, отчаянно ищущий точку опоры, может спроецировать чувство безопасности и комфорта на единственно доступный объект, трансформируя его во влечение. Это механизм выживания, не более».       От этих холодных, безжалостных слов по телу пробегают ледяные мурашки. И тут, как назло, перед внутренним взором возникает другое воспоминание, резкое и отвратительное: голый Хельмут, стоящий в этой самой комнате.       Тэхён резко бросает взгляд на кровать, и картина сама оживает в его воображении с пугающей чёткостью. С брезгливостью, будто обжёгшись, он вешает одежду обратно в шкаф, захлопывает дверцу и почти выбегает из комнаты, стараясь не оглядываться.       Сейчас не время для этой грусти, для этой душевной мешанины. У него была цель с самого начала. Вернуться домой. В свой мир. В нормальную, правильную жизнь.       Быстрыми, решительными движениями он заходит в свою комнату, срывает с себя одежду и натягивает тот самый серый костюм, приготовленный для ужина. Тэхён не смотрится в зеркало. Он хватает со стола маленькую шкатулку с брошью для Элизы и, не оглядываясь на призраков, населяющих этот дом, твёрдым шагом спускается вниз.       Нана выходит из гостиной. В руках у неё шерстяной платок, который она бережно поправляет, как будто этот простой жест может отсрочить прощание.       — Уже уходишь? — спрашивает она, и голос звучит чуть глуше, чем обычно.       Тэхён кивает. Его пальцы крепко сжимают шкатулку, а внутри всё будто сводит тугой нитью.       Она подходит ближе, осторожно поправляет ворот его пиджака, как мать, собирающая сына в дорогу.       — Счастливого пути, мальчик мой, — говорит она тихо. — И пусть всё, что ждёт тебя впереди, будет добрее, чем то, что ты оставляешь позади.       Он молчит, лишь смотрит на неё — на усталые глаза, на мягкие морщинки у губ, на тепло, исходящее от этой женщины, словно от очага. Потом делает шаг вперёд и обнимает её. Крепко. С непривычной силой, будто прощается не просто с человеком, а с последним лучом покоя.       — Помни мои слова, Тэхён, — тихо говорит она ему в плечо, обнимая в ответ. — Что бы ни случилось — слушай своё сердце. Оно всегда знает правду, даже если причиняет боль.       — Спасибо… — только и произносит он, отступая.       Нана улыбается — мягко, с грустью.       Снег мерцает блестящими всполохами, воздух хрустит от холода. И прежде чем сесть в машину, Тэхён бросает последний взгляд на женщину, стоящую в дверях, всё ещё с улыбкой и нежностью в глазах.       Её слова, словно тихий шёпот, продолжают звучать у него в груди всю дорогу, вытесняя остальное: «Слушай своё сердце»…       Дом Вернера тонет в мягком свете люстр. Воздух — тёплый, сладковатый от вина. Вокруг — разговоры, смех, тосты. Музыка льётся приглушённо, как фон к чужой жизни.       На длинном столе сверкают серебряные приборы, хрусталь, тонкий фарфор. Несколько слуг беззвучно двигаются, наполняя бокалы. В центре — запечённая утка с яблоками, картофель в сливочном соусе, тёмный хлеб. Всё выглядит изысканно, почти неприлично щедро на фоне войны.       Гости уже собрались: мужчины в строгих мундирах, женщины в шёлковых платьях и с чуть утомлёнными улыбками. Воздух пропитан ароматом жареного мяса, табака и дорогого парфюма.       Тэхён стоит рядом с Вернером. Тот, оживлённый вином и вниманием, громко рассказывает о своём новом проекте — о формуле, что «изменит представление о медицине». Слова звучат туманно, но в них слышится фанатичная гордость.       — Мы стоим на пороге великого будущего, — говорит Вернер, глядя куда-то поверх. — Германия возродится, наука очистит человечество от слабости.       Кто-то одобрительно кивает. Кто-то поднимает бокал. Тэхён молчит. Он слушает, но его взгляд невольно скользит по лицам — безмятежным, самодовольным, далёким от фронта. В каждом из них — уверенность в правоте, в том, что они творят историю.       Уже прошло полчаса с его прихода. Элизу он видел лишь мельком, стоящей в оживлённом кругу дам, сияющую и окружённую вниманием. Поэтому, когда Тэхён улавливает её целенаправленный взгляд через зал, то, извинившись перед собеседниками, отходит и направляется к ней.       Девушка покорно ждёт его с лёгкой улыбкой на губах. В её глазах — тот особый блеск, который она хранит только для него.       — Извини, так и не смог к тебе подойти, — говорит он, улыбаясь.       — Отец не может перестать восхищаться своим проектом, — откликается Элиза, голос её звучит мелодично, с нотками смеха.       — Это точно, — Тэхен достаёт из кармана шкатулку, протягивая ей. — Это тебе.       Глаза девушки загораются любопытством. Она берёт её, их пальцы на мгновение соприкасаются при открытии крышки. Дыхание Элизы замирает. Внутри на тёмном бархате лежит та самая брошь.       — Она напомнила мне тебя, — тихо говорит Тэхён, вкладывая в своё враньё всю искренность. — Хрупкую, но сияющую изнутри.       Элиза касается кончиками пальцев холодного камня, а затем поднимает на Тэхёна глаза, полные неподдельного восхищения.       — Она прекрасна, — выдыхает девушка, глядя прямо ему в глаза.       Тэхён улыбается одними уголками губ, стараясь, чтобы улыбка дошла до глаз, но чувствует, как она ложится на его лицо мёртвой маской. И в этот момент Элиза, чуть подтянувшись на цыпочках, касается щеки Тэхёна. Её прикосновение лёгкое, почти невесомое, но оно задерживается на секунду дольше, чем того требуют приличия. По лицу девушки видно, что это простое касание вызывает в ней целую бурю счастливой эйфории.       А сердце Тэхёна в ответ не замирает от нежности, а резко и болезненно дёргается. Не от чувств или трепета. От внезапной дикой мысли: «А что, если Чонгук здесь?»       Он инстинктивно отводит глаза от сияющего лица Элизы и бросает быстрый сканирующий взгляд по залу, по тёмным углам, по дверным проёмам. Тэхён ищет в толпе знакомую стойку, прямой стан, тяжёлый взгляд.       Но его просто нет.       Нигде.       Чонгук не приехал.       Это осознание обрушивается на него с новой силой, вызывая вовсе не облегчение, а острое чувство брошенности. Он остался здесь один, на этой чужой ярмарке тщеславия, со своей болью и своим бегством.       Элиза, заметив его беспокойный взгляд, тоже смотрит в ту же сторону, а затем возвращает внимание к нему, её брови слегка сдвигаются.       — Всё хорошо? — тихо спрашивает она. — Сегодня ты выглядишь… обеспокоенным.       Тэхён заставляет себя снова улыбнуться, натягивая на лицо привычную маску.       — Да, — говорит он, голос звучит чуть хрипло. — Просто задумался.       Тэхён смотрит на неё — на эту юную, прекрасную девушку, которая видит в нём какую-то романтическую загадку, не подозревая, что он — призрак из другого времени, использующий её сердце, чтобы исчезнуть с этого горизонта навсегда. И ему вдруг жаль её. Жаль той маленькой иллюзии, которую сам вложил в неё.       Он делает ещё один шаг ближе, чтобы его слова не услышали посторонние, и говорит тихо, но очень внятно, глядя ей прямо в глаза:       — Элиза, пусть мир вокруг тебя сияет, как и этот вечер. У тебя прекрасное сердце. Сохрани его таким же чистым, какое оно есть сейчас. Не позволяй никому заставить его померкнуть.       Тэхён произносит это с такой пронзительной, прощальной нежностью, что глаза Элизы наполняются не только восхищением, но и лёгким, трогательным недоумением. Она чувствует глубину этих слов, но не может понять их истинного, горького смысла.       — Спасибо, — шепчет девушка.       Тэхён кивает. Его улыбка — короткая, тёплая, почти живая.       Он снова бросает взгляд на зал, будто ища точку опоры в этом море чужих лиц. Медленно проводит глазами по толпе, скользя по сверкающим платьям и тёмным костюмам, и вдруг его взгляд натыкается на него.       Тэхён замирает. Воздух застревает в его лёгких, а в груди что-то резко сжимается и начинает биться, выдавая неправильный, сумасшедший ритм. Чонгук разговаривает с каким-то седовласым мужчиной, одна рука небрежно засунута в карман брюк, другой он держит бокал, время от времени слегка поводя им, что-то объясняя. Поза у него непринуждённая, почти лёгкая. И Чонгук выглядит… иначе. На нём не форма, а бежевый костюм, который мягко лежит на его плечах, делая моложе и в то же время опаснее. Он кажется частью этого мира, но при этом отделён от него невидимой стеной.       И вот, в середине фразы, Чонгук поворачивает голову и бросает взгляд через всё пространство зала. Прямо на Тэхёна. Точный, целенаправленный, будто он всё это время знал, где тот стоит. Будто наблюдал за ним всё это время.       Их взгляды сталкиваются. Чонгук на мгновение замолкает, его слова застывают на губах. Он не отводит глаз, продолжая смотреть на Тэхёна, и что-то тихо говорит своему собеседнику, не прерывая этого зрительного контакта. И только когда седовласый мужчина, привлекая его внимание, начинает что-то отвечать, Чонгук наконец отворачивается.       Тэхён резко выдыхает, словно его только что отпустили. Он чувствует, как по спине бегут мурашки. Замечает, как Элиза поворачивает к нему голову, как её взгляд скользит между ним и тем местом, где стоит Чонгук. И в этот момент он видит, как Чонгук, положив руку на плечо мужчины, коротко что-то говорит, прерывая того, и, снова посмотрев на Тэхёна, уверенно начинает идти в его сторону.       Тэхён заставляет себя посмотреть на Элизу, натянуто улыбается одними уголками губ и, быстро извинившись, бормочет что-то о необходимости отойти. Он разворачивается и уходит, теряясь в толпе, но не с той стороны, откуда идёт Чонгук, а в обход, чтобы встретить его у края, в относительном уединении.       Когда Тэхён подходит, Чонгук уже ждёт, его взгляд нечитаемый.       — Ты опоздал, командир, — сразу же, тихо и с вызовом, бросает ему Тэхён.       Чонгук почти незаметно хмурит брови. Слово «командир», прозвучавшее из уст Тэхёна, явно режет ему слух. То ли ему правда не нравится, как оно звучит, то ли он отвык за то время, пока Тэхён перестал его так называть.       — У меня были дела, — парирует он, отставляя в сторону свой бокал и засовывая руки в карманы брюк. Его поза вновь становится закрытой, защищающейся.       — Хорошо хоть они не продлились до утра, — саркастично бросает Тэхён, беспокойно поглядывая по сторонам, лишь бы не встречаться с ним глазами.       Но Чонгук не сводит с него взгляда. Он смотрит пристально, неотрывно. И продолжает смотреть, пока Тэхён наконец не сдаётся и не поднимает на него глаза. Этот немой тяжёлый взгляд заставляет его сглотнуть сухой, колючий ком в горле.       — Что-то случилось? — вдруг спрашивает Чонгук, и в его голосе слышатся неподдельное, искреннее недоумение и тревога.       От этого простого вопроса у Тэхёна всё внутри дёргается и сжимается.       «Почему этот человек такой?» — в отчаянии думает Тэхён.       Чонгук совершенно не пытается сделать вид или притвориться. Все его чувства — гнев, забота, нежность, волнение, раздражение — как на ладони, прямо на его лице, в его глазах.       — Нет, — пожимает Тэхён плечами, делая вид, что это его не касается. — Что могло случиться?       Чонгук не отвечает. Он просто смотрит. Смотрит, смотрит, смотрит. Он только и делает, что смотрит, словно это единственное, на что он способен, и это невыносимо раздражает, потому что Тэхён и без того на грани от этой гремучей смеси чувств внутри.       — Слушай, командир, насчёт того… — начинает Тэхён, но его прерывает громкий, уверенный голос Вернера, разносящийся по гостиной.       Хозяин дома, стоя в центре, объявляет о том, как он гордится своей дочерью в её день рождения. Тэхён видит, как Элиза стоит, сияя и смущённо улыбаясь отцу. Затем Вернер сообщает, что подарил ей пианино:       — Прошу, Элиза, сыграй для нас, — просит мужчина, мягко подталкивая её в сторону инструмента.       После минутных дежурных возражений и под одобрительный гул гостей Элиза подходит к пианино.       Тэхён наблюдает, как она аккуратно садится на табурет, поправляет платье и кладёт пальцы на клавиши. Звучит плавная, меланхоличная мелодия. И тут он слышит рядом с собой чуть слышный тяжёлый вздох. Не просто выдох, а целое повествование — тоски, печали, усталости.       Тэхён переводит взгляд на Чонгука. Тот стоит, глядя вперёд, вроде бы на Элизу, но его взгляд пустой, отсутствующий, будто он смотрит сквозь неё, сквозь стены, в какую-то другую реальность.       — Иногда я забываю, каким беззащитным может быть звук, — тихо, почти шёпотом, говорит Чонгук, глядя в пустоту. — Он проникает внутрь и напоминает обо всём, чего больше нет. И о том, чего никогда не будет.       Фраза, тихая и отстранённая, обжигает. По коже бегут мурашки. Чонгук медленно поворачивает голову и смотрит Тэхёну прямо в глаза.       Мелодия на мгновение спотыкается. Тэхён слышит, как Элиза тихо извиняется, её голос тонет в гуле зала.       Они стоят рядом, всего в шаге друг от друга. Где-то кто-то восхищённо аплодирует, кто-то говорит комплименты.       А потом раздаётся щелчок. Резкий, механический, чуждый. Он вырывает Тэхёна из транса. Тот мгновенно отводит взгляд в сторону звука.       У стены стоит человек с плёночным фотоаппаратом, только что запечатлевший отца с дочерью на фоне пианино. Вспышка уже погасла, но светлое пятно ещё плавает перед глазами Тэхёна, словно призрак из прошлого, давая вспомнить, ради чего он здесь.       Тэхён ещё секунду смотрит на Элизу с ощущением, что этот момент навсегда останется на снимке.       И тихо, почти шёпотом, говорит, обращаясь в пространство рядом с собой:       — Давай сфотографируемся, командир.       Чонгук поворачивает к нему голову. Его взгляд — тяжёлый, вопрошающий. Тэхён встречает его и таким же приглушённым, ровным голосом добавляет:       — Сохранишь на память обо мне.       Сама эта фраза, произнесённая вслух, вызывает холодные мурашки, бегущие по его собственной коже. Это звучит как прощание. Как окончательный приговор.       Чонгук не ждёт ни секунды дольше. Он не задаёт вопросов, не ищет подвоха. Кладёт свою ладонь Тэхёну на спину, чуть ниже лопаток, и этим одним жестом — твёрдым, направляющим — заставляет его сделать шаг, а потом и другой, ведя его через зал к свободной стене, залитой мягким светом бра.       Они останавливаются. Чонгук просто смотрит в сторону фотографа, коротким кивком подзывая его. Тэхён инстинктивно пытается выпрямиться, принять какую-то позу. Но Чонгук одним плавным, уверенным движением хватает стоявший неподалёку строгий стул с высокой спинкой и ставит его рядом с собой. Он не смотрит на Тэхёна, его взгляд прикован к фотографу, который настраивает аппарат.       — Садись, — говорит Чонгук. Тон не оставляет места для возражений. Это не предложение. Это приказ, облечённый в странную, почти нежную заботу.       Тэхён медленно опускается на стул. Дерево прохладно даже сквозь ткань брюк. Он чувствует себя на виду у всех, сидящим, в то время как Чонгук стоит рядом, его рука всё ещё лежит на плече Тэхёна, пальцы слегка впиваются в мышцу, будто пригвождая его к месту.       Фотограф поднимает голову, давая знак. Чонгук не меняет позы. Его взгляд устремлён куда-то вдаль, поверх голов гостей, его профиль резок и непроницаем. Тэхён тоже поворачивается в сторону объектива, чувствуя какой-то страх внутри, словно это всё сейчас исчезнет.       Вспышка.       Яркий режущий свет на долю секунды окрашивает всё в слепящую белизну. Свет, который должен запечатлеть всё: и его собственное лицо, и этот взгляд Чонгука — полный такой бездонной, безмолвной тоски и прощания, что Тэхён чувствует, как всё внутри него обрывается и замирает.       Свет гаснет. В глазах плавают розовые пятна. Ладонь Чонгука на его плече на мгновение сжимается чуть сильнее, почти до боли, а затем убирается.       Всё кончено. Снимок сделан. Память — увековечена.       Вечер протекает медленно. Каждая минута для Тэхёна — это отдельная вечность, наполненная гулом голосов, вспышками смеха и одним единственным, навязчивым образом — камеры в кабинете Вернера. Он мысленно рисует маршрут, представляет каждое движение, и от этого сердце начинает колотиться чаще, а ладони становятся влажными. Он нервничает, и это заметно.       Чонгук, стоящий рядом, видит его напряжение. Он наклоняется чуть ближе:       — Когда он начнёт представлять свой проект, у тебя будет время сделать всё как надо, — говорит тот, будто невзначай осматривая зал.       Тэхён бросает на него быстрый взгляд. Его беспокойство Чонгук снова истолковал по-своему. Ошибочно.       — Я знаю, ты уже говорил, — бубнит он в ответ, сжимая пальцы в кулаки.       Не проходит и нескольких минут, как Вернер повышает голос, объявляя о своём новом проекте — прорыве в медицине. Волна внимания мгновенно переключается на него. И в этот миг сердце Тэхёна делает несколько резких, болезненных скачков, замирает, а затем начинает биться с такой силой, что его стук отдаётся в висках. Время пришло.       Чонгук рядом застывает. Он поворачивается к Тэхёну, вглядываясь в его лицо, ища в глазах подтверждение тому, что сейчас произойдёт.       — Кажется, мне пора, командир, — тихо произносит Тэхён, поднимая на него взгляд. Он пытается улыбнуться, но получается лишь кривая, горькая гримаса. — Спасибо за всё, что ты сделал.       Чонгук лишь медленно кивает. Его взгляд прикован к глазам Тэхёна, будто он пытается запечатлеть их в памяти навсегда. Уголки его губ на секунду подрагивают, выдавливая что-то похожее на улыбку.       — Иди.       Тэхён бросает последний взгляд на толпу, заворожённую речью безумного гения, и, больше не оглядываясь, не видя никого, выходит из гостиной. Пересекает холл, его шаги отдаются в тишине гулким эхом. Он заходит в тёмный коридор, ведущий в кабинет.       И тут сзади раздаются быстрые, твёрдые шаги. Нарастающие. Приближающиеся. Тэхён оборачивается, и его взгляд сталкивается с горящим взором Чонгука. Он не успевает удивиться, не успевает ничего спросить.       Чонгук снова кладёт ему на спину руку и решительно подталкивает вперёд, не сбавляя шага.       — Пошли, — его голос низкий, сдавленный.       Он подталкивает Тэхёна к ближайшей двери, распахивает её и втягивает внутрь, скрываясь за ней. Дверь с лёгким стуком закрывается.       Это библиотека. Свет выключен, помещение освещено лишь призрачным светом с улицы, пробивающимся сквозь окно. Полки с книгами тонут во мраке, превращаясь в тёмные безмолвные стены.       Тэхён поворачивается, не понимая, что происходит, и в следующую секунду — не успевает вдохнуть. Чонгук делает шаг вперёд, почти рывком. Его руки ложатся на лицо Тэхёна — горячие, решительные, дрожащие едва заметно от сдержанности. И прежде чем Тэхён успевает что-то сказать, губы мужчины накрывают его губы.       Это как удар. Оглушающий, внезапный, как вспышка пламени в темноте. Всё, что копилось — злость, страх, вина, желание, боль — вырывается наружу в этом движении.       В этом поцелуе — вся та боль, всё то молчаливое наблюдение, вся та безумная тяга, которую мужчина так тщательно скрывал все эти месяцы.       Тэхён замирает, его разум на секунду отключается, захлёстываемый шквалом ощущений. Он чувствует вкус — кофе, чего-то горького и безумно знакомого. Чувствует жар его кожи, дрожь в его руках.       У него внутри всё рушится. Сердце взрывается глухим стуком.       И прежде чем он успевает понять, обвить его руками, ответить — Чонгук отрывается от него. Резко. Как будто сила, заставившая его совершить это, внезапно иссякла.       Его глаза закрыты, и Тэхён не может оторвать взгляда от его лица, от этого выражения предельной, почти болезненной сосредоточенности. Чонгук глубоко, с шумом вдыхает воздух, его грудь сильно вздымается. Он открывает глаза. И в них — бесконечная, бездонная усталость и что-то такое, от чего сердце Тэхёна сжимается в ледяной ком.       Чонгук смотрит на него, его голос звучит тихо, почти шёпотом.       — Tu m’as rendu vivant, même dans cette guerre.       Большим пальцем медленно, с невыносимой нежностью, он проводит по щеке Тэхёна, по тому месту, где только что впивались его пальцы. Это касание длится всего мгновение, но оно горит на коже, как клеймо.       — Прощай, — звучит окончательно и бесповоротно.       Чонгук разворачивается и уходит. Быстро. Не оглядываясь. Дверь открывается и закрывается с тихим щелчком, оставляя за собой лишь полосу света из коридора, которая тут же гаснет.       Тэхён остаётся стоять посреди тёмной библиотеки абсолютно оглушённый. Его губы всё ещё горят. Его щека пылает от прикосновения. В ушах звенит от тишины, в которой растворяются два последних слова.       И тут, как внезапный удар, приходит понимание. Ясное, физическое, непреложное. Оно не связано с долгом, не связано с разумом или страхом. Оно исходит изнутри, из того тёмного угла, куда он боялся заглядывать.       Тэхён хочет этого мужчину себе. Не чтобы тот принадлежал ему. Он хочет чувствовать его кожу, его вес, его дыхание. Он хочет тепла его тела под одеялом и запаха подушки. Он хочет просыпаться рядом с ним.       Это осознание обрушивается на него с такой сокрушительной силой, что у него подкашиваются ноги. Тэхён делает короткий шаг назад и закрывает глаза, пытаясь загнать эту мысль обратно, в небытие.       И снова, как спасательный круг, в голове всплывают холодные, безличные слова профессора о механизмах выживания и иллюзиях привязанности:       «Это не любовь. Это иллюзия».       Тэхён не даёт себе ни секунды на дальнейшие раздумья. Резко разворачивается, выходит из библиотеки и притворяет за собой дверь с таким видом, словно просто вышел после чтения. Он бегло, будто невзначай, оглядывает коридор и уверенной, быстрой походкой направляется к кабинету Вернера.       Из глубины дома всё ещё доносится увлечённый, самодовольный голос хозяина, повествующего о своём гениальном проекте.       Тэхён обходит массивную лестницу и замечает дверь прямо за ней. Он дёргает ручку, почти не надеясь. Но дверь бесшумно поддаётся. На мгновение Тэхён застывает, удивлённый этой неожиданной лёгкости, а затем быстро входит в тёмное помещение и так же быстро закрывается изнутри.       Он нащупывает выключатель рядом с косяком. Щёлк. Кабинет озаряется мягким светом бра, выхватывая из полумрака высокие шкафы из тёмного дерева, заставленные книгами и папками. И тут Тэхён слышит тихое чириканье.       В углу комнаты, на высокой подставке, стоит клетка. В ней, перепархивая с жёрдочки на жёрдочку, сидят две маленькие, яркие птицы с алыми грудками и изумрудными спинками. Тэхён смутно припоминает, что Луиза как-то упоминала, что её отец любит птиц.       Он быстро поворачивает ключ в замке двери и подходит к массивному столу в центре комнаты. Как и говорил Чонгук, Тэхён открывает одну за другой дверцы в нижней части стола, пока не натыкается на небольшой, но тяжёлый сейф. Его руки не дрожат. Кровь не бурлит. Сердце бьётся ровно и спокойно.       Годы на военной службе, где каждая ошибка могла стоить жизни, сделали своё дело — в критические моменты разум и тело Тэхёна превращаются в идеальный, отлаженный механизм, отсекающий всё лишнее, включая эмоции.       Пальцы уверенно набирают код на металлической панели. Тихий щелчок. Тэхён быстрым движением отворяет тяжёлую дверцу и видит его. Тот самый злополучный фотоаппарат. Он кажется новым, почти без единой царапины.       Тэхён без промедления берёт его в руки. Первым делом он поворачивает аппарат, ища знак. И видит его — маленькое, аккуратно выгравированное чёрное солнце.       Улыбка, быстрая и безрадостная, трогает его губы. Всё, что нужно — это просто нажать на спуск, и он окажется в своём привычном мире.       Но его одолевают сомнения. А что, если Вернер не доработал его и что-то пойдёт не так? Снова доносится беззаботное чириканье амадин. Тэхён мгновенно переводит взгляд на них. Его голова работает прекрасно, когда это требуется, и сейчас важно проверить и опровергнуть свои опасения.       Он быстро подходит к клетке, поворачивает кольцо объектива, ловит в кадр дрожащие перья. Настраивает выдержку, подносит глаз к видоискателю.       Щелчок.       Звук затвора разрезает воздух. Птицы на секунду вздрагивают и тут же замирают. Без движения. Без дыхания.       Аппарат работает. Идеально.       Мысль приходит мгновенно: «А что, если… попытаться снова».       Почти не думая, Тэхён снова поднимает камеру, наводит на неподвижные тельца и щёлкает ещё раз. Потом смотрит. Ждёт. Ничего не происходит. Он и не ждал, что они вдруг воскреснут. Это доказывает лишь одно — аппарат переносит только живые объекты в момент съёмки.       И тут же возникает желание показать и рассказать Чонгуку.       Имя бьёт по сознанию как удар током. Тэхён застывает с камерой в руках. На мгновение он теряет связь с настоящим и с тем будущим, которое держит в своих руках. Вся его сдержанная холодность вмиг испаряется, уступая место полной, оглушающей растерянности.       Что теперь делать?       Издалека, из гостиной, доносятся аплодисменты и громкие восхищённые возгласы. Тэхён растерянно поворачивается к двери, чувствуя, как сердце начинает бешено колотиться, навёрстывая упущенное. Он дышит тяжело и глубоко, словно ему не хватает воздуха. Вроде бы всё просто — повернуть объектив на себя и нажать на кнопку, как два месяца назад в пыльном подвале архива.       Глубоко вдохнув, он медленно поворачивает камеру. Объектив, как чёрное бездушное око, смотрит прямо на него. Тэхён глядит строго в линзу, палец замирает над спусковой кнопкой.       Он не может нажать.       Стоит ему представить лицо Чонгука — его глубокий взгляд, шрам на скуле, родинку под губой — как сердце снова срывается на бешеный ритм, сжимаясь от боли.       — Нет-нет-нет! — Тэхён зажмуривается, выдыхая сквозь стиснутые зубы. — Это просто наваждение. Оно пройдёт. Это просто следствие стресса и изоляции. Знание о его любви сбило тебя с толку.       Тэхён резко открывает глаза.        «Знание о его… любви».       Осознание звучит в голове с пугающей ясностью. Он начинает дышать часто, будто ему и вправду не хватает кислорода. И ему действительно его не хватает, потому что новое решение, внезапно принятое, даётся с такой пугающей лёгкостью, что не оставляет места для сомнений.       Из гостиной доносится мелодия — кто-то сел за пианино, идеально выстраивая ноты. И нежная, печальная музыка заполняет собой пространство.       Спустя минуту выходя из кабинета Вернера, Тэхён твёрдо знает, что он воспользуется новым планом, который у него уже есть. Но это будет потом.       Мелодия обволакивает собой, мягко, почти физически. Она разливается по воздуху, проникает под кожу, в сердце, в самую его глубину.       Тэхён заходит в гостиную, где в воздухе всё ещё держится аромат вина, духов и вечерней суеты. Вокруг царит заворожённая тишина, нарушаемая лишь струящимся звуком пианино.       Дамы, сгрудившиеся ближе к инструменту, слушают с затуманенными глазами. Их лица — как под плёнкой сна. Одна из них прикладывает руку к груди, другая тихо выдыхает, будто от испуга.       Мужчины держатся поодаль — кто-то стоит с бокалом вина, задумчиво глядя в темноту за окном, кто-то сидит за столом. Они наблюдают с вежливым, немного отстранённым интересом. Для них это — просто приятный фон, в отличие от дам.       Нигде так и не увидев Чонгука, Тэхён делает несколько шагов вперёд и замирает.       Перед пианино сидит Чонгук.       Прямая, безупречно выверенная спина. Ровная линия плеч, которые будто несут в себе целый мир сдержанной силы. Даже в сидячей позе в нём есть что-то воинственное, неподвластное времени.       Пальцы двигаются по клавишам с осторожной точностью — не быстро, не медленно. Каждое нажатие будто выстрадано, будто отзывается болью где-то внутри. Чонгук играет не просто мелодию — он повествует целую историю.       Каждая нота — это невысказанное слово, каждый аккорд — приглушённый стон. Мелодия течёт медленно, тяжко, как последние капли жизни из раны. В ней слышится тоска по чему-то безвозвратно утраченному, тяжкое бремя выбора, одиночество, такое глубокое, что его можно измерить лишь световыми годами тишины.       Это звучащее отчаяние Чонгука находит отклик в его собственном смятении, резонирует с ним, усиливаясь в разы. Тэхён стоит, впитывая в себя эту боль, и понимает, что стал её источником. Что ему одному дано услышать в этой музыке не просто красивую грусть, а крик души.       Тэхён чувствует, как внутри что-то ломается. Он стоит, не в силах дышать, слыша в каждой ноте укол собственной вины.       Мелодия проникает под кожу, в самые потаённые уголки души, где прячутся его собственные чувства. И теперь, когда дверь распахнута, он уже не может сделать вид, что за ней пустота. Там бушует та же буря, что и в музыке Чонгука. Та же боль. Та же невозможность прощания.       Тэхён смотрит на то, как Чонгук слегка наклоняет голову, как свет ламп отражается в его волосах. Как пальцы скользят по клавишам с какой-то обречённой нежностью, будто касаются чего-то, что нельзя вернуть.       Мелодия становится тише, медленнее. Последние аккорды звучат как дыхание умирающего дня — затихающего, но прекрасного. И когда тишина наконец обрушивается, все в зале остаются неподвижны. Только дыхание — тихое, осторожное.       А потом — едва слышные аплодисменты, как шорох листвы.       Тэхён не хлопает, просто стоит, не мигая, глядя на спину Чонгука, и думает, что если бы можно было услышать душу — она звучала бы именно так.       Раздаётся громкий голос Вернера, разбивающий заворожённую тишину.       — Браво! Это было невероятно, Чонгук! — он хлопает в ладони, и за ним нестройно подхватывают остальные гости. — Ты заставил меня вспомнить… мою покойную жену. Ту пустоту, которая остаётся после потери.       Чонгук не двигается. Он всё ещё сидит, сгорбившись над пианино, его пальцы неподвижно лежат на клавишах, будто прикованные к ней последним аккордом. Затем медленно, словно против своей воли, Чонгук поднимается. Его движения точны, выверены и совершенно пусты. В них нет ни капли только что излитой в музыке эмоции — лишь механическая отточенность.       Вернер, довольный произведённым эффектом, поворачивается к гостям, и его взгляд падает на Тэхёна, застывшего в стороне. Хозяин дома улыбается, подмигивает ему и говорит громко, будто делясь безобидной шуткой:       — Скажите, вы знали о таком таланте своего кузена, мистер Ким? Должен признаться, я приятно удивлён.       Тэхён чувствует, как всё внутри него обрывается. Он не успевает среагировать — потому что видит, как Чонгук резко поворачивает голову. Его взгляд сразу находит его. Без поиска, без сомнений — точно, будто он знал, что Тэхён стоит именно здесь.       И стоит Чонгуку его увидеть, как глаза мужчины расширяются на долю секунды, в них вспыхивает чистое, ничем не разбавленное неверие. Он буквально перестаёт дышать, его грудь замирает. Маска холодной отрешённости, которую тот с таким трудом надел после их прощания в библиотеке, даёт трещину и рассыпается в прах. В его взгляде глубокое, всепоглощающее изумление. Словно он видит призрак. Словно перед ним стоит человек, которого он уже мысленно похоронил, отпустил, оплакал в той самой мелодии. Будто мир, рухнувший, вдруг вернулся — только чтобы снова рассыпаться у него перед глазами.       А Тэхён… Тэхён стоит, пойманный этим взглядом, и чувствует, как по его телу разливается странное, щемящее тепло, смешанное с острой болью. Видеть Чонгука таким — беззащитным, оголённым, с разбитой вдребезги броней — это одновременно и пытка, и бальзам. Его собственное сердце сжимается, отвечая на эту немую боль. Он видит в этих глазах не командира, не холодного аристократа, а человека. Того самого человека, чьё прикосновение до сих пор жжёт его губы, чьё прощание стало раной.       И в этот миг все его сомнения, все рациональные доводы профессора о «механизмах выживания» кажутся жалкой, никчёмной ложью. Никакая изоляция не может вызвать такую бурю. Никакое «наваждение» не заставляет сердце разрываться от вида чужой боли, как от своей собственной.       Тишина, повисшая после вопроса Вернера, кажется, длится вечность. Все взгляды, сначала обращённые на Чонгука, теперь перемещаются на Тэхёна, ожидая его ответа. А он смотрит только на одного человека. На того, чьё лицо всё ещё представляет собой маску шока и незаживающей раны.       Тэхён медленно улыбается. Это не весёлая и не счастливая улыбка. Это тонкая, грустная, почти безжалостная усмешка, полная горькой самоиронии и чего-то ещё, что понять может только один человек.       — Порой мы слабо подозреваем даже о собственных талантах, — произносит он, глядя прямо в ошеломлённые глаза Чонгука.       Тэхён видит, как пальцы Чонгука, только что висевшие неподвижно вдоль тела, внезапно начинают мелко, почти незаметно дрожать. Затем они сжимаются. Медленно, с невероятным усилием, в белые от напряжения кулаки. Это единственное, почти невидимое со стороны предательство того урагана, что бушует у него внутри.       — Что ж, мистер Ким, если вы и дальше будете так говорить, я начну подозревать, что талант к философии — ваш собственный, — в голосе Вернера звучит добродушная ирония, как у человека, привыкшего играть словами.       Зал словно оживает. Становится шумнее — смех, звон бокалов, приглушённые разговоры, шелест платьев.       К Чонгуку, всё ещё стоящему уставившись на Тэхёна, подходит одна из дам, смелая и кокетливая, с завитками золотистых волн.       — Ах, командир Чон, если бы я не знала, что вы военный, я бы решила, что вы музыкант, — говорит она сладким, мелодичным голосом. — Не сыграете ли вы для нас ещё что-то? — женщина улыбается, склоняя голову.       Чонгук поворачивает к ней голову, и на его лице появляется улыбка. Холодная, вежливая, отстранённая. Она не унижает даму, но и не оставляет ей никаких иллюзий.       — Вы чрезвычайно любезны, — его голос ровен и бесстрастен, — но, к сожалению, долг зовёт. Приношу свои извинения.       Он слегка кивает, уголки его губ на секунду приподнимаются в подобии извиняющейся улыбки, и затем мужчина решительно направляется к Тэхёну. Чонгук подходит почти вплотную, и чужой взгляд снова приковывается к лицу Тэхёна, впиваясь в него немым вопросом.       Тэхён чувствует, как внутри становится до невозможности легко и спокойно. Вся тяжесть, висевшая над ним весь день, испаряется мгновенно, словно её и не было. Теперь он точно наслаждается этим вечером.       Тэхён чуть улыбается, будто между делом, и тихо, так, чтобы слышал только Чонгук, произносит:       — Потом, капитан Чон, — нарочно копируя интонацию кокетливой дамы.       Чонгук хмурится, недовольно сдвигает брови, но не отвечает. Только продолжает смотреть. Слишком пристально. И это замечают другие. Дамы украдкой перешёптываются, бросают косые взгляды, полные недоумения и едва заметной ревности.       — Перестань уже так смотреть, — тихо говорит Тэхён, губами намечая лёгкую улыбку, чтобы со стороны это выглядело как светская беседа. — А то все пялятся на нас.       Он, конечно, преувеличивает — Вернер и другие гости уже позабыли о них, увлечённые обществом друг друга. Но, кажется, Чонгука это мало волнует. Его взгляд даже на секунду не отводится. Мужчина лишь глухо произносит:       — Пусть смотрят, — спокойно отвечает тот. — Мы уходим.       И его рука слегка сжимает предплечье Тэхёна, решительно подталкивая его по направлению к выходу.       — Ты чего? — недовольно бормочет Тэхён, пытаясь замедлить шаг. — Дай хоть попрощаться.       Он быстро разворачивается, находит в толпе Вернера, пожимает ему руку, говорит что-то о неотложных делах и благодарит за вечер. Элизу он не находит среди гостей. Они оказываются первыми, кто покидает ужин.       Снаружи холодно. Воздух пахнет снегом. Хельмут, словно тень, появляется из служебного помещения, его сапоги хрустят по замёрзшему снегу. Он бесшумно открывает дверцу машины и занимает своё место за рулём. Тэхён и Чонгук садятся на заднее сиденье. И как только машина плавно трогается с места, отъезжая от освещённого порога, Чонгук поворачивается к нему.       — Ты не нашёл его? — тихо спрашивает он с напряжением в голосе.       Тэхён, нахмурив брови, делает вид, что недоволен.       — С чего ты взял? Нашёл конечно. И он прекрасно работал, между прочим.       На лице Чонгука вспыхивает непонимание. Тэхён усмехается, в его глазах появляется азартный блеск.       — Что-то вы недальновидны, командир Чон.       Он видит, как тот снова недовольно сдвигает брови.       — Если бы я воспользовался им, то это тело, — Тэхён указывает пальцем на себя, — осталось бы там, в кабинете, с фотоаппаратом в руках и с открытым нараспашку сейфом. И догадайся, на кого пали бы подозрения?       Тэхён смотрит на Чонгука, приподняв брови, будто говоря: «Я как бы твой кузен по сюжету, помнишь?»       Чонгук, продолжая смотреть на него, отвечает глухо:       — Если причина только в этом, ты зря беспокоился, — и отворачивается к окну. — Я не из тех, кому они могут так просто навредить.       Тэхён чувствует, что ответ не тот, которого ждал мужчина. Что-то внутри болезненно шевелится. Он смотрит на него — на короткие тёмные волосы, на сильную шею, спрятанную под воротником пальто, на строгий профиль, от которого невозможно отвести взгляд. Сердце бьётся быстро, будто прося сказать хоть слово. Дать понять. Он отворачивается к своему окну, сглатывая ком в горле, и смотрит на мелькающие в темноте силуэты зданий. Минуту спустя Тэхён говорит на корейском, тихо, будто боясь быть услышанным даже самим собой:       — Я просто испугался. Ведь уйди я сейчас, то больше не смог бы тебя никогда увидеть.       В отражении в окне он видит, как Чонгук застывает. Его плечи напрягаются. Затем тот медленно поворачивает к нему голову. Его взгляд во тьме кажется раскалённым добела.       — Скажи это, смотря на меня, — выдыхает он в ответ тоже на корейском. Его голос, звучащий на родном языке, — низкий, бархатный, обволакивающий.       От этого голоса, от этих знакомых и таких чужих сейчас звуков глаза Тэхёна закрываются от наслаждения. Его губы трогает лёгкая, едва заметная улыбка. Он чувствовал, что Чонгук знает этот язык. Такие люди не забывают свои корни.       Тэхён поворачивается к нему. Между ними — полметра холодного, наполненного напряжением пространства. Оба дышат глубоко и медленно, и Тэхён шепчет, вкладывая в слова всё то, что копилась в нём все эти недели:       — Я боюсь возвращаться в тот мир, где тебя уже нет.       Грудь Чонгука резко поднимается и опускается. Это косвенное, но такое прямое признание вызывает мурашки даже в самом Тэхёне. Чонгук смотрит на него, и в его глазах — обвал всех барьеров, всепоглощающее, жадное понимание.       А потом, в следующую секунду, Чонгук резко, почти порывисто дёргается в его сторону. Инстинктивно Тэхён мгновенно отворачивается к окну, понимая, что тот намеревался сделать. Сердце колотится в горле, стуча в бешеном ритме от осознания, что его чуть не поцеловали здесь, в машине, на глазах у водителя.       Тэхён видит в тёмном стекле, что Чонгук всё ещё сидит, не отрывая от него взгляда. Тэхён просто закрывает глаза, давая себе передышку, позволяя волнам нахлынувших чувств покачивать его. Он ещё не знает, что будет завтра. Но он точно знает, где хочет быть сегодня.       Когда машина останавливается у дома, в салоне на несколько секунд воцаряется абсолютная тишина. Они оба сидят, не двигаясь, застывшие в пространстве, разделяющем их. Водитель не оборачивается, не подаёт признаков нетерпения, он просто ждёт, сжимая кожаный руль в руках.       Тэхён первым сбрасывает оцепенение. Резко толкает дверь и выходит на холодный, колкий воздух, слыша за спиной, как другая дверь тоже захлопывается. Сердце бьётся у него в висках, отдаётся глухим стуком в ушах. Он не оглядывается, чувствуя на спине жгучий взгляд, идёт ко входной двери, улавливая за собой звук чётких шагов.       Они заходят друг за другом в прихожую. В доме тихо, только их дыхание нарушает ночную тишину. Ничего не говоря, Тэхён снимает обувь, его пальцы немного дрожат, когда он ставит ботинки на полку. Тэхён поднимается по лестнице наверх, каждым нервом чувствуя, что Чонгук идёт за ним, наступая ему на пятки, преследуя, не давая возможности передумать.       Потом снизу раздаётся сонный, обеспокоенный голос Наны:       — Чонгук?       Тэхён поднимается, не обращая внимание на слова Чонгука — «няня, давай завтра»— доходит до своей комнаты, заходит внутрь и, не прикрыв дверь до конца, выдыхает, начиная дрожащими пальцами снимать пальто, затем пиджак, галстук, чувствуя, как материал душит его.       Он резко оборачивается, когда дверь в его комнату с тихим щелчком закрывается.       Чонгук стоит спиной к двери. В глазах оголённая, сырая уязвимость. Вся безупречная выдержка, всё железное самообладание исчезли. Его грудь тяжело вздымается, губы приоткрыты, волосы слегка растрёпаны от того, что он проводит рукой по затылку. У него взгляд человека, который подошёл к краю пропасти и готов либо шагнуть вперёд, либо рухнуть вниз. В нём нет ни капли командирского настроя, только обречённый, жаждущий человек.       Чонгук почти отчаянно выдыхает, и его голос звучит хрипло, с надрывом:       — Я ведь правильно тебя понял?       В этом простом вопросе — всё. Вся боязнь услышать отрицание. Весь ужас от мысли, что он может переступить черту, перейти ту грань, за которой его чувства станут нежеланными, навязчивыми, грубыми.       Тэхён смотрит на него такого, предельно открытого, и его собственные барьеры рушатся окончательно.       — Ты ещё тогда всё понял правильно, — говорит он тихо, с абсолютной ясностью.       Это всё, что было нужно.       Мгновение они стоят, глядя друг на друга. И это расстояние, эти несколько метров, исчезают. Они оба подаются вперёд одновременно, стремительно, неудержимо, как два магнита.       Их губы сталкиваются. Чонгук сразу врывается в рот языком, влажно, жадно, без промедления, смыкая руку на шее.       Тэхён издаёт глухой стон, когда мужчина прижимает его к себе за спину с неумолимой требовательностью. Он чувствует каждый удар, отдающийся в его теле, смешивающийся с биением другого сердца, которое отныне тоже принадлежит ему.       Пальцы Чонгука впиваются в его волосы, сжимая их в кулак — не больно, но властно, безоговорочно, закрепляя его на месте, не позволяя отступить. И Тэхён тает в нём, его собственные руки цепляются за шею Чонгука, ища опоры в этом падении, отвечая той же страстью.       Низкое, глубокое мычание рвётся из груди Чонгука прямо в поцелуй от голода, нетерпения и сокрушительного облегчения. Этот стон проходит сквозь Тэхёна, как электрический разряд, заставляя всё тело трепетать в ответ. Его язык жадно скользит вглубь, вылизывая, исследуя, забирая дыхание и возвращая его своим, горячим и прерывистым.       Они дышат друг другом, их губы движутся в мокром ритме. Стоны становятся хриплыми, сорванными, непроизвольными звуками, которые говорят громче любых слов. Каждое прикосновение языка, каждое сжатие пальцев в волосах. И всё это сливается в один сплошной взрыв.       В этом поцелуе — вся накопившаяся тоска Чонгука, все подавленные взгляды, все моменты молчаливого наблюдения. И когда Тэхён наконец отвечает ему с той же дикой самоотдачей и давно сдерживаемым голодом, впиваясь в его нижнюю губу, кусая её с яростной нежностью, Чонгук издаёт сдавленный, почти дикий стон и резко отрывается, словно получив ожог.       Тэхён резко открывает глаза, сам пьяный от ощущений. Перед ним — лицо Чонгука, так близко, что он видит каждую ресницу. И его взгляд… Это взгляд человека, который любит всеми частицами своего тела, каждой каплей крови, каждым ударом сердца. В его тёмных расширенных зрачках — бездонное изумление, сметающая всё на своём пути нежность и потрясённое, почти испуганное, счастье от того, что ему отвечают взаимностью, о которой он не смел и мечтать.       Рука Чонгука, дрожащая от напряжения, поднимается и скользит по его щеке, по скуле, задерживаясь на мгновение, как бы проверяя реальность. Затем кончики пальцев спускаются к его распухшим, влажным губам, проводят по ним с благоговейным трепетом и опускаются ниже, обвивая шею, чувствуя бешеную пульсацию крови под кожей.       Тэхён смотрит на него затуманенным, полным желания взглядом, его собственное дыхание сбито и учащённо.       — Что? — выдыхает он, наслаждаясь этими сводящими с ума прикосновениями, этим немым вопросом в чужих глазах.       Чонгук не отвечает. Просто глубоко, с шумом вдыхает, его грудь сильно вздымается. Затем он убирает руку с шеи Тэхёна, но не отступает. Чонгук не сводит с него глаз, пока снимает с себя пиджак. Одно резкое движение — и он отбрасывает его в сторону.       Тэхён следит за каждым движением мужчины. Его взгляд скользит по пальцам Чонгука, которые смыкаются на узле галстука и, ослабив, быстрым, почти нетерпеливым движением срывают тот с шеи.       Они стоят так, всего в сантиметрах друг от друга. Чонгук смотрит на него — глубоко, тяжело, с таким нетерпением, что воздух кажется густым и горючим.       Тэхён поднимает руки, пальцы находят первую пуговицу на чужой рубашке. Он чувствует, как под ладонью грудная клетка мужчины учащённо поднимается и опускается. Тэхён расстёгивает одну пуговицу за другой, следя, как ткань расходится, обнажая кожу. Когда он снимает рубашку с плеч Чонгука, то заглатывает воздух, его взгляд прилипает к рельефу мышц, где виднеется лишь один единственный шрам — длинный, багровый и грубый, так неподходящий этому телу.       Пальцы сами касаются шрама. Кожа под его прикосновением горит. От этого жеста, от этой близости с губ Чонгука срывается тихий, прерывистый стон.       И прежде чем Тэхён успевает поднять на него глаза, ладонь Чонгука смыкается на его затылке, властно притягивая того к себе. Поцелуй — глубокий, жадный, властный. Язык вылизывает его рот, всасывает, рука направляет голову, полностью контролируя угол, глубину, сам ритм этого безумия. Тэхён чувствует, как ноги подкашиваются, и единственное, что остаётся реальным, — это тело перед ним и огонь, безоговорочно разожжённый внизу живота.       Он отвечает страстно, постанывая в его рот, руки цепляются за плечи Чонгука, скользят к его шее, впиваются в волосы, куда только могут дотянуться, пытаясь найти за что зацепится.       Чонгук резким движением начинает расстёгивать пуговицы и на рубашке Тэхёна, но на последних его терпение лопается. Слышится резкий звук рвущейся ткани — он разрывает её и отбрасывает прочь. Снова прижимается к нему, на этот раз его губы опускаются на шею Тэхёна. Он вылизывает кожу, заставляя его хвататься за волосы и издавать приглушённые беспомощные стоны от нахлынувших чувств, от щекотной боли, смешанной с невыносимым наслаждением.       Внезапно Чонгук с силой отрывается от него и быстрым шагом идёт к окну, чтобы плотно закрыть шторы.       — Оставь… — голос Тэхёна тяжёлый, прерывистый, с бьющимся в горле сердцем. — Выключи свет.       Чонгук замирает, затем, одним движением распахивает шторы ещё шире, наполняя комнату призрачным светом с улицы. Он нащупывает выключатель и щёлкает им. Комната погружается в полумрак, где каждый предмет, каждый изгиб тела выхвачены из тьмы мягкими контрастами света и тени.       Повернувшись, Чонгук идёт обратно к Тэхёну, взгляд не отрывается от него. По пути он расправляется с собственными брюками, стягивая их вместе с нижним бельём и оставаясь полностью обнажённым. Величественный и уверенный в себе.       Он делает последний шаг к Тэхёну. Рука снова касается его щеки, тяжёлое дыхание смешивается с дыханием Тэхёна. Пальцы скользят по его губам, вниз по шее, по груди, вызывая ледяные, мучительные мурашки, и останавливаются на застёжке брюк. Тэхён опускает взгляд, смотря, как Чонгук быстро расстёгивает их, спуская, на мгновение касаясь его возбуждённой плоти. Тэхён тихо стонет.       Его взгляд поднимается к лицу Чонгука, на котором смешиваются все чувства — обожание, голод, неверие и какая-то почти болезненная нерешительность.       — Что такое, командир? — шепчет Тэхён, понимая, что тот замер на пороге последнего шага. — Не хочешь?       — Ты знаешь, что хочу, — быстро, тяжело выдавливает из себя Чонгук, его голос — хриплый, надломленный.       — Чего ты тогда ждёшь? — выдыхает Тэхён, его собственное тело кричит от нетерпения.       Ответом становится резкое, почти грубое движение. Чонгук хватает его за шею и притягивает к себе, целуя глубоко и «грязно», так, как не целовал ещё. Его язык — это властное, неоспоримое вторжение, забирающее разум и дыхание. Волна желания проносится от груди вниз, ударяясь в пульсирующее напряжение, заставляя Тэхёна почувствовать головокружение.       Одной сильной рукой Чонгук прижимает Тэхёна к себе за поясницу, стирая последние миллиметры между ними. Их возбуждённые члены касаются друг друга, и это мимолётное трение посылает по их телам волну дрожи, из-за чего оба издают сдавленные, хриплые стоны. Тэхён инстинктивно обвивает его шею руками, прижимаясь к нему ещё теснее, жадно усиливая это мучительное, сладостное трение. Он хочет раствориться в этом прикосновении, исчезнуть в нём.       Чонгук с отчаянным, глухим мычанием отрывается от его губ, но не выпускает из объятий. Он смотрит на него, их лбы соприкасаются, груди тяжело вздымаются в унисон. Его глаза, тёмные и бездонные в полумраке, полны такой боли и обожания, что перехватывает дыхание. — Tu es la seule chose que je n’aurais jamais dû toucher, — выдыхает он хриплым шёпотом, полный тоски. — Mais mon âme saigne, brûlant du désir de te toucher.       Слова звучат как клятва и как признание в муке.       — Скажи ещё что-нибудь, — умоляет Тэхён, выдыхая прямо в чужие губы, его взгляд прикован к глазам напротив, всё тело мучается от желания снова слиться с ним в поцелуе.       — Je t’aime d’une manière que Dieu lui-même ne pardonnerait pas… — выдыхает Чонгук, голос дрожит.       Тэхён шепчет от нетерпения, его губы скользят по уголку рта Чонгука:       — Как же я люблю твой французский.       И он с глухим стоном впивается в его губы, руки цепляются за шею, пока Чонгук, не разрывая поцелуя, заставляет его делать шаги назад, к кровати. Край матраса упирается ему в подколенные ямки, заставляя сесть на край, и Тэхён инстинктивно хватается за талию мужчины, чувствуя под пальцами твёрдые, напряжённые мышцы пресса.       Чонгук смотрит на него сверху вниз, его грудь тяжело и медленно поднимается.       — Ложись, — приказывает он, в голосе слышится последняя тонкая нить контроля, готовая лопнуть.       Тэхён без промедления отталкивается ногами и ложится спиной на прохладные простыни, перемещаясь к центру кровати. Темнота и анонимность полумрака делают его ещё более раскрепощённым, смелым.       — Не смей входить в меня насухую, — тихо говорит он и указывает пальцем на прикроватную тумбочку. — Возьми мазь.       Глаза Чонгука вспыхивают в темноте, в них мелькает что-то дикое. Резким движением тот открывает ящик, нащупывает тюбик и, крепко сжимая его в руке, взбирается на кровать, устраиваясь между ног Тэхёна.       Но тот резко дёргает ногами.       — Нет… подожди, — выдыхает он и переворачивается на живот. — Давай так.       Тэхён хватает подушку, сжимает её в объятиях и утыкается в неё лицом. Слышит, как Чонгук выдыхает, как крышка от мази открывается, и у него нет чувства отторжения от того, что его сейчас «поимеет» мужчина. Его мир давно перевернулся, и ещё там, в особняке Вернера, Тэхён понял, чего хочет и какую роль в постели готов принять с этим человеком. Он сам определил это для себя.       Тэхён чувствует, как матрас прогибается под весом Чонгука, нависающего над ним. Рука мужчины упирается рядом с ним. По спине пробегает волна дрожи. Чонгук наклоняется, и губы смыкаются на его затылке, затем спускаются вниз, по позвонкам, одним за другим. Каждое прикосновение губ — это горячая точка, разносящая дрожь и желание по всему телу.        Тэхён чувствует, как холодные, скользкие от мази пальцы касаются его ягодиц, и он непроизвольно дёргается, приподнимая голову и бросая взгляд через плечо. Он видит сосредоточенное, с наморщенным лбом лицо Чонгука. Пальцы осторожно касаются напряжённых мышц, начиная медленным, массажным движением стимулировать ткань, заставляя постепенно расслабится.       От этого прикосновения Тэхёна будто обдаёт током — то ли от холода мази, то ли от того, как осторожно и долго задерживаются пальцы. Он старается не двигаться, но дыхание становится неровным.       Затем Чонгук проводит своим возбуждённым членом по его ягодицам, издавая низкий, сдавленный стон. Трётся о него несколько раз, пока не утыкается точно между ними.       Тэхён сжимает подушку в пальцах, снова утыкаясь в неё лицом. Чувствует лёгкое нарастающее давление, растягивающее его мышцы. Чонгук не делает резких движений. Он держит себя в тисках контроля. Толкается медленно, мелкими, вкручивающими движениями, давая ему привыкнуть к каждому миллиметру, растягивая и готовя, не причиняя резкой боли.       — Боже... — вырывается у Тэхёна в подушку приглушённо.       Над ним замирают:       — Тебе больно? — хрипит Чонгук, полностью останавливаясь. Дыхание мужчины обжигающе горячее на коже, выдаёт его собственное напряжение.       — Нет, — Тэхён выдыхает это слово, заставляя свои мышцы расслабиться. Затем он поворачивает голову, бросая взгляд через плечо: — Только не смей срываться, слышишь?       Чонгук наклоняется ниже, губы касаются его уха, от чего по спине Тэхёна бегут мурашки:       — Слышу.       Чонгук начинает двигаться снова, медленно, размеренно. Одной рукой он крепко придерживает Тэхёна за бок у поясницы, фиксируя его, прижимая к себе. И под этим напором нарастающего возбуждения, под ощущением веса сверху, под горячими поцелуями, которые Чонгук теперь рассыпает вдоль его шеи, по линии плеч, любая боль и дискомфорт кажутся поверхностными, второстепенными. Они испаряются, когда с губ Чонгука срывается низкий сдавленный стон, вызванный теснотой и жаром, что принимает его чуть больше головки.       Оба на мгновение застывают, поражённые интенсивностью момента. Они дышат глубоко и часто. Чонгук утыкается лбом в лопатки Тэхёна, придерживая себя обеими руками по бокам от его тела, как бы ища опоры. А потом начинает двигаться снова. Медленно, с каждым толчком входя глубже.       Тэхён сжимает подушку, стискивая зубы. Ощущения не очень-то приятные, в неком роде странные, чуждые, и часть его хочет просто вытолкнуть это вторжение. Но их стремительно заменяют другие, более яркие, ощущения. Губы Чонгука снова начинают блуждать по его шее, по позвонкам, оставляя за собой влажный, горячий след, который разжигает огонь по всему телу. А его собственное возбуждение, прижатое к матрасу, перекрывает любой остаточный дискомфорт, заставляя чувствовать знакомое, нарастающее покалывание внизу живота.       Ритм Чонгука постепенно ускоряется. Его контроль, столь тщательно оберегаемый, начинает таять под напором собственного желания. Он наращивает темп плавно, неумолимо, как прилив. Его толчки становятся увереннее, глубже, мужчина инстинктивно прижимается плотнее.       — Чёрт... — вырывается у Тэхёна хриплый, разбитый шёпот, больше похожий на выдох.       Движения Чонгука теперь глубокие и частые, сдерживаемые долгим временем тоски и запрета. Он прижимает Тэхёна к кровати всей своей тяжестью, руки сжимают его плечи, бёдра встречаются с ягодицами с глухим, влажным стуком.       Для Тэхёна мир сужается. Внутри — странное, всё ещё чуждое ощущение заполненности, давление, которое само по себе не приносит удовольствия, а лишь служит фоном, физическим доказательством близости Чонгука.       Но с каждым его движением, с каждым толчком таза вперёд, тело Тэхёна непроизвольно смещается, создавая навязчивое, неотвязное трение. Сначала случайное, но оно быстро становится главным фокусом его внимания. Этот знакомый, прямой стимул заставляет его кровь гореть. Тэхён ловит этот ритм, начинает неосознанно подталкивать бёдра навстречу каждому толчку, чтобы усилить сладостное трение о матрас.       Тэхён теряет себя в этом двойном ритме: глухие толчки сзади и ответное спасительное трение спереди. Его стоны становятся громче, но теперь в них слышно не только напряжение, но и нарастающее, знакомое наслаждение. Они рвутся из губ, смешиваясь с хриплыми сдавленными стонами Чонгука, которые звучат прямо у его уха.       Он чувствует, как спазм нарастает в животе, сжимаясь в тугой, невыносимый ком. Пальцы впиваются в простыни, спину выгибает судорога. И вдруг тело взрывается волной ослепительного белого наслаждения. Тэхён стонет громко, зарывшись лицом в подушку, тело дрожит в судорогах под Чонгуком.       С низким, продолжительным рыком, который больше похож на стон облегчения, Чонгук с силой входит в него и замирает, его тело напрягается в экстазе. Тэхён чувствует глубокую, горячую пульсацию внутри себя, заполняющую его, и тихий, сломленный стон прямо у своего уха.       — Ты что, кончил в меня? — всё ещё лежа лицом в подушке, бормочет Тэхён, хриплым голосом от напряжения.       — Извини, — глухо и устало шепчет Чонгук, выравнивая дыхание, — я забылся.       Они лежат так какое-то время, тяжело дыша. Постепенно дыхание Чонгука выравнивается. Он медленно выходит и опускается рядом, на спину.       Тэхён лежит, погружённый в приятную тяжесть, ощущая каждую мышцу расслабленной и уставшей. Он чувствует, как сверху на него накидывают одеяло — движение бережное, почти невесомое. Тэхён медленно открывает глаза, и его взгляд сразу же сталкивается с пристальным, почти изучающим взглядом Чонгука. Тот смотрит на него с выражением, в котором смешались забота, остаточное напряжение и какая-то глубокая, тихая озабоченность.       Уловив этот взгляд, Тэхён слабо улыбается. Устраиваясь поудобнее на подушке, он сонно говорит:       — Почему ты смотришь на меня так, словно что-то плохое мне сделал? — Тэхён выдыхает, и его веки уже снова тяжелеют. — Поверь, если бы я этого не хотел, я бы не позволил тебе даже думать об этом. Так что успокойся.       Он не ждёт ответа. Произнеся эти слова, снова закрывает глаза, позволяя волне сна накрыть себя с головой. Мгновение спустя Тэхён чувствует лёгкое, почти невесомое, прикосновение к своим волосам. Тёплые пальцы осторожно проводят по прядям, отодвигая их со лба, и это прикосновение, полное такой нежности, становится тем самым якорем, что окончательно погружает его в глубокий, безмятежный сон.