Für dich, für immer

Я не был с тобой, но прожил жизнь мыслями о тебе

🩸

      Уже давно ночь. Дом утонул в безмолвии. В комнате Тэхёна царит тишина: тревожная, настороженная, в которой слышно собственное дыхание.       Он лежит, уставившись в потолок. Несколько часов подряд не может сомкнуть глаз. Его взгляд блуждает — от потолка к стене, от стены обратно к окну. В голове гудит — слишком много мыслей, слишком много образов, не дающих покоя.       «У меня тоже есть здесь незаконченные дела».       Эта фраза начала обретать зловещий, тяжёлый смысл лишь после того, как тот уехал. Тэхён тогда не понял. Сейчас понимает, что за этими словами стоит нечто большее, чем просто порыв вернуться.       Перед глазами снова и снова встаёт та сцена: как Ричард, стянув с себя пилотку, смотрит, стоит бледный, взъерошенный, почти мальчишка. Тэхёну оставалось лишь отступить, пропуская его, и быстро захлопнуть дверь.       — Какого чёрта ты тут дела… — начинает он, но не успевает.       Ричард внезапно делает шаг вперёд и обнимает его. Неуверенно, отчаянно. Тэхён замирает, чувствуя, как в грудь врезается чужое прерывистое дыхание, слышит, как оно дрожит. Он стоит так несколько секунд, потом медленно, почти мягко отстраняет парня.       — Как ты здесь оказался? — спрашивает Тэхён уже без злости, видя, что глаза Ричарда блестят, кажется, от слёз.       Но тот будто только сейчас вспоминает, зачем пришёл. Его лицо меняется, становится собранным, резким. Он хватает Тэхёна за плечи, почти встряхивает.       — Нам нужно уходить. Быстро.       Тэхён хмурится, аккуратно снимает его руки с себя и говорит спокойно:       — Я никуда не поеду. Я ведь ещё тогда тебе сказал — у меня здесь дела.       — Какие ещё дела, Уилл? — раздражённо бросает Ричард, сдвигая брови. — Тебе никто ничего не поручал, — парень смотрит прямо, ожидая ответа, но Тэхён молчит. Ричард выдыхает, глухо смеётся. — Знаешь, сколько времени я уже здесь? — говорит он усталым голосом. — Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы узнать, где ты. В штабе уже махнули на тебя рукой, — Ричард морщится, отводя взгляд. — Мне пришлось умолять этого сукиного сына Хендерсона, чтобы он выделил мне людей.       По тону ясно — это было не просто унизительно, это было почти пыткой для него. Тэхён вспоминает первую встречу с Хендерсоном. Тогда он сразу понял, что тот презирает Ричарда. И, похоже, чувства были взаимны.       — Таким ущербным я себя никогда не чувствовал, — наконец произносит Ричард и снова смотрит на Тэхёна.       — Тогда зачем ты приехал? — спокойно спрашивает Тэхён, надеясь донести до парня, что это было ненужно.       — Да потому что я не мог оставить тебя здесь! — срывается Ричард, потом лицо меняется, и он обречённо, с нотками мольбы говорит, беря руку Тэхёна: — Уилл, пожалуйста, поехали уже домой.       Тэхён долго смотрит на него. Он понимает этого парня. Слишком хорошо. В этом отчаянном юношеском порыве есть что-то чистое, болезненно знакомое.       — Уилл, пожалуйста, поехали домой, — голос Ричарда мягче, почти мольба. Он берёт Тэхёна за руку, пальцы дрожат. — Я не хочу снова тебя терять.       Тэхён улыбается. Слегка грустно, с теплом.       — Ричард, у меня правда здесь незаконченные дела, — говорит он, не отводя взгляда. — Как только я всё закончу, обещаю — я вернусь домой. Я делаю всё возможное.       Тэхён не лжёт, говоря, что вернётся «домой». И именно поэтому в глазах Ричарда проскальзывает доверие.       — Жди в нашем штабе, я здесь не задержусь, — уверяет Тэхён мягким, почти отцовским голосом. Ричард стоит, не двигаясь, смотря на него. — А теперь иди, пока никто не вернулся, — Тэхён берёт из его рук пилотку и одевает на парня. — Иначе и ты, и я проблем не оберёмся.       Взявшись за ручку двери, чтобы открыть, Тэхён хмурится, заметив, что парень словно прирос к полу. Он чуть склоняет голову набок, будто говоря: «Мы же договорились».       Ричард резко шагает и снова почти отчаянно обнимает его. Чувствуя, что парню это необходимо, Тэхён опускает руку с дверной ручки и обнимает в ответ.       — Ты же меня услышал? Иди в наш штаб и жди там, — говорит он, выпуская его из объятий и смотря на парня в ожидании подтверждения.       Ричард медлит, потом кивает. Но прежде чем Тэхён успевает что-то добавить, он произносит тихо, почти упрямо:       — У меня тоже есть незаконченные дела.       И, быстро открыв дверь, выходит, стремительными шагами скрываясь за углом дома.       Резко в тишине раздаётся оглушительный звонок телефона. От неожиданности Тэхён вздрагивает и, выругавшись про себя, быстро выбегает из комнаты в кабинет, пока звонок не разбудил Нану.       — Алло? — говорит он тихо, прижимая трубку к уху.       — Это я, — слышится на том конце знакомый, уставший голос.       Тэхён задерживает дыхание. Он не ожидал услышать Чонгука. В груди что-то беспокойно сжимается. В голове молнией проносится мысль: «О визите Ричарда стало известно?»       — Тэхён? — голос становится настороженным. — Что случилось?       — А?.. — он моргает, словно возвращаясь издалека. — Просто задумался. Ты сегодня не приедешь?       — Я должен кое-куда съездить, — тяжело вздыхает Чонгук. — Скорее всего, задержусь на пару дней.       Беспокойство зарождается мгновенно — а что, если эта поездка опасна? Мысль об этом вызывает почти физическую тошноту.       — Это далеко? — спрашивает Тэхён, откидывая голову назад и закрывая глаза, пытаясь взять себя в руки.       — Нет. Не волнуйся, — тихо говорит Чонгук, заверяя. — Я хотел сказать, что отдал аппарат на гравировку. Завтра он будет готов. Хельмут принесёт его тебе.       Тэхён стоит, молча сжимая трубку. Всё, что он хотел бы сказать: «Не уезжай». Но язык будто не слушается и слова не идут.       — Береги себя, ладно? — снова говорит Чонгук, голос смягчается, становясь тише, интимнее. — Tu sait que mon cœur t’appartient.       Эти слова звучат как дыхание, как прикосновение. Тэхён закрывает глаза, и мурашки бегут по коже. Голос Чонгука будто проникает под кожу, остаётся там, в груди.       — Обещай перевести всё, что ты мне говорил, — шепчет он в ответ.       — Мне ещё так много нужно тебе сказать, — звучит тихий голос, в котором сквозит усталость и что-то нежное.       Они молчат. Где-то далеко слышен вздох.       — Я скоро вернусь, — произносит Чонгук.       — Хорошо, — отвечает Тэхён.       Он уже открывает рот, чтобы сказать что-то ещё, но в трубке раздаются гудки. Тэхён остаётся стоять, вцепившись пальцами в край стола. Тишина дома возвращается. Он медленно опускает трубку на место, не сводя взгляда с аппарата, будто тот может позвонить снова. Поворачивается к выходу, делает пару шагов, но вдруг останавливается. В памяти всплывает низкий голос Чонгука, спокойный, чуть хрипловатый:       «Спи в моей комнате».       Эти слова звучат теперь иначе — словно просьба.       Он долго не двигается, слушая своё дыхание, потом поворачивает голову в сторону спальни Чонгука. Несколько секунд стоит, словно колеблясь, а потом заходит.       Внутри пахнет им — чуть табаком, чистыми простынями и чем-то тёплым, неуловимым, застывшим на коже. Комната погружена в темноту.       Тэхён раздвигает шторы, убирает покрывало и осторожно ложится в кровать. Простыни холодные, от чего он зябко передёргивается, но запах рядом — родной, и уже через мгновение Тэхён натягивает одеяло до подбородка, прижимаясь к нему.       Глаза закрываются сами собой, и сон приходит быстро.       Как и обещал Чонгук, Хельмут появляется к обеду. Он молча протягивает Тэхёну небольшую, плотно перевязанную бечёвкой картонную коробку.       — Господин Чон велел вам передать.       Он коротко кивает Хельмуту, забирает коробку и направляется в комнату. Крышка с лёгким шорохом снимается, под ней — слой мягкой древесной стружки и фотоаппарат. Не просто похожий на тот, что был у Вернера. Точный двойник. Тот же прохладный металлический блеск, те же плавные линии корпуса. Тэхён берёт его в руки, чувствуя знакомую тяжесть. Пальцы скользят по металлу, находя гравировку на верхней панели — сложный, аккуратно выгравированный символ. Не отличить от оригинала.       На губах Тэхёна появляется довольная улыбка. В груди разливается восхищение.       — Мастер с золотыми руками, — шепчет он, не отрывая взгляда от аппарата.       Фотоаппарат идеально ложится в карман его пальто — лёгкий, удобный, почти незаметный. Всё складывается так, как должно. Теперь остаётся дождаться визита к Элизе.       День тянется мучительно медленно. Дом кажется слишком тихим, слишком просторным. За окном снег лежит плотным, застывшим слоем, сверкая под холодным зимним солнцем, будто стекло. В воздухе стоит хрупкая, звенящая тишина.       Он пробует читать — глаза скользят по строчкам, но смысл ускользает. Из динамика в гостиной доносится голос, сухо перечисляющий новости о новых бомбардировках неподалёку от Берлина. Тэхён слушает, понимая причину отъезда Чонгук. В груди возникает тупое, плотное чувство тревоги. Он не умеет молиться, но всё, что сейчас в нём — это молчаливое желание, чтобы тот вернулся поскорее домой.       Ночью они с Наной сидят у камина. Огонь потрескивает, тени мягко бегут по стенам. Нана вяжет, тихо, с привычным спокойствием, но глаза её устремлены в пламя задумчиво.       — Нана, — негромко говорит Тэхён, сидя на диване. Он держит в ладонях чашку с горячим чаем. Пламя горит, бросая тёплые отблески на их лица. — Расскажи, как Чонгук научился играть на рояле?       Она сидит в кресле напротив, укутанная в шаль. Во взгляде женщины появляется та особая задумчивость, когда человек будто возвращается в прошлое. Её пальцы медленно гладят складку на ткани, и лишь спустя несколько секунд она поднимает глаза на Тэхёна.       — Ты, наверное, видел тот рояль в особняке.       — Чонгук сыграл на вечере у Вернера, — уточняет Тэхён. — Но ты права, рояль я тоже видел.       — Чонгук сыграл? — переспросила она, прищурившись, будто не веря. Но, уловив в его голосе уверенность, чуть улыбается, смотря на него: — Это… неожиданно.       Тэхён хмурит брови.       — Почему? Он не играет?       Нана опускает взгляд в пламя. Её голос становится грустным, почти шепчущим:       — Он уже давно не играл.       — А кто его научил? — спрашивает Тэхён, делая глоток чая.       — Я, — просто говорит женщина.       Тэхён удивляется, поднимает на неё взгляд.       — Я думал, его мама научила.— задумчиво тянет Тэхён, потому что и правда так и подумал тогда в доме у Чонгука.       — Этот рояль появился задолго до того, как Чонгук научился говорить. Узнав, что я играю, его мать настояла, чтобы купить рояль. Она всегда мечтала, чтобы в доме звучала музыка. Говорила, что музыка делает сердце мягче, даже у тех, кто привык к оружию.       Нана тихо усмехается, качая головой.       — Отец Чонгука тогда ворчал, конечно. Говорил, что рояль — «не для солдатского дома». Но когда в доме играла мелодия, он всегда слушал молча. Даже улыбался.       Пламя в камине чуть усиливается, освещая её лицо.       — Когда Чонгуку было лет шесть, он впервые попросил меня показать, как играть. Его мать тогда болела и почти не вставала, а он каждый день приносил ей стакан воды и садился рядом. И вот однажды он подошёл ко мне и сказал: «Няня, покажи, как сделать, чтобы оно пело», — она улыбается, и в улыбке видна нежность, что бывает только у матери. — Так и сказал. «Чтобы оно пело».       Тэхён чуть наклоняется вперёд, не перебивая.       — Чонгук был очень усердным, — продолжает Нана. — Маленькие пальцы, неуклюжие... Но такой упрямец… Если не получалось, начинал сначала, снова и снова. Я уже тогда знала, что у него сильный характер. Он никогда не бросал начатое.       Женщина на миг замолкает, глядя в огонь, словно видит там прошлое.       — Когда госпожа Чон поправилась, она попросила меня не оставлять занятия. Сама садилась рядом, пыталась запомнить аккорды. И дом наполнялся музыкой… — её голос становится тише. — Это были самые светлые дни в том доме.       Тэхён молчит. Перед его глазами всплывает картина — светлая гостиная, мальчик с серьёзным лицом, чёрно-белые клавиши, худая женщина с мягкой улыбкой и мужчина в форме, стоящий в дверях, слушающий молча.       — Но со временем он перестал играть. А совсем забросил, когда учился в военной академии. Причиной назвал нехватку времени из-за учёбы, — Нана замолкает, смотрит задумчиво на огонь. — После прошло много лет, чтобы он снова сел за рояль, — она поднимает глаза на Тэхёна. — До того, пока мы сюда не приехали, он играл, хоть и очень редко. Когда никто не видел, — продолжает женщина. — Думал, что никто не видит. Но я всегда была рядом. И видела, как он играл тихо, словно боялся, что воспоминания проснутся.       Тэхён опускает взгляд, сжимая чашку в ладонях. Всё вдруг складывается в целую картину. В тот период Чонгук с Риттелем учились вместе. И, кажется, это как раз тот период, когда между ними что-то произошло. А те редкие моменты, когда Чонгук садился к роялю — совпадали с его внутренними бурями. С расставанием. С болью.       — Это из-за него, — тихо, еле слышно произносит Тэхён.       Нана тянется к нему и лёгким движением касается его волос. Тэхён переводит на неё взгляд.       — Ох, мальчик мой… — говорит она с нежной грустью. — Теперь-то он играет ради тебя.       Тэхён молчит, глядя на неё, и впервые чувствует, как внутри сжимается не только от тоски, но и от тяжести.       «Если музыка и правда делает сердце мягче, то почему боль от неё так и не прошла?»       Перед тем как пойти спать, Тэхён просит у Наны снотворное, говоря, что не может уснуть.       — Снотворного нет, — отвечает женщина, — но есть расслабляющие капли, — она ненадолго замолкает, добавляя: — Только учти, если ими злоупотребить, могут начаться головокружение и приступы тошноты.       Тэхён сидит молча, задумчиво глядя на стол. Потом поднимает взгляд и тихо говорит:       — Ты не могла бы мне их дать?       Нана идет к себе и через минуту возвращается с небольшим пузырьком с мутной жидкостью. Передавая его, предупреждает:       — Всего несколько капель. Если выпить больше десяти — может стать плохо.       — Десять? — переспрашивает Тэхён, словно запоминая.       Он благодарит женщину и поднимается к себе. В комнате долго стоит у кровати, вертя пузырёк в руках. Потом наливает немного воды в стакан из кувшина и, добавив двадцать капель, залпом выпивает — чтобы наверняка.       Эффект не заставляет себя ждать. Уже через несколько минут он чувствует, как тело тяжелеет, а дыхание становится неровным. Темнота под закрытыми глазами будто перекручивается, вызывая тошноту. Он ворочается в кровати, жалея, что вообще решился на это.       После короткого стука дверь открывается почти сразу, словно Элиза стояла за ней в ожидании. Её лицо озаряет счастливая широкая улыбка.       — Здравствуй! — произносит она, отступая в сторону и жестом приглашая его войти.       — Здравствуй, — отвечает Тэхён, надевая на лицо такую же сияющую, заранее отрепетированную в гримёрке своей совести улыбку. — Как ты? — спрашивает, переступая порог, и снимает пальто, вешая на вешалку.       — Спасибо, — улыбается Элиза, её глаза сияют искренней радостью. — Весьма неплохо.       — Я рад, — произносит Тэхён и, заметив, что девушка инстинктивно тянется к нему для приветственного поцелуя, сам склоняется и легонько касается губами её щеки, улавливая сладкий, цветочный аромат духов. Элиза на секунду закрывает глаза, прижимаясь к нему щекой, но Тэхён не медлит, чтобы восстановить дистанцию.       Она явно старалась для него. Платье, причёска, макияж — всё безупречно. Тэхён думал, что их встреча на дне её рождения станет последней. Но судьба, жестокая и насмешливая, распорядилась иначе. И теперь в нём тлеет крошечная, но упрямая надежда, что хотя бы эта встреча станет последней. Иначе каждая минута, проведённая рядом с ней, превращается в пытку, в испытание его собственной человечности.       Они проходят в гостиную. Тэхён протягивает ей небольшой, изящно упакованный свёрток.       — Это тебе.       Элиза удивлённо смотрит на него, прежде чем принять подарок.       — Я подумал, что это может тебе понравиться, — говорит Тэхён, пока она разворачивает бумагу, обнажая набор качественных красок и кистей всех возможных видов и размеров.       На её лице расцветает новая, ещё более глубокая улыбка. Она смотрит на него с той самой нежностью, от которой у Тэхёна замирает сердце.       — Благодарю тебя.       Тэхён в ответ лишь улыбается и опускается на диван. Элиза ставит подарок на крышку пианино.       — Кстати, ты хорошо играла, — замечает он.       — А? — не понимает девушка, но, заметив его взгляд и кивок в сторону инструмента, смущённо взмахивает рукой: — Да брось, я совершенно не умею играть. Но уже учусь.       Тэхён одобрительно улыбается.       — Тебе что-нибудь принести? Может, хочешь есть? — спрашивает Элиза, подходя и останавливаясь напротив него.       — Нет, — качает головой Тэхён. — Но от кофе я бы не отказался.       Элиза улыбается.       — Сейчас принесу, — и плавной, лёгкой походкой она скрывается за дверью.       Улыбка Тэхёна сползает с лица мгновенно, как маска. Он быстрым сканирующим взглядом осматривает комнату. Вроде бы, дома никого нет. Элиза сама говорила, что её отец уедет. Но стал бы он это делать, когда Берлин и города по соседству бомбят? Вряд ли. Это мысль заставляет его насторожиться.       Элиза возвращается через пару минут с подносом. Она ставит на стол две фарфоровые чашки с дымящимся кофе, тарелку с пирогом и сладости.       — Извини, ты не могла бы дать мне сахара? — вежливо просит Тэхён, едва она устраивается рядом.       — А, конечно! — девушка снова улыбается и скрывается за дверью.       Тэхён не раздумывает ни секунды. Рука сама тянется в карман пиджака и извлекает маленький, заранее подготовленный пузырёк. Ловким движением он вливает его содержимое в чашку Элизы, быстро перемешивая ложечкой. Чёрная жидкость успокаивается, не оставляя и следа, как раз к моменту, когда в дверном проёме снова появляется Элиза с пиалой сахара.       — Вот, держи, — сев рядом, она ставит пиалу перед Тэхёном.       — Надеюсь, твой отец не уехал в Берлин в связи с последними новостями? — непринуждённо интересуется Тэхён, кладя в свою чашку ложку сахара, медленно помешивая и делая небольшой глоток.       — Нет, он в своей лаборатории, — поясняет Элиза, отпивая из своей чашки тоже. — Надеюсь, там и засядет на ближайшее время, — смеётся она.       Тэхён делает лёгкую гримасу и говорит с наигранным смешком:       — Как странно, у меня кружится голова, — он играет так естественно, что девушка даже не настораживается. Ему нужно подготовить почву.       — Ты себя плохо чувствуешь? — беспокойство тут же отражается на её лице.       Тэхён машет рукой:       — Просто кофе настолько вкусный, что лишает головы.       Девушка смеётся и снова делает глоток. Тэхён замедляет дыхание, внимательно наблюдая за ней, ловя малейшую реакцию. Она хмурится, словно прислушиваясь к себе, делает ещё один глоток, потом ещё. И снова Тэхён говорит, уже с лёгкой паникой в голосе, схватившись за край стола:       — Да что такое, голова кружится…       Кажется, на Элизу уже начинает действовать успокоительное. Она закрывает глаза и трясёт головой, пытаясь прогнать дурноту, но безуспешно. Поставив чашку на стол с глухим стуком, произносит медленно, сбиваясь:       — Это… странно. У меня… тоже кружится голова… — и резко подаётся вперёд.       Тэхён ловит её, не давая упасть.       — Давай, ложись сюда, — говорит он, поднимаясь и укладывая её на диван. В её чашке тридцать капель того самого успокоительного — ровно столько, чтобы гарантировать дурное самочувствие. Результат налицо.       — Элиза, — склоняется он над ней, — можешь встать?       — Меня… кажется… сейчас стошнит, — стонет она, не открывая глаз.       Тэхён понимает, что встать с этого места в ближайшие несколько часов она не сможет.       — Я принесу тебе воды, — говорит он и, схватив её почти полную чашку кофе, выходит из гостиной.       Поставив фарфор на первое попавшееся место в коридоре, он прямым шагом направляется к своему пальто, достаёт оттуда фотоаппарат и быстрыми, бесшумными шагами идёт к кабинету.       Дверь не заперта. Подумаешь, кому вообще в голову придёт рыться в сейфе с кодом? Никому. Кроме Тэхёна.       Ему этот аппарат нужен любой ценой. Он быстро открывает дверцу в бюро, вводит код и достаёт фотоаппарат. Вместо него кладёт свой новый, безупречно идентичный, с которого он тщательно стёр все отпечатки. Дверца закрывается. Тэхён на всякий случай проводит по ней рукавом, уничтожая возможные следы.       На всё уходит не больше трёх минут. Он действует быстро и чётко. Аппарат снова скрывается в кармане его пальто. Сделав глубокий, шумный выдох, с осознанием, что всё кончено и что он это сделал, Тэхён направляется на кухню.       Он выливает кофе Элизы в раковину, тщательно споласкивает чашку и наливает свежий. Вернувшись в гостиную, Тэхён незаметно ставит чашку на место и подносит к губам Элизы стакан воды, настойчиво прося пить. Он знает, что так она быстрее очистит желудок. Так и происходит. Через час ей становится заметно лучше, хотя слабость остаётся. Она извиняется, бормоча, что понятия не имеет, что это было. Тэхён успокаивает её, говоря, что такое иногда бывает при снижении гемоглобина.       Ещё через полчаса, пожелав ей хорошего дня и всего наилучшего, Тэхён уходит. Он знает, что Элиза сразу же поползёт в постель — слабость после такого неизбежна.       Все проходит хорошо. С холодной, довольной улыбкой, не доходящей до глаз, Тэхён идёт к машине, снова замечая на себе пристальный, тяжёлый взгляд Хельмута. Словно этот парнишка видит его насквозь, читая каждую мысль.       Тэхён сидит на краю постели в комнате Чонгука, сжимая в ладонях холодный металл фотоаппарата. Осторожно поворачивает его, изучая каждый миллиметр, будто в этих деталях кроется ответ, которого он боится. Малейшее неверное движение — и что-то хрупкое, невидимое, может оборваться. Ему всё ещё не верится, что смог так просто раздобыть его. Эта мысль и радует, и пугает одновременно.       Он поднимает взгляд к окну. За стеклом — тёмное, беззвёздное небо. Воздух в комнате застыл, и время будто замедляется. Несколько минут Тэхён сидит, не двигаясь, а потом резко встаёт, проходит в кабинет и набирает номер, который сегодня уже находил, но так и не решился позвонить.       Долгие гудки. Потом — женский голос:       — Резиденция фон Лееб.       Тэхён нахмуривается, убирает трубку от уха, словно пытается убедиться, что не ослышался, совсем забыв, что он в руках держит не современный телефон.       — Я хотел бы поговорить с Чон Чонгуком.       На том конце короткая пауза. Потом спокойный выученный тон:       — Господина Чона нет на месте. Ему что-нибудь передать?       — Н-нет… не нужно. Благодарю.       Тэхён кладёт трубку и какое-то время стоит неподвижно. Имя «фон Лееб» крутится в голове, будто он где-то его слышал, но вспомнить точно не может. Это и неважно. Вернувшись в спальню, Тэхён прячет фотоаппарат на полку шкафа. В зеркале отражается его усталое лицо с потемневшими под глазами кругами. Он садится на кровать, облокачивается на изголовье и прикрывает глаза.       Громкий удар заставляет его вздрогнуть. Дверь распахивается так резко, что ударяется о стену. Свет вспыхивает, ослепляя. Тэхён жмурится, потом медленно открывает глаза — и замирает.       В дверях стоит Чонгук. Пальцы вцепились в косяк, дыхание сбитое, волосы растрёпаны. Лицо бледное, напряжённое, как у человека, который только что пережил что-то страшное. Его взгляд, застыв на Тэхёне, ломается. Страх растворяется, уступая место ошеломлённому облегчению. Черты мягко меняются, плечи опускаются, а на лице появляется почти детская растерянность.       — Что случилось? — спрашивает Тэхён, чувствуя, как тревога расползается по груди. Он совсем не предполагал, что Чонгук вообще вернётся сегодня.       Чонгук ничего не отвечает. Быстро выключает свет, закрывает за собой дверь и подходит ближе. Его движения резкие, неуверенные. Он садится рядом, кладёт ладонь на щеку Тэхёна, а потом, не говоря ни слова, утыкается лбом в его плечо.       Тэхён слышит, как тяжело тот дышит. Чувствует дрожь в его пальцах. Медленно поднимает руку, осторожно касается волос мужчины.       — Чонгук, что-то произошло? — тихо спрашивает Тэхён, чувствуя, как его собственное сердце начинает биться чаще. Он проводит пальцами по волосам на затылке Чонгука, пытаясь хоть как-то его успокоить.       — Просто… не нашёл тебя в твоей комнате, — выдыхает Чонгук, голос хрипнет, будто ему трудно говорить.       Тэхён моментально всё понимает. Ледяная волна стыда и нежности накатывает на него, сдавливая горло. Этот испуг, эта паника, эта дрожь — всё это из-за него. Чонгук испугался, думая, что он уехал. Что Тэхён исчез из его жизни навсегда, не оставив и следа. И пока Тэхён строил планы о возвращении домой, этот человек — сильный, несгибаемый — готов рухнуть от одной лишь мысли о его возможном исчезновении.       Пальцы Тэхёна в волосах Чонгука замирают, а потом рука медленно спускается к его груди, чувствуя, как бешено бьётся сердце под тонкой тканью рубашки.       — Настолько сильно нравлюсь? — шепчет Тэхён приглушённым голосом, уже зная ответ и понимая, что эти слова перевернут в нём что-то безвозвратно. Потому что иначе Чонгук не умеет — только полностью, без остатка.       — Ужасно сильно люблю, — звучит так тихо, искренне, что каждый слог отзывается эхом внутри Тэхёна. Признание, вырванное из самой глубины души, обнажённое и беззащитное.       Больше не в силах бороться с тем, что разрывает его грудь изнутри, Тэхён шепчет, прижимаясь губами к чужим волосам:       — Я тоже тебя люблю.       Он чувствует, как Чонгук замирает. Потом тот медленно поднимает голову. Его глаза, всё ещё блестящие от недавней паники, устремляются на Тэхёна — глубоким, пронизывающим до мурашек взглядом. Ладонь всё так же остаётся на его щеке. Видимо, он не ожидал, что Тэхён ответит, и это заметно по его лицу, по дрожащему взгляду, пытающему прочитать правду в глазах.       И тогда Тэхён тянется к нему, прикасаясь к его губам. Нежно, почти робко. Но Чонгук, словно срываясь, отвечает яростно, не давая Тэхёну опомниться. Его ладонь скользит с щеки на затылок, впивается в волосы и притягивает к себе с такой силой, что у Тэхёна перехватывает дыхание от таких голодных и требовательных губ. Чонгук целует с отчаянной, жадной нежностью, будто пытается убедиться, что он рядом, что он здесь.       Язык Чонгука властно вторгается в его рот, скользит, выжимая тихие стоны, которые Тэхён не может сдержать. Он исследует каждый уголок, всасывает, вылизывает, сметая все мысли, всю вину, все сомнения. Его рука на затылке задаёт темп — нарастающий, неумолимый, лишающий воли.       Тэхён отвечает с той же страстью, вцепляясь в его плечи, чувствуя, как всё тело наполняется тяжёлым, сладким жаром.       Но Чонгук резко отрывается от его губ, снова смотрит в глаза. Опять ищет там подтверждение недавним словам. Вместо ответа Тэхён приподнимается на коленях, перебрасывает ногу через бёдра Чонгука и садится сверху, зарываясь пальцами в его волосы, ощущая, как руки мгновенно сжимаются на его боках.       Он подаётся вперёд и до того, как коснуться его губ, шепчет на французском уже давно изученную фразу:       — Je t’aime mon commandant.       И целует, чувствуя, как Чонгук судорожно выдыхает в его губы. Как руки с боков поднимаются по спине сквозь ткань кофты, и, прижав к себе, мужчина углубляет поцелуй, выцеловывая каждый сантиметр, встречаясь с его языком, всасывая.       Потом спускается с губ на подбородок, вылизывает, целует. То же самое делает и с шеей — целует, кусает, а потом снова целует, в то время как Тэхён сидит, откинув голову, полностью наслаждаясь прикосновениями.       Чонгук неожиданно обнимает его за талию, заставляя обвить себя за поясницу, и, опёршись одной рукой о кровать, укладывает Тэхёна на спину, нависая сверху. Смотрит, а потом, приподнявшись над ним, снимает с себя сначала галстук, потом рубашку. Следом хватает кофту Тэхёна и швыряет на пол рядом со своей рубашкой.       Снова припадает к губам, но лишь прикасается, проходясь языком по подбородку к шее, целуя, спускается ниже, к груди, целует, потом к животу, заставляя Тэхёна тяжело вздохнуть и приподнять голову, чтобы посмотреть на него. Он даже не знал, что простое прикосновение губ к животу может так взбудоражить чувства.       Чонгук стягивает с него штаны и, спустившись на пол, притягивает Тэхёна к краю кровати за бёдра, усаживаясь на колени между его ног. От этой картины у Тэхёна кровь бьёт в голову. Он быстро приподнимается на локтях, с паникой в голосе говоря:       — Что ты делаешь?       Тот поднимает на него взгляд и непонимающе спрашивает:       — Тебе раньше такое не делали?       Тэхён пару раз мигает.       — Д-делали, но… — ему делали минет, но только девушки, а не командир Вермахта Второй мировой.       — Ты не хочешь? — спрашивает Чонгук, и Тэхён улавливает в его голосе нотку смятения.       — Нет… то есть, да… Да, хочу.       Чонгук смотрит на него какое-то время, а потом говорит:       — Ложись обратно тогда.       Тэхён без возражений плюхается на спину, занося руки над головой, чувствуя, как горячие влажные губы обхватывают его возбуждённую плоть. Он тихо выдыхает, сжимая простыню в пальцах.       Это не похоже ни на что, что Тэхён знал раньше. Это нечто гораздо более интимное. Чонгук не торопится, изучает его реакцию, движимый желанием сделать ему приятно, а не доказать, что он это умеет лучше всех. Его язык скользит медленно, обхватывая основание, прежде чем губы плотно смыкаются вокруг него. Он не делает резких движений, из-за чего у Тэхёна перехватывает дыхание.       Но неожиданно холодные и мокрые пальцы касаются его мышц, из-за чего Тэхён, вздрогнув, приподнимает голову. Чонгук отрывается от него и тихо шепчет:       — Всё хорошо, ложишь.       Тяжело дыша, Тэхён ложится обратно, не понимая, откуда тот вообще раздобыл эту жидкость, по ощущениям, масло. Сразу же жмурится, почувствовав, как один палец, осторожно, вопрошающе скользит внутрь, лишая дыхания. Палец движется медленно, исследуя, растягивая, заставляя его дыхание сбиваться. Тэхён издаёт тихий сдавленный звук, его бёдра непроизвольно тянутся назад, но удерживаются руками Чонгука.       В тоже время губы этого мужчины творят невероятное, заставляя боль раствориться в омуте наслаждения. Каждое движение пальца, каждое прикосновение языка к самому чувствительному месту заставляют Тэхёна издавать негромкие глухие стоны. Его пальцы бессильно разжимают простыню, затем впиваются в волосы Чонгука, когда тот меняет угол, входя глубже, и Тэхён чувствует, как его бёдра непроизвольно вздрагивают. Для него это слишком интенсивно, слишком много и в то же время катастрофически мало. Он тонет в этом ощущении, в этой смеси абсолютного непонимания происходящего, оглушительного наслаждения и щемящей нежности, которая делает этот опыт совершенно новым, пугающим и прекрасным одновременно.       Тэхён чувствует, как все мышцы его тела напрягаются, когда добавляется ещё один палец, и тут же расслабляются под волнами удовольствия. Он зажмуривается, но затем снова открывает глаза, опускает взгляд вниз. Ладони Чонгука лежат на его бёдрах, большие пальцы нежно проводят круги по внутренней стороне, удерживая его, пригвождая к месту.       Тэхён никогда не думал, что может оказаться тем человеком, которому будут нравиться мужчины. Он всегда считал себя натуралом. Даже в армии никогда не возникало чувства, что ему кто-то нравится. Тэхён даже думает над тем, что, возможно, этот доктор Ким, чьё тело он занял, был геем. Это объяснило бы всё. Но он так же понимает, что это душа обвивается вокруг тела, а не наоборот. Значит, всё, что он чувствует к своему командиру — это всё настоящее. Не иллюзия, не самовнушение, а самые реальные чувства. И выходит, что он больше по мужчинам, чем по женщинам, если учитывать, что ему до одури нравится находиться в подчинении у этого мужчины.       И сейчас он наслаждается тем, что ему делает минет этот самый мужчина, в то время как пальцы двигаются в нём. Тэхён сжимает руку в волосах Чонгука, чувствуя нарастающий пик наслаждения.       — Всё… хватит… Слышишь, Чонгук?       Чонгук медленно убирает пальцы и отрывается от него, приподнимаясь. Тэхён, не в силах открыть глаза, тянет к нему руку.       — Иди сюда.       И тот не ждёт, быстро справляется со своими брюками, взбирается коленями на кровать, нависает над ним. Тэхён сам его целует, глубоко и страстно, встречаясь языками, чувствуя, как возбуждение Чонгука упирается ему между бёдер, вызывая дрожь. Мужчина совершает движения, имитируя толчки, срывая с его губ стоны. Тэхён и так на пределе, а это трение только разгоняет желание по жилам.       — Ч-чонгук… я-я сейчас кончу, если не прекратишь.       Чонгук рычит в поцелуй, резко отрывается, наносит масло на свой член, затем притягивают Тэхёна к себе. Чонгук делает несколько мелких, почти неощутимых толчков, лишь головкой проникая внутрь, давая мышцам привыкнуть, растянуться. С губ Тэхёна срывается сдавленный дрожащий стон — смесь непривычного растяжения и первого проблеска боли. Чонгук отвечает своим собственным хриплым выдохом, его лицо искажено гримасой предельного напряжения.       Он замирает, они оба тяжело дышат, и Чонгук, подавшись вперёд, утыкается лбом в его лоб. И Тэхён тонет в этом взгляде. В этих тёмных глазах сейчас бушует целая буря — страсть, трепетная нежность и бездонная, почти пугающая, уязвимость. От этого взгляда по всей коже бегут мурашки, а в груди что-то сжимается до боли. Чонгук не двигается, будто пытаясь запечатлеть этот миг. Он просто смотрит, его пальцы слегка дрожат на бёдрах Тэхёна.       Затем с тихим стоном он подаётся всем телом вперёд, углубляя проникновение всего на сантиметр, но этого достаточно, чтобы Тэхён выгнулся с негромким воплем, ибо каждое движение внутри него отзывается огненной волной. Чонгук скользит губами по губам Тэхёна, обжигая дыханием.       — Je t’aime, tu m’entends? — его шёпот сорванный, полный отчаяния. — Je t’aime à en perdre la raison. Tu sais… chaque fois que tu respires, j’ai l’impression de respirer aussi, — его губы перемещаются к виску Тэхёна, оставляя там горячий след. — Quand tu es loin, tout devient froid, même le soleil, — каждое произнесённое слово — пытка и блаженство одновременно, от них по коже бегут разряды электричества. — Je n’ai jamais voulu plus aimer quelqu’un, mais toi… Je ne sais pas aimer à moitié, mais tu es devenu tout, le début et la fin de moi, — он отрывается, чтобы снова посмотреть ему в глаза, и его взгляд горит. — Je t’aime d’une façon qui me fait peur, mais que je ne voudrais jamais perdre.       Сердце Тэхёна готово выпрыгнуть из груди. Он понимает важность этой исповеди, вырванной из самой глубины души. Его пальцы дрожат, когда он касается лица Чонгука, смахивая прядь волос с его влажного лба.       — Я тоже тебя люблю, — голос тихий, он тянется к нему и целует — нежно, с отчаянной силой, вкладывая в этот поцелуй всё, что не может выразить словами. — Даже не сомневайся в этом. Никогда.       Глаза Чонгука прикрываются, он выдыхает в его губы и начинает двигаться. Медленно, робкими, осторожными толчками. Тэхён стонет ему в губы, впиваясь пальцами в шею. Первоначальная боль тает, превращаясь лишь в дискомфорт. Рука Чонгука скользит по его боку и прижимается к рёбрам, чувствуя, как под ними колотится сердце.       Ритм ускоряется. Толчки становятся глубже. Тэхён откидывает голову назад, обнажая горло, его пальцы впиваются в напряжённые мускулы плеч Чонгука. Он тяжело дышит, и каждое движение внутри заставляет непонятную волну растекаться по всему телу, превращаясь в нечто новое, незнакомое и пьянящее. Тэхён вдруг замирает, его глаза широко открываются от неожиданного, странного ощущения.       — Стой… — его голос прерывается, — остановись.       Чонгук немедленно замирает, взгляд выискивает малейший признак боли.       — Больно?       — Нет, — Тэхён мотает головой, пытаясь перевести дух. — Нет, просто… мне как-то странно внутри.       В глазах Чонгука вспыхивает понимание, и в них загорается новый огонь. Он медленно, с намеренной точностью, меняет угол, отступает на сантиметр и снова входит.       И попадает точно в цель.       Тэхён вздрагивает всем телом, как от удара током. Из его губ вырывается стон, высокий, перехваченный звук чистого, ничем не разбавленного наслаждения. Чонгук повторяет движение, и на этот раз Тэхён выгибается дугой, его глаза закатываются, ноги судорожно сжимаются на пояснице Чонгука.       — Д-да… — всё, что может выдохнуть Тэхён, разум отключается, оставляя ослепительное ощущение.       С этого момента любая осторожность рушится. Чонгук срывается, движения становятся мощными, быстрыми, точными. Он находит свой ритм — яростный, неумолимый, сводящий с ума. Тэхён больше не пытается сдерживать стоны — они рвутся из его груди громко, прерывисто, сливаясь с хриплым, учащённым дыханием Чонгука. Тэхён обвивает его ногами, притягивая к себе, встречая каждый яростный толчок, требуя больше. Мир сужается до вспотевших тел, до скрипа кровати, до этого безумного нарастающего давления внизу живота.       — Я… я сейчас… — он успевает только выдохнуть, и его тело разрывается на части. Оргазм накатывает с такой силой, что на мгновение его сознание уплывает в белую пустоту. Тело бьётся в судорогах, горячая жидкость разливается между их животами.       Чонгук, видя его лицо, искажённое экстазом, чувствуя, как его внутренности судорожно сжимаются вокруг него, теряет последние остатки контроля. Он издаёт низкий гортанный рык и делает ещё несколько резких, глубоких, почти животных, толчков, прежде чем его собственное тело содрогается в финальном спазме. Он с громким, сдавленным стоном изливается внутрь, обмякает над Тэхёном, полностью истощённый.       — Прости, — выдыхает Чонгук в шею Тэхёна и приподнявшись на руках, целует его.       Он медленно выходит из него и переворачивается на бок, тело всё ещё дрожит от пережитого напряжения.       Они лежат так, кажется, вечность. Их сердца стучат быстро, грудные клетки тяжело вздымаются, пытаясь поймать воздух. В комнате стоит тяжёлый, сладкий запах секса и пота. Тишину нарушает только их постепенно успокаивающееся дыхание.       Чонгук притягивает Тэхёна к себе, прижимая к своей груди, и опускает лицо в его чуть влажные волосы. Тэхён прижимается к нему, чувствуя, как быстрый ритм сердца постепенно утихает под его ладонью, и утыкается носом ему в шею.       Никто не говорит ни слова. Всё, что нужно было сказать, они уже сказали. Все, что нужно было почувствовать, они только что пережили.