𝕸𝕬𝕷𝖀𝕾

Когда будешь оборачиваться, закрой глаза…

Музыка растекается по всему салону. Медленный ритм, струящийся по обшивке, как змея ползет в траве, сопровождается постукиванием пальца по рулю, обтянутым скрипящей кожей. Тени, что отбрасывают в лунном свете вековые ели и другие вечнозеленые, лоснятся на руках, пробегаясь по выпирающим от крепкой хватки косточкам. Голова качается в такт музыке, и тело невольно двигается за ней. Губы иногда шепчут строчки, которые угодны разуму и сердцу, пока глаза разглядывают дорогу. Под колесами хрустят шишки и иголки. Шелестят по песку камни, сто́ит стальному монстру проехать по ним и оставить за собой мертвый след, будто выплюнув остатки после ужина.

Мама хотела, чтобы я молчал. И я молчу. Теперь всегда.

Кассетная автомагнитола замолкает. Музыка закончилась. Машина останавливается посреди дороги, пугая рычанием затаившегося зверя всех животных вокруг. Теперь ветви на деревьях вместе с листьями тряслись не от холодной и мокрой погоды, а от надвигающегося черного кошмара, который шел леденящими следами смерти. Забитая татуировками рука тянется в бардачок, но не нащупывает того, за чем лезет. Раздражение слетает с сухих губ, и легкая агрессия охватывает тело. Подлокотник резко поднимается, и глаза таки находят новую кассету в ящике между сидениями. Рядом с ней лежит тронутый временем карандаш. Рука вынимает его из коробки, и, не долго размышляя, торец просовывается в отверстие на боковой стороне кассеты, начиная наматывать ленту. Нужный отрезок проматывается – и карандаш укладывается на законное место, дожидаясь, когда его вновь попросят об одолжении. Автомагнитола принимает новую порцию работы. Хрустящий звук заполняет колонки, стекая по дверям под ноги. Он расплывается на днище и остается там лежать мертвой жертвой. Машина трогается, и нечто, неживое и полупрозрачное, словно густой дым, постепенно наполняет салон. Защитная решетка на динамиках забивается тем, что выливается из записи, и до этого беспристрастное лицо вдруг оживает в улыбке. Немного кривая, будто человек забыл, как это делается, она безобразно поднимает кожу на щеках, заставляя уши немного сдвинуться к затылку. На душе разливается теплое ощущение защищенности и удовлетворенности.

Папа же хотел приучить мои нейроны к новой реальности. Я приучился.

Осенняя пора, начавшаяся с августа, была на радость скверной. Тучи покрывали небо почти все время, дожди беспробудно лили, затапливая не только лужами, но и отвратительным настроением. Зонтики постоянно шуршали, раскрывались и не могли обсохнуть. Запах тлеющих костров с частных секторов разносился едва заметной дымкой, исчезая у леса вместе с туманом, придавшимся Морфею. Птицы, которые не успели улететь до холодов, ежились в гнездах и сутулились на проводах, принимая свою участь. Медленно, холод проникал в каждую клетку тельца, и быстро бьющееся сердце, заставляющее крылья взмахивать, примерзало, покрываясь инеем. Лето умирало так же, как и пернатые бедняги, которые опадали гроздьями рябины на сырую землю. Дома, непричастные к городской суете, выкуривали очередную порцию дров, выпуская сизый дым из дымоходов. Лысые деревья медленно качали ветками, то цепляющимися за оконные рамы, то проводящими по стеклу костлявыми пальцами. Они царапались и скрипели, и скрежет от неспокойных прикосновений иногда пугал жильцов картонных коробок. Машины, что прятались в гаражи, тряслись от внезапных холодов, но упрямо не показывали своего состояния, пытаясь согреться на трассе. Кашель прохожих иногда отвлекает от прослушивания музыки. Открытые окна, впускающие прохладу в салон автомобиля, привлекают внимание некоторых особо любопытных, которые считают своим долгом сообщить водителю о плохой погоде и шансе подхватить ангину. Но глаза на это лишь закатываются, и легкая усмешка царапает щеки. Глаза сверкают недобро, но язык сдерживается. Портить настроение, которого и так не было, не особо хотелось. Асфальт с хрипом принимает грязные шины, которые от души искупались в лесном месиве. Железная тварь, словно самая послушная и любимая собака, имела честь выгуляться в такую погоду по тайге. Кое-где – на капоте, крыше или щетках – сдувались ветром сухие иголки, чешуйки с шишек и прочий мусор. На мокром дорожном покрытии образовываются землистые разводы, стекающие за лужами в ливневки. За Impala следует мутный шлейф из мороси, укрывая призрачным плащом-невидимкой американку. Колесо задевает бордюр, скребя новую шину побелкой, пока в салоне раздается хруст и водителя подкидывает на месте. Брови сводятся к переносице, и с губ срывается злое шипение. Авто останавливается на дорожке перед роллетными воротами в гараж, пыхтя от нетерпения оказаться в теплом помещении. Дверь хлопает, пугая недавно прилетевших и усевшихся на откос мелких птиц, а после раздается звук похуже. Гармошка профиля складывается, пропуская ледяные порывы внутрь теплой комнаты, и машина зло рычит, не желая разделять свою теплоту с кем-то еще. Но стоит только железу оказаться внутри здания, мотор начинает мурчать довольным котом, а после глушится, засыпая после долгой дороги и тяжелого рабочего дня. Давно пустующий дом принимает нового хозяина скрипящими половицами, перегоревшими лампочками, болтающимися на одних лишь проводах, ободранными обоями и бегающими по периметру мышками, чей покой был безвозвратно потревожен примерно на ближайшую неизвестность. Они быстро перебирали лапками, скребя деревянный лакированный пол когтями, и иногда задевали какие-то банки, старые и пыльные книги, фоторамки и прочую чухню, переворачивая в комнате все вверх дном. Старые вещи, которые грызуны пытались вытащить со шкафов, скорее всего используя ткань для гнезд, подранными ошметками валялись по всей гостиной, и ботинки иногда задевали то очередной кусок вязаного свитера, то дохлую крысу. Как мило. Пыль испускает запах приветствия, благоухая, как роза в цветущем саду среди старых ваз, хрустальных фужеров и резных рамок, в которые были заключены картины, пока пауки вьют праздничные скатерти, занавески и салфетки. Несчастные, бледные и выцветшие лица мокрыми глазами наблюдали за тенью, которая слишком осторожно отмеряла шагами первый этаж. В кухне слышались шуршания бумажками: скорее всего, семейка грызунов ужинала чем-то; в окно иногда ударялись птицы, которые пытались пробиться в тепло, а также ветки, свисающие жирными прядями с голов плодовых деревьев. Рука проводит по полкам, ощущая, как под подушечками скатывается в катышки целая история. Глаза цепляются за несколько недогоревших свечей, воск которых застыл во времени вместе с домом, запечатлев бегство из клетки. Отвращения к этому месту нет: есть полная удовлетворенность от увиденного и мечта поскорее упасть на кровать и предаться желаемому темному времени суток. Утренние рассветы тонут изо дня в день в туманах, густотой сравнимых с молоком или мутную гладь. Каждый раз, едва только солнце пролезть в небольшой промежуток между дождем и облаками, его заслоняла очередная туча. Казалось, что этот город обречен плавать в сырости и бесконечных лужах. Через плотные из-за пыли занавески не видно всей бушующей черной картины, что творится за пределами здания. Ветер постепенно разносит листовки, которые почтальоны поленились отдать лично в руки и оставили в ящиках, жалобные крики птиц, в сердце которых теплится надежда перезимовать; запах перемен в городе, который привык к утренней суете из трех с половиной человек и редко проезжающей раз за час машине. Мертвая тишина приятно окутывает уши, проползая в мозг мелкими букашками. Былые ощущения постепенно возвращаются в клетки атрофированных воспоминаний, и на языке появляется необъяснимая горечь. Кинопленка с метровым слоем пыли постепенно начинает крутиться, запуская пустые пленки на экран, и за все время впервые с губ слетает тяжелый выдох.

Здравствуй, дорогой, забытый временем, мой дом.

Папки, полные печатных и писаных от руки листов, падают на стол с характерным шелестом. Бумага рассыпается, и некоторые фотографии, приклеенные на старый клей-карандаш, выпадают, цепляя уставшие глаза. Пальцы подпирают лоб, когда уставшая голова не держится на плечах. Последние минуты рабочего времени отсчитывают стрелки на настенных часах и маленькие – на наручных. Золотой ободок блестит в приглушенном освещении, переливаясь с серьгами в ушах, как это делала бы желтая листва на солнце; на улице уже целую неделю льет дождь. В кабинетах поочередно становится пусто, что не ускользает от внимания карих глаз. Стеклянные стены, отгораживающие отдел в маленькие метровые коробки, постепенно плавятся перед глазами: сливаются в общую массу, и любые попытки разглядеть перегородки становятся провальными. Закрадывается легкая паника, потому что стен не видно, но они точно есть; невидимые грани мешают нормально передвигаться, и это ощущается так, будто сознание – крыса, запертая в лабиринте без сыра. Но немного погодя зрение возвращает в реальность, и клееные фотографии, писаные отчеты и простые рисунки маркерами на стекле выделяют прозрачный материал среди рабочего хаоса. Внутри с промедлением просыпается желание поскорее покинуть рабочее место, но до конца смены еще восемь минут. – До скорого, док, – прилетает в спину из-за открытой двери. – Бывай, коп, – в тон отвечает севшим за день голосом. – Ты еще не уходишь? – зависает в дверном проеме, заглядывая в имитированную комнату. – Как видишь, еще восемь минут, – поворачиваясь, кивает на стену с тикающими часами. Человек повторяет такой же жест, пялясь на замедлившиеся часы. Складывалось ощущение, что стрелка сама стояла на месте, не пуская время идти дальше. На этаже ни души, и только здесь, кажется, время отстало. Будто пускать не хотело. Предупреждало. – Мне посидеть с тобой? – делает шаг, но его тут же останавливают. – Нет, я знаю, что тебя дома ждут, – поднимаясь с места и выставляя руку вперед, отвечает собеседник. – Перестань. Мой кот – не жена в конце концов, – смеется, но на месте останавливается. – Мне осталось семь минут и десять секунд. Ты свободен, – мягко улыбаясь, кивает в сторону выхода. Между людьми идет немой диалог, похожий на борьбу. Один упрямится, не желая оставлять другого одного на весь этаж, пока второй закатывает глаза и отворачивается. Спина чувствует, как в ней делают дыру, испепеляя все: кожу, кости и органы, но не поддается на провокацию. В конечном итоге глаза замечают мелькающую в боковом стекле фигуру, провожая взглядом до выхода, а после вырывается вздох облегчения. Стул скрипит и задвигается, пока ноги неспешно отмеряют ровно пять шагов до шкафа. Дверца поскрипывает, и оттуда выуживают вешалку, на которой висит сонное пальто. Стянув с пластмассы, его встряхивают, чтобы последние пылинки сна опали на пол. Оно просыпается и оживает, и даже кажется, что становится немного ярче. Кашемир перекидывается через руку, пока из рукава вытягивается вязаный шарф. Он все такой же теплый, как и был утром, будто пальто грело его в коконе, не разрешая моли полакомиться хоть кусочком. Сумку стягивают со стола, и кабинет последний раз окидывается взглядом, проверяя, не забыты ли какие-либо вещи. Тьма оседает на мебель покрывалом, когда свет в помещении выключается: в нем до следующего рабочего дня замирает пыль, воздух и время, пока стрелки на часах ускоряются. Этаж погружается в сон, о котором грезит и сам доктор На проходной приходится здороваться. Два давних охранника пялятся по очереди в монитор, куда транслируется видеонаблюдение с территории участка. Кофе, который они купили до начала смены, уже остыл и не так радовал голодный желудок и сонный организм. Док учтиво перекидывается парой слов с дежурными о бесконечном, как им кажется, дне, пока руки заполняют время ухода. Чернила не сразу хотят ложиться на бумагу, и приходится несколько раз тряхнуть ручкой, после покалякать на черновике. Один из охранников лишь бормочет, что такого за целый день не было, а потом шутит, что к вечеру даже ручка обленилась и писать не желает. Док лишь поджимает губы, сильнее вдавливая стержень в бумагу, и будто по волшебству выдавливает из него последние соки, оставляя синие кляксы на бумаге. Кивнув, кратко прощается. Пальто наскоро накидывается на плечи в надежде, что пронизывающий насквозь ветер давно стих и сейчас не доберется до костей; иначе придется лежать в больнице с воспалением. В конце концов в этом маленьком городке и так людей не особо много, так что и работу оставить не на кого. Особенно такую. Шурша ботинками по гравию, ноги доносят уставшее тело до машины. В тишине спящего городка разносится рычание мотора, приятно греющее уши своим урчанием. В салоне начинает работать кондиционер, тут же обдавая красноватое лицо теплом. Откинув пальто на спинку сидения, руки умещаются на руль и коробку передач, после чего зверь трогается с места. Ранняя осень и ее наброски первых пейзажей восхитительны. Но не в ночное время, когда каждая деталь, которую прорисовывали с большим трудом, скрывается в тьме и ночной дымке. Тени садятся поверх красок, ненавидя яркие пятна. Прячут их в руках или уносят листья прочь, выбрасывая, как черти уголь в топку, на ветер. Машина, которая наконец подъезжает к своему дому, реагирует на чье-то присутствие остро. Недалеко от заброшенного палисадника стоит дорогая американка, вылизанная до блеска, что позволяет ей сливаться с окружающей средой даже в свете фонарей. В соседнем здании, которое со временем, по легендам старых дев, стало проклятым, горит свет. В одиноком окне видится прозрачная тень, на которую железное существо реагирует почти шипя. Гостям здесь не рады. Приехавшим незнакомцам тем более. Заинтересованный взгляд скользит по новой машине, а внутри интерес разгорается невероятно быстро, так что приходится выйти из авто и бесшумно, даже как-то воровато проследовать к чужой двери. Низкая живая изгородь позволяет незаметно для незнакомца пробраться к дому, не зацепив ни веточки или споткнувшись о камень. Старое и ветхое здание выглядело мрачным: самое что ни на есть примитивное здание из фильма ужасов или мистических историй. Пауки спокойно отдыхали на ветру, букашки ползали по стенам, забиваясь из-за холода в щели, а летучие мыши еще иногда пролетали над головой, скребясь под навес на крыльце, от чего приходилось нагибаться и ойкать. В почтовой прорези виднеется свет, а за дверью слышен шорох и тихий бубнеж под звучащий эхом старый патефон. Приходится слегка привстать на носочки, чтобы глаза оказались на один с маленьким окошком уровень, и через него хоть немного понаблюдать за происходящим в стенах.

Этот дом пустовал пятнадцать лет.

И сейчас там внезапно появляется кто-то живой.

Нос от низкой температуры на улице начинает краснеть, позже замерзая и пуская первые сигналы, что он уже хочет домой. Тыльной стороной ладони парень вытирает нос, пряча руку в кармане пальто, и, отвлекается на это, не замечая, как на пороге вырастает фигура, почти на две головы выше и на пару размеров крупнее и шире. Уши не уловили, как старая дверь скрипнула, зато глаза заметили, с каким негодованием и тихим отвращением смотрели темные омуты. Они пускают холодок по позвоночнику и заставляют холодный пот выступить на висках. В первый раз случается так, что доктор не может смотреть на человека; глаза смотрят куда угодно – под ноги, в сторону, сквозь тело человека напротив – но не в глаза или хотя бы на лицо. – Новый сосед, – прерывает молчание, как-то нервно перетаптываясь на месте. – Не слышал об этом, – тихо и кратко, уже сожалея, что нос вообще сунулся на чужой участок. – Предпочитаю ни с кем не общаться, – как-то более расслабленно и буднично звучит в ответ, и дверь пытаются закрыть. Разговор посчитали завершенным. – Как вы смогли купить этот дом? – внезапное и непойми откуда взявшееся чувство любопытства буквально выталкивает из недр вопрос. – Я владелец. – Но его не населяли около пятнадцати лет. – Это делает его не моим? – усмехнувшись, незнакомец складывает руки на груди, пока плечо упирается в косяк входной двери. – Нет, – озадаченно. И, чтобы не спросили чего еще, перед носом закрывается дверь. Глаза уставились в деревянную поверхность, наблюдая, как муравьи колонной следуют друг за другом в щель. Прячутся, потому что боятся холода. Как и все: люди, звери, птицы и даже растения. Голова опускается, и взгляд цепляется за начищенные носки ботинок, пока уши улавливают за дверью грузные шаги; судя по всему, хозяин дома был обут в берцы с железными носами. На языке повис утяжелитель: хочется сказать еще что-то, но возможности не дали. На первом плане тут же появляется сомнение, после которого желание докопаться медленно тянется с кровью в мозг; странное предвкушение какой-то истории закрадывается в глубины разума. Развернувшись на пятках, доктор покидает крыльцо спокойным шагом, только специально стуча каблуками для хозяина дома, сигнализируя о своем уходе. Будто захотел, чтобы и его услышали, как и этого хотел незнакомец; будто так он показывал, что ему нет до него дела – и доктору нет дела до нового соседа. В этот раз возле кустов нога едет по грязи, и мужчина буквально растягивается в лягушку, цепляясь руками за первое, что попадется. Кусты не собираются подавать свои руки помощи, поэтому ладонь рассекается о сухие ветки. Кожа мигом краснеет, пока шкурка вокруг раны выворачивается, демонстрируя гранатовые косточки: капли крови медленно стекают по бледной руке, пока док лишь зло шипит, поднимаясь и отряхиваясь. До своего дома он доходит в два раза быстрее, чем мог, под немигающим взглядом, скрывающимся за пыльными занавесками. Ночь – таинственное время. Человек становится крайне уязвим: вроде спит, но при этом участвует в каких-то сценах из собственной жизни или потаенных мечт. Одни спят и видят рай, приписанный им незаконно, пока другие проживают один и тот же момент сотни раз, прожигая себя изнутри ненавистью не только к происходящему, но и к людям, которые там появляются. И на фоне такого неосознанно, но сходишь с ума; хочется одновременно подольше задержаться, предвкушая железо во рту, как и уйти, будучи не в состоянии наблюдать картину более. Сон – наша слабость. В нем мы не можем контролировать происходящее, потому что окружающее нас – наши страхи. Подсознательно, мы прячем их в самые глубокие уголки, никому не показываем их, но в конечном счете, стоит остаться один на один, мы обнажаем их; глядим в глаза и не скрываем ужаса, потому что знаем, что бесполезно, что рано или поздно встретимся лицом к лицу с тем, что заставляет нас жить. А что Вы думали, нас заставляют жить мечты? Ошибаешься, дорогой читатель. Нашим существованием движет страх оказаться на одном месте и быть пойманным своими же чертями и своими же мыслями. Они, словно плетущаяся роза, оплетают наше тело, медленно и слишком правильно протыкает кожу в тех местах, что для нас больнее всего: будто знает, где уязвимое место. Эти мысли преследуют нас на протяжении всего нашего существования, толкая в спину к движению вперед. Поэтому человек боится смерти: боится остаться один на один со своими страхами.

Мама говорила, что удовольствие – аномалия, которую нужно искоренять.

      

Мама, видишь, теперь удовольствие – это роскошь.

      

      Моя базовая потребность – страдание.

Утром, сто́ит входной двери хлопнуть так, что листья на ступеньках крыльца разлетаются в стороны, глаза сталкиваются с чужими. За живой изгородью, которая с приходом осени стала заметно лысеть, стоит статная крепкая фигура. Тень падает на соседний участок, и от ее леденящего контура, кажется, трава покрывается инеем. Листья скручиваются, стоит ноге сделать шаг, после еще и еще, пока док выпрямляется, опуская руки по швам. Взгляд слишком темный, какой-то стеклянный и невероятно отстраненный. Будто не из мира сего. Будто чужой. По мнению доктора, все должно следовать обычаю. Новый жилец должен облагораживать земельный участок: красить лавочки, качели и забор, стричь газон и выгребать листья, реветь болгаркой и стучать автомобильными ключами о каменные дорожки, когда очередная деталь не поддается ремонту, стричь кусты и пересаживать старые цветы, менять почтовый ящик и кое-где подлатывать прохудившуюся крышу. Этот же просто стоял возле зеленого ограждения, высматривая что-то вдали и иногда стреляя глазами в сторону соседского дома. – Подсказать что-то? – ненавязчиво начинает разговор. – По-соседски. Мужчина подходит к имитированному забору, свойственному для всех частных домов в этом городе, останавливаясь в безопасной близости. Руки по привычке прячутся в карманы, пока тело в ожидании ответа перекатывается с одной ноги на другую. Ветер несет мимо листья, заодно цепляя капюшон на чужом худи и заворачивая его. – В какой стороне кладбище? – игнорируя ткань, почти повторяет позу дока, слишком холодно глядя в глаза. – А зачем оно вам? – теряется от такого вопроса. – Пойду грибы собирать, – говорит, наблюдая, как брови собеседника поднимаются, а глаза округляются. Оба стоят и смотрят друг на друга; молча и изучающе. Каждый точно думает о своем, ставит какие-то галочки напротив определенных пунктов, усмехаясь своим же мыслям и ожиданиям. – Вы интересный человек, – выдерживая паузу, вновь говорит приезжий – неожиданно совершая хоть какое-то действие – зачесывая пятерней смоляные волосы. – Родственников повидать хочу. – По дороге прямо до конца города, после свернуть направо, дорога будет вести вас через кукурузное поле. Там она одна, упирается как раз в кладбищенский забор. – Спасибо. Слова застывают в ледяном воздухе, опадая на землю первым снегом. Док опускает глаза на ботинки, наблюдая, как первые льдинки мелко оседают недалеко от обуви на грязь, тут же тая в горячих объятиях. Ветер вновь воет волком, и хочется поежиться. Приходится тут же развернуться и спрятаться в салоне авто, чтобы согреть уже ледяные руки. Ключ проворачивается, но машина даже не реагирует. Несколько попыток проходят безрезультатно, и по рулю ударяют ладонями. В салоне начинается копошение, прерываемое стуком в боковое стекло. Растерянные глаза сталкиваются с чужими, и сосед кивает на капот автомобиля. Через пару минут, когда стук внутри подкапотного пространства заканчивается, рука вытягивается из-за поднятой крышки и показывает знак готовности. Ключ проворачивается снова – и мотор начинает рычать. – Они тоже существа. Хоть и металлические, – отвечает сосед, когда недоуменно-радостное лицо хозяина машины выглядывает из окна. – Хотят ласки, тепла и заботы. – Но они не чувствуют этого, не живые ведь, – слышится замешательство в голосе. – Вы, люди, такие интересные, – мужчина хлопает крышкой капота и пару раз бьет ладонью по корпусу машины. – Разве важно, чтобы предмет чувствовал что-то? Нужно относиться ко всему с уважением. На сказанное согласно кивают. Махнув рукой в знаке прощания, двор покидают с пробуксовкой, ведь рабочее время почти началось. Но голова забита далеко не работой: слова, сказанные соседом, обдумываются всю дорогу. Это явно не то, чего ожидал бы услышать психиатр. Да и признаться честно, он не задумывался об этом никогда. Предмет, да и предмет, подумаешь. Казалось, что сказанное никак не повлияет на мужчину. За свои годы он слышал много разного. Поэтому он был крайне удивлен, когда при входе в здание дверь автоматически придерживается. И вдруг становится почему-то стыдно, что он постоянно хлопает ими. А потом и вовсе задумывается над тем, что даже шагать по земле он стал аккуратнее. Будто бы всему вокруг него было бы больно.

Было больно. И не обязательно быть живым, чтобы прочувствовать это.

Дорога, на которую разлила лак природа, когда рисовала здешние пейзажи, блестела зеркалом от проливных дождей. В ней отражалось все такое же тучное небо, и от этого можно было подумать, что авто, которые проезжали по зеркальному рисунку, съедали серые пятна. Машины тянули за собой мокрые хвосты, прикрывая недоеденное, пока люди шлепали по лужам и набирали в ботинки воду и грязь. Обычный город. Кому какое дело до соседа. Жёлтая кукуруза, которую еще не скосили фермерские трактора на полях, напоминала гнилые лучи, которым не предоставлялось шансов пробиться сквозь сизые облака и попасть на землю. Початки с коричневыми прическами выглядели крайне бледными, будто их мутило от того, где они находились. Редкие деревья, скрюченные от холода в металлические прутья, кое-где попадались с листвой, опадающей будто от болезни.        В голове проносились разные мысли. Указанное кладбище, расположенное, по словам соседа, недалеко от города, было самым оживленным. Там постоянно летали вороны, навещая души умерших, бегали дикие животные, которые рассматривали таблички и памятники с нанесенными на них фотографиями, ходили одержимые черной магией ведьмы и не менее заинтересованные в готике и мистике подростки. Даже сама смерть гуляла между могилами, расчищая новые места на своих владениях. Она довольно протирала грязь на надгробных плитах, украшая свежие могилки мхом и ядовитыми цветами, царапала длинными когтями старые ограды, добавляя им шарма, цеплялась косой за ветки деревьев и струшивала последние живые листья. Шептала ветром новые имена, не забывая поминать старые. Фарфоровые медальоны, пришитые к вечнозеленым венкам, стучат о гранит или мрамор, напоминая своим пустым голосом чужие, некогда существовавшие, голоса. Их сожаления, плач, крик о помощи и жалобные завывания доставляют с того света черные предвестники смерти, сверкая черными крыльями в свете начищенной косы. Над крестами, склонив голову, стоит парень. Упирается взглядом в одну точку, пока губы медленно расплываются в ухмылке. Сегодня он навещает семью. И ледяной корке на надгробье становится теплее.

Сегодня мрамору не одиноко.

Люди слишком интересные существа. Они создают вокруг себя в точности такой же муравейник, как это делают муравьи, чтобы содержать королеву, которая живет за их счет: они ее кормят, ухаживают за ней и охраняют ее и ее потомство, а также поддерживают работу муравейника в общем. Их жизнь – служба какой-то букашке, что намного больше них, и они считают ее самой главной. Не напоминает нашу жизнь? Мы тоже стелемся под вышестоящих, помогаем им жить: кормим, работаем на «общее» благо, поддерживаем порядок в нашем «муравейном» государстве. А после, стоит кому-то задеть муравейник, – все бросаются спасать королеву: не себя. Это большой, кишащий разными насекомыми склад жизней, который не контролируется никем, даже маткой. Но почему-то мы считаем, что она – наше все. Люди такие интересные, такие неконтролируемые и такие отвратительно правильные до писаных правил, что противно становится. Когда они уже поймут, что правила созданы для рабочих, чтобы держать их в узде? Он это понял давно: еще когда правительственные организации по какой-то причине разрешили проводить эксперимент на ребенке. Точнее, подопытном 0.66;6. Тогда сразу стало понятно, что вся эта игра в истины и стражей порядка, жизни ради жизни других – чухня. Как хорошо, что Он все это понял в пятнадцать лет. Ветер приносил новые листья с соседнего участка, разбрасывая их на грязной траве багряными пятнами то ли здорового румянца, то ли капель венозной крови. Ленивый и недовольный взгляд окидывает незваных гостей, пока пальцы греются о стенки чашки. Косточки впиваются в горячий фарфор, тут же обжигаясь, но рука не реагирует. За столько лет рефлексы нормального человека не вернулись. И вряд ли когда-нибудь вернутся.

Мама хотела, чтобы я не реагировал бурно на все, что меня окружает.

Теперь я не реагирую ни на что.

Док протирает глаза от усталости. Казалось, что от количества бумаги и пыльных коробок на столе на веки осел не менее толстый слой истощения. Морально тяжело каждый божий день видеть пациентов, чьи глаза стреляют истерическими звездами, излучают безумие и так и просят о помощи, сами того не замечая. От такого голова не просто пухнет; от такого хочется спрятаться. Заткнуть уши и закрыть глаза, лишь бы не слышать и не видеть, а после и не перерабатывать этот общественный мусор. С каждым новым днем приходили новые документы, новые пациенты и новые головные боли. Не помогали препараты, что говорить о сне и отдыхе. Дни напоминали друг друга, время летело неумолимо быстро, но отчего-то стрелки зависали на месте. Они просто парили над засечками, не желая двигаться. А день, будто не согласовывал свое расписание с часами, заканчивался и ночь наступала ему на пятки с приходом осени все быстрее и быстрее. Доктор откровенно устал. Дежурства и расписание, которое всегда плавало из-за состояния больных и других более срочных дел, не требующих отлагательств (например чтение лекций о психологии убийств на факультетах криминалистики в университете при их отделе), настолько удручали, что мысли о заветном отпуске уходили на второй план. Забывались. Иногда, в кратковременной слабости (признается сам себе), рождалось желание уволиться; со временем завести пару котов или собак, уйти в искусство или поэзию; в общем забыть обо всем, что было за этими бетонными стенами. Вычеркнуть из головы – лишь бы самому не стать одним из пациентов. Но по возвращению домой теплый плед и горячий чай давали силы на продолжение. Таков удел тех, кто откликнулся помогать душевно больным.        В дверь несколько раз стучат. Глаза, под которыми виднелись темные мешки, окидывают помещение, замечая отсутствие коллег, позже натыкаются на светлую макушку в проеме. Намджун снова остался на этаже. И сейчас он довольно аккуратно подпирает косяк. – По кофейку? – слишком бодро для ночного дежурства. – Нет, спасибо. Кусок в горло не лезет, – схлопывает папку с очередным психически счастливым. – А я не предлагаю есть. Нужно смочить горло, док, – улыбается следователь и трясет в руках подставкой с двумя бумажными стаканчиками кофе. – Я так понимаю, что ты спросил это ради вежливости, – усмехается в ответ. – Обижаешь, я всегда прислушиваюсь к тебе. Следователь ждет одобрения. Не заходит на чужую территорию в разгар работы. Поэтому только после кивка, когда все папки с делами убраны в стол, Намджун может зайти и присесть недалеко от психиатра-консультанта. Абсолютно все привыкли называть его доком или доктором, что было бы крайне неправильно. Он был скорее психолог-преподаватель, но никак не врач. Самый обычный, тот, что бегает с папками, полными лекций, который пьет дешевый кофе из автомата на углу университета или колледжа. Но все поистине считали его настоящим творцом чудес. У него получалось угомонить даже самых буйных. Поистине чудо в наши дни в их отделе. – Как день? – Намджун укладывает щеку на руку, пока локоть упирается в стол. Носки ботинок встречаются. Док замирает, опуская взгляд под стол, пока следователь окидывает помещение заинтересованным взглядом. Будто до этого не был здесь. – Нормально. Сегодня BAU запросили очередной профиль серийника. Мне уже надоело клепать эти листы, – честно признается, отпивая горячий напиток. – А ты? Сегодня в on-call ротации? – Да, решил составить тебе компанию, после поеду домой. Горячий картон приятно грел руки. Пальцы устали от количества писаного так же, как и от долгого держания ручки. И сейчас это были минуты блаженства. Усталость уходила на второй план, когда в такие вечера кто-то был рядом. Шел ли дождь, снег ли сыпал – если кто-то был рядом, казалось, можно даже в темноту пойти. Не пропадешь бесследно. Или это были лишь иллюзии? – Не хочешь прогуляться на выходных? Можем пойти в кино. – Сейчас крутят какую-то молодежную дурость. – Говоришь так, будто тебе сорок. Не лишай себя молодости. Тем более, ты только недавно из университета выпустился. – Лучше дома, там можно выбрать. Глаза опускаются на наручные часы, стрелка которых перепрыгивает сразу через несколько показателей. Время рабочего дня подошло к концу вместе с кофе. Небольшая горечь от скорого расставания оседает на языке, но док думает, что во всем виноват напиток. Шарф обвивает шею, после заправляется в пальто. Чтобы северные ветры, принесшие белых мух слишком рано, не мечтали пробраться к позвоночнику и посчитать количество косточек. На улице облака пара тут же разлетаются, будто им становится холодно. Машины стоят рядом, но тут же просыпаются, стоит брелокам их позвать. Каждый садится в салон, заводит двигатель, и существа мурчат при виде друг друга. Рады свидеться. Док вылезает из авто, ждет, пока детектив обойдет машину, а после еще какое-то время говорит с ним ни о чем. Слова о работе, о домашнем питомце, о странной погоде срываются с губ и тут же ловятся чужими. Но когда речь заходит о новом соседе, почему-то буквы не выстаиваются в ряд и тут же опадают наземь льдом. Парень не чувствует, не знает, что где-то из темноты оба монстра наблюдают. Каждый хищно облизывается, выделяя для себя что-то свое. Что-то желанное. Вечер заканчивается, как и все: аккуратно расставленной обувью, разглаженным на вешалке пальто, теплым наскоро принятым душем, горячим чаем и мягким матрасом. В потолке уже проделана дыра. В нее настолько часто вглядываются, что вместо звезд и луны там лишь черная дыра, бесконечно засасывающая мысли. Что-то улетает бесследно, что-то задерживается. Мысли о соседнем доме и человеке, который въехал в него остаются. Они даже не старались последовать за остальными размышлениями. Легли рядом на кровать, закинули ногу за ногу, расставили руки в стороны – и принялись что-то нашептывать. Иногда случалось рычать, иногда громко и как-то истерично смеяться. Болтать ни о чем, лишь бы сон рукой сняло. И его действительно нет. Ни сна, ни желания на работу пойти с утра не обнаружилось. Зато рядом с нагретым местом обрисовался темный круг.

Неужели вчера что-то грязное уронил или положил на постель…

Последующие дни стали адом на земле. Было стойкое ощущение, что все, у кого хотя бы немного по природе своей могла поехать крыша – она ехала без промедлений. В отделе был балаган: новые люди, чьи тела не найдены, пропадали один за другим. И связи между ними не было от слова совсем. Как бы объяснить: это мог быть уборщик, кассир на заправке, учитель и обычный тракторист. Казалось, что чума напала на город. Так быстро подкашивали живых. Тэхён коптел над очередной полученной информацией от криминалиста. Буквы рассыпались в разные стороны, пока веки хлопали сонно. Ресницы, естественно, собирали печатные символы обратно в слова, но тогда уже язык путал их произношение – и вновь получалась каша. Сухие губы то и дело, что шептали вырванные из контекста слова, называя ключевые фразы для составления психологического портрета. Проводить оценку вменяемости уже не хотелось. Док и сам не понимал, вменяемый он сейчас или нет. Ряд букв сбегает со страницы, вырисовывая на столешнице несколько словосочетаний. Одно за другим, слова соединялись в паровозы, которые грамотно выстраивались в предложения. Ладони протирают лицо. Это полный провал. Скоро прибудет начальство, которому необходимо дать хоть что-то толковое. Но пока получилось лишь прочитать пару предложений, которые сами плясали на рабочем месте. Показывая всю незаинтересованность, док лишь мельком смотрит в сторону печатных букв, тут же округляя глаза. На секунду получается даже испугаться.

Сосед из дома двести три.

Пальцы крутят ручку, перекатывая пластиковый корпус между фаланг. Губа закусывается, пока мозг обрабатывает информацию. Образ соседа, его странно-отстраненный вид, резкие действия и фразы, которые позже становятся будто бы замедленными, плавными и приторможенными напрягают. С первого взгляда можно подумать, что человек осваивается на новом месте, оттого и дерганный, вечно переживающий. Но он вернулся в родной город и в родной дом, нет? Откуда у него столько переживаний? Откуда столько перепадов? Рука откладывает ручку, пока глаза оглядывают помещение. Не нужны лишние глаза. Еще кто-то заметит, что он злоупотребляет полномочиями и пользуется информационными приложениями в своих целях. Быстро набирает на клавиатуре номер дома, а после листает список, выбирая нужный. Перед взором рассыпаются буквы, которые тут же собираются в пару предложений. На белом фоне только фотография ветхого здания, краткая информация о сооружении и его хозяине. Ни слова, что случилось. Ни слова, что скрывается за кирпичными стенами. Док выдыхает тяжело, прикрывает глаза, параллельно закрывая вкладку на экране. И что он надеялся узнать? И какое ему дело до приезжего незнакомца? Иногда незнание – лучшее снотворное. Тем более для таких профессионально деформированных, как доктор. Очки отлетают на стол, стукаясь пластиковыми дужками о деревянную поверхность. Их пустой звук бьется маленьким теннисным мячиком о виски, превращая цоканье в эхо. Пальцы протирают уставшие глаза, после чего ладони задерживаются на щеках. Локти упираются в столешницу, больно заламывая собой ткань на рукавах халата, что впивается в кожу рубцами. Это как-то приводит в чувства, и на это лишь мужчина поднимается из-за рабочего места. Тихий топот разносится по подсвеченному коридору, растекаясь по стенам подтеками, пылью, паутиной и где-то плесенью. От этого в носу щиплет, и желание выйти на улицу появляется резко и очень не вовремя. Погода была отвратительной. Но нуждающемуся организму не объяснишь, что, зайдя за дверь, отмерзнет нос и руки с ногами. Док лишь лениво смотрит в панорамное окно, как-то скучающе оценивая обстановку. Сейчас бы хотелось прогуляться по темным улицам, услышать где-то отдаленные скрывающиеся за кустами голоса, а после дома отлеживаться на кровати, слушая, как барабанит дождь по крыше. Но не снежные хлопья, опадающие белыми мотыльками-радиацией на деревья, землю, крыши; цепляющиеся за верхнюю одежду, волосы и ресницы. – Кто же ты… – шепчет под нос, подходя к окну, и вглядывается в даль. – Ты слишком странный для простого человека, но слишком нормальный для этих ненормальных, – складывает руки на груди и смотрит уже на собственное отражение. Полупрозрачный силуэт виднеется на фоне городского мрака. Глаза устало пялятся в черные зрачки, подмечая, как за пару лет работы в этом заведении жизнь стала угасать. Иногда, пытаясь спасти чужой огонь, мы теряем свой. И док, нет, Тэхён теряет свой. Каждый вечер задается вопросом о своем существовании, о том, чем он занят последние лет пять. Трата времени на других людей, которые даже спасибо сказать не в состоянии, так себе цена за свободу. Но греет душу лишь работа на благо общества. Если ее можно такой назвать. Резкая смена направления ветра буквально разносит чужие тени по окрестностям; полуживые деревья гнутся, теряя последние листья, которые припечатываются на снежный клей к стеклу. Ким последний раз окидывает сухое отражение, расплывающееся из-за белого халата бледным пятном, после отворачивается и скрывается в тьме коридора. А темные глаза все еще следят за каждым движением. Доктор кажется экспонатом; каким-то десертом, подсвеченным на витринах: видно со всех сторон, и каждый блеск бархатной кожи не остается без внимания голодного взгляда. Его рассматривают как игрушку, вертят в руках, изучая сантиметры или даже миллиметры. По спине доктора пробегает мимолетное стадо мурашек, но Ким делает вывод, что это от сквозняка, который стал слишком частым гостем с приходом аномальной зимы. Стук каблуков оповещает засидевшееся начальство о скором визите. Тэхён останавливается у двери, опуская взгляд на пол. Там виднеется желтая лента из света, который пролезает в щель между полом и пластиком. В кабинете явно идет оживленная беседа – сам начальник по телефону говорит или с кем-то спорит, активно жестикулируя, – догадаться пока трудно, но тени, летающие за пределами помещения, языками цепляют носки обуви, будто зазывая войти. Стук вместо слов, на который из кабинета отвечают разрешением пройти, прерывается щелчком ручки. Ким оборачивается, прикрывая за собой дверь, и тем самым окончательно обрубает пути к отступлению. Обратной дороги, видимо, уже не будет. – Слушаю, – откладывает телефон на стол начальник отдела по борьбе с особо тяжкими преступлениями. – Давай кратко и по делу. – Вы же работаете здесь уже прилично, – останавливается прямо напротив рабочего места, выпрямляясь по струнке, – не помните, что произошло в тысяча девятьсот восемьдесят пятом на втором проулке в доме двести три? Уоррен Мартин, будучи взвинченным, сразу потупил взгляд. Начальник явно не ожидал таких вопросов на ночь глядя. Тем более от доктора. – Зачем тебе? – Уже около месяца его населяет какой-то человек. Лет около двадцати пяти – тридцати, высокий брюнет с рукавом на правой руке, несколькими проколами на лице, странными глазами и… он сказал, что это его дом. Бледная пелена налегает на лоснящееся лицо, и по нему скатывается несколько капель пота. Мужчина прочищает горло, упираясь руками о стол, а после встает. Каждый шаг (очень даже видно) дается ему с большим трудом, но что-то внутри него борется, поэтому он стойко выносит собственные тяжелые мысли. Горизонтальные открытые жалюзи скрипят, скорее всего давно не закрывающиеся ввиду ненадобности, прикрывая происходящее в комнате. Свет сразу сгущается, то ли от приближающейся темы разговора, то ли от того, что ранее пучки рассеивались на улицу, сейчас же прыгали от пластика обратно в комнату. Ким оценивающе пробегается взглядом (чертова привычка постоянно разглядывать людей как продукт работы и жизнедеятельности общества), в уме разъясняя состояние начальника. – Не общайся с ним. Это не закончится ничем хорошим. – Вы говорите как начальник? – Как отец, Тэхён. Кривая усмешка ложится на до этого расслабленные губы, и в помещении фырчащий звук бьется о стены, постепенно угасая. Оба смотрят в глаза, терроризируя друг друга и молчанием, и полным игнорированием. В конце концов Мартин уже давно не является членом семьи Ким. – Не смей так говорить, ты – никто. – Тэхён, можешь говорить, что душе угодно, и вести себя по отношению ко мне так, как того сам пожелаешь. Но с Этим… не смей заводить светские беседы. Даже взгляд в его сторону не бросай. Ким разворачивается спиной, тут же срываясь с места. Обувь неприятно скрипит по полу, выдавливая звук недовольства вместо Тэхёна. Он останавливается лишь у двери, схватившись за ручку и сжимая ее так, будто она – начало всех его бед. Костяшки пальцев белеют, пока кончик ручки врезается в ладонь. – Знаешь, папа. Если бы ты не был таким же, как и все те, которых ты так ненавидишь и так самозабвенно пытаешься поймать, я бы тебе даже поверил. Но я знаю тебя и твое пограничное состояние, забыл? – Тэхён… – Если не стыдно передо мной, постыдился бы хотя бы мамы. Она, в отличие от меня, всегда наблюдает за тобой. Дверь хлопает, оставляя начальника в тишине. Если бы, правда, кто-то сейчас залез в его голову, то убедился бы в обратном, ибо внутри зарождались помехи, переходящие на перерыв вещания. Цветные полосы создавали вокруг мужчины дезориентацию, мелькая то там, то там, и из-за этого пришлось присесть в кресло. Столько лет прошло, а тело помнит. И вряд ли голова простит, чтобы вознеслась душа и не страдала оболочка.

Помогать слабым – удел слабых.

Сильные будут игнорировать это, чтобы слабые люди обратились в сильных.

Дверь в доме хлопает, пуская по кирпичным стенам волны дрожи. Стекло на окнах даже, кажется, дребезжит, как сильно Тэхён захлопнул входную дверь. Спокойно. Психи тоже действуют на горячую голову. Он прикрывает глаза и делает глубокий вдох, задерживая воздух и считая до пяти, а следом резко выдыхает, раскрывая глаза. Челюсти непроизвольно сжимаются, когда в памяти всплывают собственные крики, утопающие в слезах, звуки сирены, разносящей по всей округе слухи. И они разносились до всех, кроме отца. Ни телефон, ни сирена, ни крик собственного сына не смогли донести до слегка седой головы смерть жены. Лужа крови и брызги гранатового сока, огненные отпечатки следов от берцев, гомон людей и тихие смешки психически больного – все смешалось в кровавую картину, на которую смотрел ребенок в сопровождении оркестра. – Время смерти – девятнадцать тридцать шесть, пол женский, брюнетка, тридцать восемь лет, рост примерно пять футов четыре дюйма. Двенадцать ножевых в хаотичном порядке. Бил, скорее всего наугад, куда попадет, потому что задеты кости. Орудие убийства – охотничий нож, – слишком спокойно вещает коп по телефону. – А нож-то премиальный. Randall Made Knives. Скажите, чтобы после изъятия и прохождения через вещдок, его повторно изъяли и уничтожили, – смеется, уже отворачиваясь от тела. – Да-да, знаешь же, какие на него цени и очереди. Вокруг развешивают желтые ленты, оцепляя периметр. Из будки скорой помощи видны пронумерованные таблички-указатели, за которые иногда кто-то цепляется, переставляя их дальше-ближе. Глаза, еще недавно сочащиеся влагой, засохли, образовывая усохшие русла рек. Веки больно сжимать, и даже кажется, они скрипят из-за этого, поэтому уже несколько минут (а может и часов) немигающий взгляд следит за тем, как родной человек покидает этот мир. Через громкоговорители, через вспышки камер папарацци, оханье мимо проходящих людей или соседей мальчик погружается в транс. Слышит, как гулко бьется сердце, как вены по всему организму пульсируют, изображая из себя волну, которая получается у струны при игре на гитаре. Тихо, еле слышно для остальных, Тэхён что-то шепчет, перебирая сухими потрескавшимися губами. От ощущений, что разом нахлынули на него, тело подается вперед, и кажется, что еще немного – и ребенок потеряет сознание. Но крепкая рука на плече сжимает одежду и одеяло. – Пусти. В воздухе слышен настоящий свист, как от кнута, а после хлопок, будто ы его кончика. Тэхён уворачивается от отцовской руки, ударяя по ней ладонью. Вмиг злость и скопившееся горе проступает на лице, но, когда глаза сталкиваются с глазами родителя, запечатываются уже навсегда. – Тебе бы научиться сдерживать свои эмоции, дитя. Иначе закончишь так же, как и этот псих – за решеткой. – Мою маму убили, отец. И ты сейчас будешь меня ругать? – только и успевает договорить, пока по щеке не прилетает удар. Голова опускается, пока слезы вновь стекают по лицу и срываются с кончика носа, падая прямо перед ногами. Земля принимает соленую влагу, тут же впитывая в себя все, чем прямо сейчас жертвует мальчик. Она принимает это жертвоприношение, обещая, что поможет ему. Наградит самым настоящим даром – определять психопатов в толпе психов. Из горьких воспоминаний, которые сушат горло, его вырывает громкий стук в дверь. Тэхён оборачивается, шлифуя белую поверхность. Со временем, когда стук становится еще громче и грузнее, он понимает, что происходящее уже не кажется. Мельком взглянув на часы, подметив позднее время, Ким заглядывает в глазок, но за дверью никого не видит. Небольшой страх после воспоминаний возвращается в голову, и мороз по позвоночнику бежит, как запряженная тройка в санях, и единственное, что ему остается – сделать вид, будто он спит (если кто-то видел, что он приехал) или его нет дома (если за ним не следили). С такой работой паранойя разносится очень быстро. Она, словно чума, сначала у следователей, котом криминалистов, после патологоанатомов, а следом и прочих работников. Например, психолога. Тэхён упирается лбом о поверхность двери, мысленно успокаиваясь. Ему это с каждым днем удается все лучше и лучше. Как будто он пошел на такую работу не для кого-то, а для себя. Сам себе психолог, сам себе помощник. И когда голова отрывается от двери, при повороте взгляд цепляется за усмехающееся лицо в окне. Сердце тут же опускается в пятки, и на секунду док задерживает дыхание. За стеклом виднеется улыбающийся профиль, который половиной сливается с тьмой ночи. Тэхён округляет глаза, когда губы человека начинают двигаться, и позже, отойдя от испуга, он узнает черты соседа. – Вы явно издеваетесь, – приоткрывая дверь, хрипло произносит Тэхён. – Хотел попросить у тебя соль, моя закончилась, а магазинов круглосуточных нет. – Проходите, не стойте на пороге. Мужчина не задерживается на холоде, тут же переступая порог и встречаясь почти нос к носу с хозяином дома, не успевшим отойти. В глаза мигом разгорается какой-то интерес, как обычно это происходит у семейства кошачьих, стоит им заприметить любую быстро передвигающийся объект. Зрачки расширяются, превращая глаза в черные точки (и, если бы не было белко́в, выглядел бы истинным демоном с тьмой во взгляде), и мужчина поднимает руку, чтобы коснуться чужой щеки. Ким уворачивается от вторжения в его пространство, отходит в глубь комнаты, скрываясь за аркой, которая вместо двери вела на кухню. – Чего это вам соль ночью понадобилась? Тэхён лезет в шкафчик с крупами и прочим, что может долго храниться, в попытках отыскать пачку соли. Мужчина, только подошедший, опирается плечом о косяк двери, складывая руки на груди. Взгляд липкими касаниями проходится по чужой статной фигуре, оценивая все, что предстает перед ним. Когда Ким нагибается, брючная ткань натягивается в зоне ягодиц, плотно облегая упругую попку, отчего мужчина слегка щурит глаза, опираясь виском о наличник, а после медленно скользит рукой от груди к паху. Рука сжимает твердеющую плоть под джинсами, срывая с губ выдох. – Решил кое-что засолить. Ну, как охотники, знаешь, чтобы не испортилось. – В последнее время в нашем районе слышны выстрелы. Сезон бы пришлось закрыть из-за такого внезапного изменения погоды, нет? – Не знаю, я на больших зверушек не охочусь. Это скорее так, хобби, чтобы убить время. – И животных. – Да, и их тоже. Пока Тэхён рылся в поисках пачки соли, абсолютно абстрагировавшись от мира, голос незнакомого человека отвлекал и погружал в себя, хотел бы того док или нет. И стоило найти бумажную упаковку, Ким тут же выпрямляется, сталкиваясь с близостью чужого тела. Мужчина все это время смело и очень тихо шагал к доктору. Делал это настолько незаметно и профессионально точно, что любой бы из группы захвата позавидовал. И Киму нужно отдать должное: когда голова высовывалась из-под столешницы, мужчина подставил руку к ее краю, предотвращая столкновение. – Ой, спасибо, я задумался, – на автомате произносит Тэхён, протягивая упаковку в руки соседа. – Это ты меня выручил, – специально цепляет пальцами чужую кожу, когда берет протянутую пачку. – И без формального обращения, мы одногодки. Еще и соседи. – Ладно, договорились. Уже обустроились? – Почти, я… не знаю никого. Хожу сам по себе, как кот, – смеется, после облизывает губы, играя кончиком языка с проколом. – Не хочешь мне как-нибудь составить компанию? – В чем? – пятится назад, когда на него наступают. – В дружбе, конечно же, – со стуком ставит пачку соли на подоконник, и расставляет руки по обе стороны от Кима, который поясницей упирается в деревянную выпирающую поверхность. – Или хочешь составить компанию еще в чем-то? Тэхён руками упирается в грудь, ощущая рвано бьющееся сердце и жар, источаемый телом. Мужчина опускает голову, глядя на тонкие бледные пальцы, а после вновь стреляет взглядом в глаза, надавливая кончиком языка на внутреннюю сторону щеки. Легкая улыбка, походящая на вымученный и скорее истерический оскал, немного пугает. А потом в голове все сходится. Как говорится, щелкнуло. – Как вас… тебя зовут? – слегка сокращает пальцы на груди, чтобы обратить на себя внимание. – Чонгук. – Меня – Тэхён. – Я знаю. За секунду чужое присутствие растворяется снежным пеплом. Он медленно кружит в воздухе, оседает на мебель и тут же исчезает. Оставляет после себя лишь холод и запах гари. Ким морщит нос, пытаясь не вдыхать смесь чистоты и грязи в воздухе. Глазами ищет исчезнувшего человека, находя его тени лишь на улице. Взгляд следует будто ищейка по пятам, провожая соседа до дома. Чонгук, говоришь. Тэхён срывается с места, преодолевая комнаты на первом этаже за считанные шаги, пока не настигает лестницу. В комнату он врывается так же неожиданно, как и зимняя погода в осень. Уже октябрь, но ощущение такое, что еще немного – и декабрь заглянет в гости. И этот сквозняк, который сопровождал Тэхёна до комнаты, вместе с ним считая ступени на лестнице, совершает беспорядок на столе, роняя документы на пол. – Я это видел. Я где-то это видел, – сам себе проговаривает как мантру, будто бы убеждая в том, что действительно что-то знает. Документы, которые он сортирует по папкам, а папки – по шкафам-регистраторам, что создавали видимость архива своим количеством информации о всех психически больных. Это сумасшедшая библиотека, где буквы кричали, картинки двигались и рвались наружу, а пыль туда не укладывалась на отдых: боялась сойти с ума. Ким нажимает на включатель света, и стеллажи подсвечиваются холодным свечением, которое свойственно комнатам с мягкими белыми стенами. Рука вытягивается, пальцами нащупывая корешки больших папок. Написанное может выцветать, человек может перестать видеть, а шрифт Брайля всегда читаемый. Подушечки изучают выгравированные цифры, пока Тэхён медленно следует по периметру полок. Внезапно волосы становятся дыбом, когда кожей наконец ощущается девятнадцать восемьдесят пять. – Вот оно. Папка тяжело вытягивается, позже все-таки оказывается в руках. Глаза рассматривают серую папку с разводами, имитирующими мрамор. Картонная обложка, которая слишком долго была зажата в тиски других корешков, хрустит, и старая бумага, стоит гармошке на стыке картона разложиться, крошится, разлетаясь пылью и ошметками пыльно-пахнущими хлопьями. – Дом двести три, семья Чон. Дом двести три… семья Чон… Глаза бегают по тексту, перепрыгивают с листа на лист. Ничего, что ищет док, не попадает под сканер зорких глаз, и когда желание рыться в толстых картах пропадает, наконец Ким находит то, что не давало покоя. – Девятнадцать восемьдесят пять, дом двести три, полная семья: Джейн Майлз, Эрик Чон и Чонгук Чон. Родители были учеными-экспериментаторами с психологическим образованием. В возрасте пятнадцати лет Чонгук остался сиротой: Джейн и Эрик Чон были убиты в собственном доме прямо на рабочем месте, но их тела не были найдены. Док еще какое-то время пялится на бумаги, перечитывая информацию о новом-старом соседе. В то время, когда пострадавшему было пятнадцать, отец Тэхёна уже занимал высокую должность в отделе, и Киму ничего не стоило пройтись по архивам в закрытом крыле, найти пару интересных экземпляров для своих изучений. Поступление ведь не за горами было, а психосоматика и психиатрия сама себя не выучила бы. Да и на реальных примерах очень удобно рисовать общую картину мира этих особенных. Из папки падает старый газетный лист, привлекающий внимание доктора. Тэхён наклоняется и берет в руки бумажку, рассматривая, что на ней напечатано. Отрывок из местной газеты за июль тысяча девятьсот восемьдесят пятого года заставляет покрыться тело мурашками. Глаза беспокойно смотрят на строчки, которые ранее были заучены наизусть.

– Что вы можете сказать о семье Чон?

– Сын у них невероятно хороший. Маленький такой, хорошенький. С глазками большими.

– Опишите ваши эмоции, когда вы узнали,

что из дома напротив пропали люди.

– Не могу сказать, что мы были в хороших отношениях. Ребенок у них очень славный. Сами родители странные.

– Что вы можете рассказать о родителях Чонгука?

– Странные люди. Вели себя скрытно, редко разговаривали. Может быть, из-за их работы психиатрами… В общем, они были даже отталкивающими, нежели положительными.

Мама говорила, чтобы я был тихим для папы. И я им был: терпел все, не издавая ни звука.

Теперь, мама, вы с папой тоже молчите. И не заговорите. Никогда.

       Чонгук, стоило только закрыть за собой дверь, тут же засмеялся. Внутри рождался истерических смех, который рвался наружу, и как только мужчина скрылся от карих глаз, позволил себе выплеснуть наружу то, что сидело внутри. Соль остается на тумбочке, пока обувь разбрасывается возле входа. Устало, слегка пошатываясь в стороны от накатывающих и плохо контролируемых эмоций, направляется в ванную, включая воду. Кипяток выстреливает из крана, медленно наполняя ванну. Верхняя одежда сбрасывается Чоном на пол, и уже через несколько минут в чугунном сосуде он откидывает голову на валик из полотенца и прикрывает веки. Грудь уже спокойно вздымается, но губы еще растянуты в улыбке. Мысли путаются в голове, а после Чонгук раскрывает глаза: перед ним опять появляется хорошо сложенная фигура Тэхёна, плавные изгибы которой привлекают его горящие руки. Рука опускается с бортика, ныряя под воду. Ладонь скользит по подтянутому торсу, медленно спускаясь к паху, а после обхватывая вставший член. Пальцы сжимают чувствительную плоть, начиная надрачивать в размеренном темпе. Мужчина шипит, когда подушечки пальцев задевают венки, пульсирующую головку, которая обильно течет, когда Чонгук представляет, как вместо руки на член насаживается рот Кима. Видит эти испуганные глаза, которые обязательно бы застилали слезы, ведь мужчина любит толкаться глубоко и жестко, чтобы этот вздернутый носик, на кончике которого красовалась маленькая родинка, касался лобка, а губы плотно обхватывали основание члена. Как же хорошо, что воображение у него отменное. Спустя еще несколько рваных движений бедер в кулак, член выстреливает семенем, а мужчина лишь смотрит на руку. Некая злость зарождается внутри. Еще никто так не интересовал его спящего с пятнадцати лет зверя; еще никто не застревал в голове и беспокоил даже сон. Мужчину раздражает даже мысль, что кто-то вроде Тэхёна привлекает его внимание. Это как черный и белый смешивать, как колоть яд и сверху лить противоядие; как будто он что-то отчаянно ищет в Киме, но как только найдет – исчезнет с земли. Чонгук наскоро протирается полотенцем, оставаясь в одних боксерах. Полотенцем сушит волосы и ванну покидает, направляясь к камину. Над ним стоят старые фото, подсвечники, еще какие-то украшения, заросшие пылью, и такой же старый кассетный проигрыватель. Включив в розетку, Чон слышит тарахтение и скрежет старого аппарата, но то, что он начинает оживать, – скорее чудо. Как и Чонгук. То, что он до сих пор такой – настоящее чудо. И пока проигрыватель старательно выводит хриплые вздохи, из сумки мужчина достает все ту же кассету; та самая, которую слушает в машине, а еще когда гуляет по улице, готовит, и вообще везде. Вставив ее на место, хлопает крышкой, и, зажав кнопку, улыбается. Плавная мелодия разливается по гостиной, отпугивая все, что так лезет в этот дом: свет, желание жить без мести, любовь или симпатия, возможность начать с чистого листа. Многие спрашивают, почему эта кассета для мужчины значит очень много. Но не все знают секрет этой пленки. Далеко не все. Ее секрет на определенной минуте, в определенном месте и с определенной тональностью врывается в мелодию новой красочной жизнью. Преобладают, конечно, красные оттенки, но… осень тоже красит листья в красный, так значит она убийца? Когда очередная полка, на которой удобно устроились пыль и помёт мышей или крыс (как только залезли), а пауки разбегаются при виде тряпки табуном, покидая место, которое старались закрыть паутиной, лишь бы темный взгляд не заметил старый ящик с хирургическими инструментами, протирается – кисть цепляет пластиковый контейнер, сметая его с места и роняя на пол. В один миг все рушится. Звуки упавших металлических скальпелей, пинцетов, шприцев и другого, что не успел разглядеть, а вспоминать не хотел, выводят не из себя. Выводят на такие эмоции, которые трудно описать обычном «из себя». Будто быка, которого всегда били копьями и электрошокерами, отпустили и разрешили сделать все, что хотелось. А хотелось лишь мести. Слишком резкий лязг инструментов соединяется с кассетной записью, на которой помимо песни слышны еще другие, более громкие звуки, и превращает обычное воспоминания в настоящую пытку. Сразу ощущается резкий запах хлорки, металлический – крови, привкус кляпа, скрученного из его же футболки, и яркий свет перед глазами. Спиной вместо стены сейчас ощущает лишь металлическую пластину, на которой лежал привязанный ребенок. Руки, свободные даже от рукавов, ощущали веревки, что больно впивались в кожу. Было ощущение, что жгут так затягивают, чтобы кисти передавило и они начали гнить. Хорошо, что это была всегда обычная веревка: иначе трос бы просто перерезал плоть. И в один день Чонгук не смог бы его перерезать, как это получилось с веревкой. Когда голова наконец воспринимает все происходящее не как сон, а как реальность, которую затмил очередной припадок прошлого, Чон проводит тыльной стороной ладони по вискам, стирая капли испуга и паники. Дышать мигом становится легче (явно не так, как это было в детстве, когда маленького ребенка привязывали к любой поверхности и оставляли наедине с собой в чисто белой комнате, комнате, в которой была еда, но есть ее было нельзя около суток, и… оставляли наедине с родителями, которые поочередно высказывали свои желания, которые они пытаются воплотить в жизнь). – Один, два, три, четыре… – прерывается, чтобы сглотнуть ком. – Пять, шесть… – и зависает, когда палец рассекает скальпелем. Капли гранатовым соком срывались с края стола, образовывая лужу на полу. Рука со временем синеет, ведь сердце уже перестало биться, заставляя кровь стыть в жилах. Глаза тупо пялятся в стену, где висит несколько дипломов и благодарственных писем. Веки никогда не закроются, и теперь взгляд будет смотреть только на одно: на свои творения. Как же досадно, ведь единственное творение сейчас лишило жизни творца. Губы застыли в немом крике, и никогда больше ничего не скажут. Как жаль, ведь они хотели сказать пару предложений на очередном выступлении о своем творении. Теперь творение будет вещать за творца. Под холодным освещением волосы каштанового цвета, которые раньше были похожи на волны шоколада, сейчас были похожи на гнездо, витое из проволоки. Да, больше такой красотой никто не похвастается. Глаза окидывают помещение, и ноги медленно приближают тело к еще одному творцу. Его лицо покрывается инеем: плитка больше не нагревается под кожей, а наоборот – делится холодом. Белая рубашка с синей крупной клеткой теперь стала красной, и даже халат, перчатки, маска и бахилы не спасли парадную форму. Ее залили местью… кроваво-красной. Кое-где на белой плитке мелкие вкрапления имитировали прошедший дождь, и подушечкой пальца их соединяют вместе, вырисовывая витиеватые узоры на бледном кафеле. Глаза немигающим взглядом следят за тем, как жидкостью, что еще недавно бежала через сердце, рисуют новый холст.

Мама и папа хотели создать совершенного… нового человека.

А я сделал так, как захотел сам: создал новых, совершенных... мертвых.

В носу появляется запах дезинфекции, а в ушах отголоском проносятся звуки металлических дверей и писк аппаратов. Вспоминается светлое постельное, которое не было мягким, как и подушка – все было твердое. Голоса в коридоре, за прикрытой дверью, были стальные и отдаленные. От них хотелось спрятаться, потому что усмешки резали кости как ножовка по металлу. Глаза, смотрящие в потолок, были стеклянными; каждый гость смотрел через стекло на ребенка, прикованного к столу, будто в террариуме разглядывал очередную маленькую ящерицу или лягушку. Только она была не для красоты, а для эксперимента. – Тяжело найти человека, который отдаст жизнь ради эксперимента. Поэтому было легче родить себе испытуемого, – ядовито шепчет, проявляя нездоровый оскал. Слова бьют в самое сердце. Непростительные высказывания, брошенные гостям, засели в маленькую голову. Его родили не для любви – ради науки. Ребенок-эксперимент, который сделает человека лучше. Как человека можно сделать лучше, когда те, кто пытается это сделать, - самые настоящие уроды? Чонгук вновь ощущает тупую боль. Ему вновь плохо, и даже избавление от проблемы пятнадцать лет назад не помогло. Глаза, на удивление, слезятся: ему горько. Какой бы реакции он ни ждал, но это была явно не горечь. Над ним издевались родные и смеялись погодки. Он жил тем, что воплощал в жизнь сейчас. И когда уже добрая часть покоится в земле, он жалеет. Не себя, не людей. Он жалеет, что жизнь прошла так. Мимо. Если бы только повернуть время вспять, стали бы его родители другими? А если бы кто-то узнал внутренний цветущий мир Чонгука, стал бы кто-то из его окружения обижать ребенка? Сейчас этот ответ уже не важен. Родители закопаны глубоко в лесу, друзья… зависают с ним. Не важно, что было бы тогда, когда нам бы дали шанс измениться. Важно, что мы сделаем сейчас. А в грязный цветник, в котором пожухлые цветы и гнилые корни валяются, никто не полезет.

Больше никто.

Тэхён набирает номер, который выписал из журнала посетителей за восемьдесят пятый год. В участке пришлось обманом выцыганить старый журнал регистрации и быстро, корявым почерком, выводить символы, пока архивный надзиратель отвлекся. Уже после того, как Ким вышел из пыльного помещения, пропитанного историями и чужими горестями, он посмотрел, что записал. В тот день за ребенком пришел некий Ремми Остин. И после этого, по словам жителей, Чонгука никто не видел. Единственной, близко знакомый с этой ситуации человек, телефон которого был почти выгравирован на бумаге, так Тэхён давил ручкой при записи. На кухне слышны протяжные гудки, которые сливаются со звуком воды. Ким набирает полстакана из-под крана, чтобы смочить горло, но внезапно на линии раздается голос. – Ello? – звучит неуверенно. – Good evening, sir, – прокашлявшись, тут же приветствует Ким. – I wodda ask ya ‘em questions, OK? – Who you? And what’s the twenty questions for? – быстро проговаривает мужчина, тут же замолкая. – Что ж, я Дерек Уилсон. Пишу статьи в газету Питчера, Оклахома. Вы ведь Ремми Остин, верно? Скоро праздники, ну, знаете, Хэллоуин. Люди любят страшные истории, знаете? Хочу узнать у вас историю одного домика. – Я не знаю ничего о Питчере. – А копы сказали обратное. Пожалуйста, окажите содействие. – Если вы не прекратите – я вешаю трубку, – агрессивно нападает мужчина. – Меня интересует Чон Чонгук. На другом конце слышен тяжелый выдох. Ким, за столь короткий разговор, сразу понял несколько вещей. Первое – он явно был иммигрантом. Скорее всего из Лондона, ибо некоторые звуки он опускал, не проговаривал. Второе – ему явно есть, что скрывать. Человек, который расписывался в журнале пятнадцать лет назад, сейчас делает вид, что никогда не навещал город. Что-то ведь явно не так. – Я хочу задать вам вопрос о двести третьем доме. Сейчас это дом-призрак. Его все обходят стороной. Недавно узнал, что там жил ребенок, которого вы забрали с собой после несчастного случая. – Я… никого не забирал, – тихо проговаривает в трубку, будто еще и рукой прикрываясь, чтобы никто не услышал. – Его, кажется, звали Чон Чонгук. Не расскажете? – стучит подушечкой пальца по столу Тэхён. – Я его забрал, потому что… был другом семьи, – спустя долгую паузу все же звучит ответ. – Понимаете? Они были странные люди, знаете, обычно странными называют непривычных для кого-то. Но они были, как бы вам объяснить, – замолкает, будто подбирает слова, – не непривычные, а… Подозрительные, понимаете? – В чем выражалась подозрительность? – проговаривает Тэхён и упирается кончиков карандаша в нижнюю губу. – Однажды я зашел к ним. Жена, знаете… попросила занести соседям пирог. Из тыквы, наш любимый. Простите за бесполезные слова, – слышно, как голос дрожит. – Ничего, продолжайте, – спокойно отвечает доктор. – Они… измеряли его пульс, пока показывали картинки окровавленных животных. Он был привязан, и я… Они сказали, что это ради науки, – слышно, как тяжело выходят слова, и в конце мужчина сдается. Ким все это время кивает на слова, даже если собеседник его не видит. Мычит понимающе в ответ, пока мужчина продолжает свой монолог о странностях. Ближе к концу разговора Тэхён делает пометку: на весь лист блокнота он пишет большими буквами напоминание. Узнать, кем были родители. – В общем, мне стало ребенка жаль, знаете. Я хотел ему помочь, но он даже деньги как-то не взял. Он жил с моей семьей: не спорил с моей женой, ладил с детьми. Да вот все равно уходил часто. Пропадал, в общем. Понимаете? – Да. Спасибо, – проговаривает спокойно. – А не знаете, где он сейчас? – Я давно о нем не слышал. Последний раз лет десять назад видел его. Извините, жена идет, – выдыхает Ремми, будто бы пробежал марафон, а не на вопросы ответил. – Да, конечно, хорошего ве… – в трубке слышны гудки. Ким смотрит на экран телефона, разглядывая цифры. Да что, черт возьми, случилось, что никто об этом не говорит и не пишет? Будто с пистолетом кто-то целит в голову и мотает ею в стороны, намекая на смерть за одно неправильно сказанное слово. Тэхёна напрягало то болото, в которое он шаг за шагом погружался. С того момента, как он увидел этого соседа, что-то пошло не по плану. Ранний снег, тайное прошлое, покрытое не пылью, а опасной, не поддающейся огласке коркой льда. И эта реакция отца только подтверждала сомнения Тэхёна. Нужно копать. И уже не ложкой или лопатой, а ковшом экскаватора.

Будет день – буде пища.

Будет ночь – будет сон.

Все, кто к этому приучен,

Забывайте. Будет кровь.

Скорое приближение ноябрьских дней сказывалось на состоянии всего отдела. Самый депрессивный месяц в году, лишающий человечество и все живое на планете солнечного света, приближался со скоростью бешено скачущей лошади. Из-под ее копыт летели разрастающиеся в пожар искры, как только подковы стукались об асфальт, грива развевалась ветром, а ржание – раскатом грома било по небу. Правда после шел дождь, который тушил огонь, и тем самым смывал с некоторых лиц печаль. Со всех, кроме Тэхёна. – Ты как? Нормально все? Бледный в последнее время. – Скоро отпуск, Наму. Осталось немного – и я буду свеж, как бабушкины панталоны. – Но они… – Да. Это значит, что я буду все такой же: старый, заштопанный, но постиранный, – Тэхён смеется, опираясь спиной о кирпичную кладку на крыльце участка. – Я могу тебе чем-то помочь? – выпускает дым сигареты в воздух. – Ты какой-то дерганный и загнанный в последние недели. – Спасибо за наблюдательность, детектив, но это просто усталость. Все путем. Действительно. Через два дня заветная неделя самого лучшего времени у взрослого человека: отпуск. Ким думал, что не доживет до этого дня и окажется на одной кушетке со всеми больными, которые числились у него. А раз на неделю его на работе ждать не будут, нужно рассортировать папки для другого, замещающего человека. А то еще попутают, поставят разные диагнозы. Шизофрения и ПТСР – разные диагнозы. Вечер наступает быстрее обычного. И только погода шепчет о красоте. Машина рвется домой, и Ким не сдерживает своего коня: разрешает донести до дома быстрее. Как будто он чего-то ждал. Обувь ставится на батарею. Ботинки, хоть и не шлепали по лужам, все равно мокрые, поэтому согреть их нужно до утра. Пальто Тэхён лишь встряхивает, орошая пол каплями дождя. В комнатах загорается свет – привычка, которая создает видимость, что он не один дома, – сопровождая уставшего на кухню. Там сразу включается газовая конфорка, на которую со стуком ставится чайник. Док хмурится, ежась от противного звука, лезет в холодильник и рассматривает ассортимент. Не много не мало: хлеб, моло́чка и какие-то мясные вырезки. Уставшие глаза рассматривают говядину, которую хотелось бы отведать, но желания готовить не было. Тэхён борется с ленью. Если так продолжится, то через еще пару дней такого ритма он ссохнется. Ким хватает мясо в лотке, и в голове сортирует рецепты, что бы мог приготовить. В это время чайник закипает, и на это доктор отвлекается. Возится с чашкой и заваркой, забывая про лежащее мясо. Тэхён делает пару глотков, засматриваясь, как пар закручивается у носа и исчезает в воздухе. Мужчина упирается поясницей в столешницу, заглядывая в окно. Снег, который выпал в сентябре, уже давно растаял. Но землю подморозил знатно. И сейчас, наравне со слякотью и грязью, в которую прохожие втаптывали цветные листья, было спокойно. Ранняя, аномальная зима пыталась просто напугать людей, и, как кажется Тэхёну, она просто перепутала месяцы. Ну не предупреждала же она его? Стук в дверь вырывает из раздумий. Ким дергается, когда у двери слышно копошение, и тени мелькают туда-сюда, стукает дном чашки о столешницу и медленно идет ко входу. В глазок заглядывает нерешительно, но, когда видит Чонгука, сразу меняется в лице. Ручка щелкает, и на пороге сразу вырастает статная фигура. Тэхён делает шаг назад, и на него наступают. – Привет, – тихо проговаривает Чонгук, стреляя глазами из-под челки. – Привет, да, – закусывает губу Ким, устраивая руки на груди и обхватывая локти. – Я тут принес, – поднимает руку, которая держит контейнер с тортом за ленточку, чем привлекает внимание карих глаз. – А какой повод? – не отрывая взгляд от воздушного крема, проговаривает так же тихо. – Я освоился. Прибрался дома и полностью переехал. Поздравляй! – Поздравляю. Проходи. Чонгук будто и не ждал приглашения. Чужое одобрение ему не нужно. Гук по-хозяйски снимает обувь и бросает ее у входа, а куртку кидает на кресло. Тэхён лишь голову наклоняет, рисуя очередные выводы на уже разрисованном листке. Тихо анализирует мужчину, пока тот, не спрашивая хозяина дома, направляется на кухню и гремит посудой и шкафчиками. – Я отвлек? – проговаривает громче, чтобы было слышно Тэхёну в другой комнате, и смотрит на почти целую чашку чая и затем на лоток с мясом. Тэхён складывает вещи, разбросанные гостем, на места, окидывает пустую с идеальном порядке комнату беглым взглядом и идет к соседу. Будто он в гостях, а не наоборот. – Немного. Ничего страшного. – Полагаю, ты еще не начал, потому что не знаешь, что готовить. – Точно, – останавливается в дверном проеме и кивает. – Помочь хозяйничать на моей кухне? – Нет, сам справляюсь. Тэхёна, откровенно, забавляет этот человек. С виду он вполне себе живой. Примерный и хороший, не слишком шумный и временами болтливый сосед. Да вот только истории, которые довелось узнать Киму о нем и его семье, не дают доктору сделать поспешные выводы. На лицо – ПТСР. Точнее, смешанное расстройство личности. – Почему тебе так не хочется говорить об этом? – Потому что он – псих! И тебе не место с ним! Даже рядом стоять – копать себе яму. – Я не прошу вас давать мне советы, как отца. Я прошу помочь мне, как сотрудник сотруднику. Чтобы больше никто не пострадал, – рука укладывается на файл с бумагами, припечатывая к столу. – Я… не думаю, что это того стоит, – с паузой, будто это самый тяжелый в жизни разговор. – Но если ты будешь принимать нашу – отдела – помощь… – По Международной классификации болезней ему бы вписали F60.2 – смешанное расстройство. И это будет правильнее. Но в Штатах любой психиатр, взглянув на это дело, без колебаний поставил бы DSM-5, и в довесок – хроническое ПТСР. – Это лечится? – непонимающе проговаривает Мартин. – К сожалению, нет. Это сформированная личность, – Тэхён присаживается на кресло напротив, упираясь на руку виском. – Терапия может только обучить его контролю над импульсами. Но ядерные психопатические черты делают его… неуправляемым монстром, – заканчивает рассказ и смотрит в окно. В кабинете тишина. Слышно лишь биение сердца Тэхёна. Он озвучил то, что боялся говорить и, главное, признавать. Тяжело поверить в то, что по соседству с тобой живет псих, чье состояние – прямая дорога на тот свет. Тот, кто своим появлением заставляет стать животным: все чувства обостряются, и, хоть у человека остался лишь инстинкт самосохранения, в те минуты, что Чонгук находится рядом, Ким обращается в волка или оленя, который каждой клеткой организма чувствует и слышит. Ощущает. Приближающийся конец? – Скажи мне, что произошло и почему? Доктор слышит все через пелену. Будто в ушах вода, которая мешает не только услышать, но и думать. В голове начинается настоящий потоп, и прийти в себя получается только когда Чонгук двумя руками хватает за плечи и встряхивает. Глаза сразу же промаргиваются, а пальцы цепляются за кисти чужих рук. Тэхён только что потерял сам себя при монстре. И это могло стоить ему жизни. – Ты вообще здесь? – щелкает пальцами у носа Чон. – Не особо. Извини. – Тяжелые дни на работе? – Верно. Чайник закипает второй раз – и Чонгук, залив кипятком ложку заварного кофе, садится за стол. Ким внимательно, на сколько это возможно после прострации, следит за Гуком. Сам проделывает то же самое, размещаясь за столом, но напротив. Видимо, с ним хотят поговорить, иначе почему из всех соседней он пришел именно к Тэхёну? – Ты все знаешь. – Не думал, что тебе нужна помощь? – А кто будет помогать мне, чей диагноз неизлечим? В дурку меня хочешь посадить? – смеется Чонгук, но глаза не отводит. Ледяная уверенность, эмоции, которые, как он думает, настоящие – все это лишь печать на бумаге, где прописана патология. Пациент скорее мертв, чем жив. – Не спросишь, откуда я знаю? – А какая разница? Ты ведь уже знаешь, – пожимает плечами доктор, и отпивает пару глотков чая. Руки трясутся, и, хоть их пытаются контролировать, переживание унять сложно. Как и спрятать. Ведь Гук, словно хищник до крови жертвы, имеет слишком хорошее обоняние на страх. И он, судя по всему, идет на него. Как будто берет след и не бросает его, пока жертва не будет поймана. – Убьешь? Я ведь знаю много, – тихое и обреченное. – Заткну. Чашка опрокидывается, и кофе грязной лужей разливается на стол. Резкое движение Гука сбивает со столешницы фарфоровую чашу, что пугает Кима. Сердце бьется слишком быстро, но реакция жертвы намного медленнее хищника, и он ничего не успевает сделать. Татуированная рука хватается за шею, сдавливая горло доктора. Осадок кофе вырисовывает на столешнице черные узоры, пока Чонгук, тянущийся через весь стол, пачкает в них футболку. Карие глаза расширяются, когда чужие сухие губы оказываются на искусанных. Тэхён хрипит, когда пальцы душат, и голова кругом идет. Но не от нехватки воздуха – от того, как горячий язык врывается в рот и вылизывает полость мычащего Кима. Тэхён покрывается испариной, пока рот Гука почти издевается. Мужчина обхватывает губы, сминает их, когда слышит судорожный выдох – прикусывает нижнюю, присасываясь и оттягивая. Язык мужчины проходится по небу, сплетается с горячим языком Тэхёна, и стоит доктору приоткрыть рот, чтобы взять дыхание, Гук посасывает его. Кима потрясывает от ощущений. Будто бы его убивают и воскрешают одновременно. В голове два кота кубарем сцепляются: один воет, что действия Тэхёна безрассудны и опасны, пока другой гнет спину, подстраиваясь под ласки. Поцелуй разрывается, и оба тяжело дышат. Темные глаза сверкают недобро. По телу Тэхёна мурашки пробегают быстрее, чем здравые мысли, но это никак не отпугивает здравый смысл. Он будто заодно. И стоит Чонгуку обойти стол и рывком поднять доктора за шкирку на ноги, как единственное, что звучит в голове Кима, – эхо сплетающихся стонов. Разница в росте весьма неудобна, посему тонкие предплечья обхватывают шею, притягивают ближе, и доктор вновь утопает в чужом напоре. Мужчина пальцами сжимает ягодицы, срывая с запыхавшегося рта стоны удовольствия, после подхватывает под зад и приподнимает. Теперь их лица были на одном уровне. Ким ежится, ощущая кожей холодную столешницу. Через домашние штаны, под резинку которых так и норовят скользнуть юркие пальцы, ощущается деревянная поверхность стола, что, по идее, должна привести мысли в порядок. Но почему-то контраст собственного горящего тела с холодом дерева раззадоривает больше. Жар, что исходит от тела Чонгука, Тэхён слизывает языком на шее, задерживаясь на пульсирующей венке. Ее обводят несколько раз губами, оставляют мокрые дорожки от слюны, после вгрызаются зубами, оттягивая кожу. Гук хрипит, и руки, которые исследуют плавные изгибы, сжимают тело в объятиях. Мужчина делится своей агрессивной лаской: вжимается пахом в пах Тэхёна, кожу на спине пальцами мнет до красных отметин, пока доктор лишь жмется в спасении к крепкому телу, ищет тепло и покой в объятиях смерти. Чонгук рычит: таких эмоций явно не испытывал еще никогда. Тэхён как лед плавится в его руках, и они омываются холодной водой, которая тут же закипает и испаряется паром. Хотя ранее руки лишь ощущали металлический красный гранатовый сок и горячее умиротворение. Душа ни разу не улетала, а голова, привыкшая постоянно думать и анализировать, отключалась. Контролировать эмоции не получалось – и это злило не на шутку. Бледные пальцы сжимают плечи Гука. Тэхён отталкивает от себя мужчину, но с учетом его комплекции получается лишь слегка отодвинуть. Чон сверкает глазами озадаченно-разочарованно. Видит, как подрагивают конечности дока, замечает, как и губы обгрызаются и облизываются постоянно. Чувствует каждой клеточкой, как Ким напряжен. – Скажи мне, ты меня боишься? – звучит так, будто тьма обволакивает уши. – Настолько же сильно, насколько и хочу. Последние слова выдергивают цепь Цербера из бетонного кольца, и бешеный пес срывается на зайца. Чонгук сливается в поцелуе с Тэхёном, буквально вгрызаясь в его рот. Зубы клацают, но никто не замечает этого: страсть поглощает их словно безумие. Сумасшествие, которое они разделяют в одном моменте одного вечера, разливается по венам. Ткань, кажется, загорается от того огня, что возникает между телами. Они трутся друг о друга, создавая искру, и Чону приходится снять футболку. Перед взором доктора предстает выточенный временем и работой пресс, и пальцы тянутся, чтобы провести по бархатной коже. Подушечки пальцев очерчивают каждый мускул, и глаза видят, как напрягается низ живота. В дело, словно кот, Тэхён пускает когти, царапая кожу и тем самым вызывая стон, который заглушается в прикушенной губе. Ким подается вперед и жадно целует шею мужчины. Спускаясь все ниже и ниже, оставляет на коже мазки алой и синей красок, будто художник пишет масляную картину, и в ответ слышит грудные рыки. Чон охотно реагирует на прикосновение и желает, чтобы его прикосновения были такими же. Живыми и будоражащими. Пальцы вплетаются в волосы на затылке и сжимают их, оттягивая до болезненного стона. Чистое удовольствие, граничащее с сумасшествием и агонией. Тэхён в ней бьется, и пока не хочет становиться прежним. Хоть раз слиться воедино с безрассудством, ощутив всю тяжесть бремени на собственных плечах. Ким и не помнит, как его унесли в ванную, как мучили под водой, растягивая, как ему казалось, бесконечно долго. Он не помнит и того, как из душевой они перекочевали на кухню. Помнит только, как гремела посуда, цепляемая руками Чонгука, какой холодной была столешница, когда оголенная кожа, бьющаяся разрядами точных и умелых толчков, покрывалась инеем и тут же таяла. Тэхён не помнит, когда последний раз утопал в чем-то. Но точно помнит, как тонул в чужих глазах. Чонгук ласков, что необъяснимо для его состояния. Поцелуи не жалили как осы, руки не разрывали плоть, а глаза не разрезали кожу. Он бережно касался нежных участков на теле, боясь причинить вред, но стоило Тэхёну завопить «сильнее», как внутренняя грубость вырывалась. Тэхёна переворачивают к себе спиной и разводят ягодицы для лучшего обзора. Головка члена упирается в дрожащее колечко мышц, и за раз Чонгук входит до упора. Слишком резко, с остатком сахара во рту. Ким гнется в спине, лбом стукаясь о столешницу, пока его кисти становятся заложниками крепкой хватки. Гук тянет за обе руки на себя, выбивая громкие и сорванные крики, а Тэхён теряется в острых ощущениях, слезами заливается. Его берут искусно: грубо, с оттяжкой, ласково, буквально натягивая на налитое возбуждение. Позвоночник даже будто бы хрустит, когда ладонь падает на поясницу и надавливает на нее. Доктор руками шарит по столу, полагая, что найдет им применение, но в конце лишь цепляется за края столешницы, когда фрикции становятся агрессивнее. Мужчина, ухватившись за колено дрожащей ноги, приподнимает ее и укладывает на стол, входя уже под новым углом. Рот Кима раскрывается в гласных, выкрикивая лишь начало или окончание фраз. Его крики – сладость для ушей, потому что воют не от боли: от удовольствия, которое ново для мужчины. Гук вновь переворачивает Тэхёна, укладывая на спину, и, крепче зацепившись за бедра, тянет на себя, ударяясь его задом о свой пах. Доктор запрокидывает голову, стукаясь затылком о поверхность стола, и захлебывается в возгласах, просит остановиться. Но в голове уверено кричит обратное. И он знает, что Чонгук может читать его мысли. И он знает, что Чон не остановится. Руки скользят от бедер на поясницу, ныряя под выгибающуюся спину, и обхватывают предплечьями тело. Изнывающий член Кима попадает в тиски между животами, и от каждого движения возбужденная плоть получает стимуляцию. Головка течет прозрачными каплями, остающимися на коже, покрытой мурашками. Чонгук жмется ближе, рычит в ключицы и кусает их. Выпирающие косточки покрываются рдяными полосками, которые позже окрасятся в синевато-зеленоватые штрихи. Чон тоже раскрашивает плотно, оставляет частицы себя на бледной груди, обводя пики сосков. Мужчина обхватывает их ртом, посасывает, а после кусает горошинку и оттягивает нежную кожу. Тэхён лишь царапает спину, кусает собственные губы и сходит с ума окончательно. Когда оба достигают пика, бешенство словно по венам течь начинает. Тэхёна за горло хватают, пальцами сдавливая так, будто на его шее было колье (и оно обязательно останется следом на бархате). Обе руки цепляются на предплечье и вонзают ногти, как за спасательный круг цепляется доктор. Чонгуку остается лишь темп нарастить, продолжая хаотично выбивать из недр стоны и крики. Ему впервые нравилось слышать не надрывные вопли, а тянущиеся гласные. Они походили на мед, который добавляли в кипяченое молоко, чтобы сделать слаще, и Гуку нравилось пить его. Тэхён задыхается. Боится. Адреналин смешивается с возбуждением, и в пах молнией отдает. Хочется ноги свести, чем получается разозлить голодного зверя, и Чонгук крепко ухватившись под коленками, разводит в стороны и прижимает ляжки к бокам, вбиваясь остервенело. Перед глазами принимающая дырочка, жадно заглатывающая плоть. Она расширяется каждый раз, стоит мужчине войти до упора, и сжимается вокруг пустоты, когда член выскальзывает из нутра. Тело начинает из-за контраста внутри потряхивать, и Ким вскрикивает, прикрывая слезящиеся глаза рукой. Член дергается, изливаясь семенем на живот. Зубами доктор вгрызается в запястье, чтобы заглушить собственный восторг, пока Чон впивается пальцами в кожу, оставляя отпечатки. И здесь он впервые в жизни оступается. Оставляет улики. За пару особенно глубоких проникновений Чонгук наполняет собой Тэхёна. Мужчина вздрагивает и подается вперед, упираясь пахом об исходящиеся в судорогах ягодицы. Низ живота втягивается и напрягается, пока еще пару толчков завершения пытаются запечатлеть свое присутствие в Тэхёне. Мужчина сгибается над дрожащим телом, оставляя легкие недопоцелуи (скорее мажущие касания губ) на висках, на веках, на щеках, и все ниже и ниже. Татуированная рука отрывается от затекшей худощавой ноги, опускается на грудь и сжимает под собой кожу, пощипывая сосок. Все еще не выходя из дырочки, скользит рукой вниз давящим прикосновением, и останавливается внизу живота. Ладонь чувствует, как венки, в которых пульсирует кровь, бьются о кожу, и надавливает на пах, ощущая под собственным давлением член внутри. Дырочка от такой манипуляции сжимается вокруг плоти, и мужчина шипит, вновь толкаясь в нутро и ощущая под кожей движение. Теперь он у него под кожей. И в крови, и… внутри. – Почему до сих пор дрожишь? – хрипит еще не отошедший от возбуждения Чонгук. – Ты боишься меня, Лучик? – Настолько же сильно, насколько и… – не дают договорить. По коже стекает тоненькая дорожка, маленький ручеёк гранатового цвета, блестящий в лунном освещении. Бледная луна освещает кровавую слезу, что течет по подбородку, окрашивая белый бархат вином. Чон, наклонившись к Киму, стукается о его лоб своим, касается кончика ледяного носа собственным и ведет по щеке. Губы оставляют фантомное прикосновение на влажных от постоянного облизывания губах, прикусывая до крови. Тэхён жмурится от боли, но терпит. Заключил сделку с дьяволом на крови. Поставил на себе печать. – Перейдем на кровать? – шепчет на ухо Чонгук, оглаживая плоский живот. Тэхён нечленораздельно и слишком устало мычит. Мужчина поднимает на руки ватное тело, не ощущая тяжести. Ким шепотом рассказывает, куда нужно идти, поудобнее устраиваясь в объятиях. Ладонь спокойно оглаживает спину, проводя по лопаткам, и тем самым будит что-то теплое. Откуда только возьмется рядом с Чоном солнце в груди? А оно светит, излучает тепло, которое медленно разливается по телу и достигает даже кончиков пальцев на ногах. На холодную постель укладывается теплое тело. Кожа ощущает шершавый материал, и невольно доктор ежится. Рядом прогибается матрас. Чонгук, видимо, уходить не собирался, или тогда почему именно сейчас ему пришло в голову разлечься на кровати рядом с Тэхёном? Мужчина укладывается на бок, подкладывая руку под щеку, пока Ким лишь голову поворачивает. Взгляды сталкиваются, будто волны о скалу бьются. Между ними тихая борьба. Не из-за ненависти. Не из-за сочувствия. Умный психопат. Так зовут таких, как Чонгук. – Я хочу тебе помочь, Чонгук. – Мне никто не поможет. – Это твои желания. – Не понял. – Ты не хочешь, чтобы тебе помогали. Поэтому и отговорки ищешь. А я обещаю, что помогу тебе. – Зачем тебе это? – Когда мне нужна была помощь – от меня отвернулся даже отец. Я был один на один с суровой жизнью, с ее гребанной справедливостью и праведностью людской. Я бы хотел, чтобы мне помогли. И ты, не думай, что ты мой прототип, но я бы очень хотел, чтобы мне, от кого отвернулся весь мир и даже, кажется, солнце, повернулся хоть кто-то и подал руку в эту темноту. – Ты слишком хороший, Тэхён. – Я просто не могу по-другому. На щеке, которую тронула дневная щетина, ощущается прикосновение. Оно легкое, почти ничего не означающее. На первый взгляд. На самом деле от такого касания внутри буря поднималась. Чонгук злился на себя, потому что не понимает, как контролировать этот гребаный теплый шар, который каждый раз катается по груди. От желудка к горлу и обратно. А Тэхён лишь дарит то, чего не хватало в детстве. Тепла, ласки, покоя, заботы. Его будто ценили. Не за то, что Он особенный. За то, что он просто есть. Просто заехал в соседний дом, просто появлялся на глазах последний месяц. И за то, что прямо сейчас он просто лежит. Рядом. Тэхён прикрывает глаза от усталости, которая внезапным порывом одолела голову. Веки его смыкаются, и Чонгуку лишь остается наблюдать, как дрожат выгоревшие ресницы. Медленно и равномерно вздымающаяся грудь говорила мужчине о полном покое, как, если бы, рядом лежал кот, который тебе полностью доверяет. Тэхён его боялся. Точнее было бы сказать, боялся его сущности, но не Чонгука. То, что сидело внутри, его хотелось выгнать. И даже то, что на одной кровати с доктором лежит серийник, никак не пугало Кима. – You are my sunshine, my only sunshine, – хрипло, едва слышно, начинает напевать Чонгук. – You make me happy when skies are gray, – тянется, оставляя легкий поцелуй на лбу. – Что ты делаешь? – Ты – мой единственный Лучик, Тэхён. Мой и только мой. Оба понимают значение слов. Ким слегка улыбается уголками губ, удобнее устраиваясь на кровати. Его пытаются убаюкать песней, и это то, чего ему не хватало. Пусть и было ему девять лет. Именно тогда он перестал слышать голос мамы (и сейчас не помнит, как он звучит), перестал видеть дома отца. И каждый раз, когда вечером ложился в кровать, смотрел в небо, мысленно читая азбуку Морзе из звезд. Тогда ребенок думал, что мама оставляет на небесах послание для него. А сейчас…

Пару недель спустя.

Шаги разносятся эхом, ударяясь о стены и рассыпаясь на деревянный пол кусками стекла, что сверкает в отблесках света из-за щели закрытой на замок двери. Сердце Тэхёна бьется в тихой истерике, когда он забивается как котенок под кровать. Слышит приближающиеся шаги, и вновь думает, что сможет убежать. Поправка. Выйти из помещения незамеченным. Слышно, как кожа старых берцев скрипит от каждого движения ноги. Подошва оставляет на деревянном полу отголоски о помощи; о ней молил дрожащий голос. Дыхание приходится задержать, но истерика хватает за горло и душит, вынуждая судорожно выпустить воздух из легких и проглотить ком слез. Тэхён прикрывает на всякий случай рот ладонью, когда возле двери слышится копошение. В замочной скважине проворачивается ключ. Полоска света увеличивается одновременно со скрипом двери, и док жмурится. Тихое насвистывание их мелодии, превращающее голос мужчины в звон в ушах Тэхёна, а после напевание знакомых строчек, доводящих доктора до тошноты, приближались с Его тенью. Стоило услышать эту детскую мелодию, которую каждый раз напевал Чонгук, называя при этом Кима Лучиком, как волосы становились дыбом, а мурашки покрывали тело. – Лучик, куда же ты спрятался? – растягивает каждое слово, будто смакуя. – Ты же знаешь, что я найду тебя. Ногти врезаются в ладони, и еле удается сдержать всхлип. Голос все приближается, сопровождаясь пением и тихими, но точными ударами железных носов о пол. Порог скрипит – и в комнате, в которой спрятался Тэхён, появляется Чонгук. Наконец его не только слышат, но и видят из-под кровати его черные военные берцы, шнурки на которых не завязаны: тянутся следом, будто ножом ведут по полу, рассекая древесину леденящим голосом смерти. Под кроватью пыльно, грязно и по углам очень много пауков, которые сидят и лишь наблюдают за тем, как бледное лицо кривится от страха, а тело дрожит в ужасе. Тэхён не боялся такого Чонгука. Он боялся того, что может сделать сам, если придется защищаться. Или он придумывал эти отговорки, потому что понял, какого монстра хотел вылечить. Шаги стихают. Прямо перед глазами появляются берцы. Тэхён зажимает рот уже двумя руками, раскрывая глаза. Взгляд сосредоточен на педантично начищенных носах обуви, где отражаются собственные глаза с белками и виднеющимися на них красными сосудами. Ким зависает на собственном состоянии, и не сразу замечает, что на него уже смотрят два черных глаза. – Я же сказал, что найду тебя, Лучик, – проговаривает и тянется рукой под кровать. Чонгук ныряет за Тэхёном под металлический каркас кровати со старым пыльным матрасом, но док жмется к стене, увиливая от прикосновений. Мужчина усмехается, и ему ничего не остается, кроме как залезть туловищем следом и схватиться за тонкую щиколотку. По комнате разносится звонкий крик, но Чонгук все равно вытаскивает из-под кровати Кима. Руки цепляются за все, что попадается на пути, но все тщетно. Кажется, что даже те гвозди, которые торчали пятнадцать или больше лет, сами забились, лишь бы не помогать Тэхёну. Доктора вытягивают на свет, переворачивая спиной на деревянный пол. Затылок больно бьется о поверхность, что даже зубы клацают, и Тэхён думает о том, как же хорошо, что язык прирос к нёбу. – Чонгук, почему ты… – цепляется руками за плечи, сменяя испуг на агрессию. – Почему я? У тебя больше нет друзей? – Нет, – горько улыбается мужчина. – Хотя… Тэхёна больно хватают за предплечье, волоча из комнаты за шкирки. В доме, по сравнению с последним «гостевым» визитом, очень холодно. Когда Тэхёна привели пить чай, он еще не знал, что трубы замерзнут и больше никогда не оттают. Он не думал, что Чонгук попросит составить компанию навсегда. Он не думал, что будет в списках без вести пропавших. А сейчас, все, что осталось, – воспоминания. Звонок в дверь будит сонное тело. Тэхён раскрывает глаза, пялясь в потолок, и понять не может, кому довелось разбудить его в первый же день отпуска. За окном светит солнце, проникая лучами сквозь шторы и тем самым освещая комнату. Ноги свешивают с кровати, и через несколько секунд они находят мягкие тапочки. Пальцы пару раз сжимаются, ощущая мех кожей, и только после этого «утреннего ритуала» Тэхён выходит из комнаты. Гремя по лестнице, он сразу направляется к двери, завязывая халат кое-как. Ждет, пока зрение сфокусируется, и смотрит в глазок. – Доброе утро! – слишком громко для восьми утра в официальный выходной проговаривает мужчина. – И тебе, Наму, – жмурится от яркого освещения и ежится в халате от холода. – Ты вообще знаешь, который час? – Решил, что раз не увижу на работе, то увижу до работы. – Забавно. Чай будешь? Мужчина согласно кивает, и Тэхён отступает от двери, пропуская утреннего гостя в дом. Дверь хлопает, и слышится, как в замочной скважине проворачивается ключ. Темные глаза с недовольством наблюдают за происходящим в доме. Из окна в окно, ястребиный взор метается, видит, как внутри дома Тэхён улыбается коллеге, помогает ему повесить куртку и убрать обувь, а после делает чай. И садит гостя на Его место. Руки сжимаются в кулак, пока в груди что-то наравне с мотором любимого зверя рычит. Желваки играют на лице, а челюсть сжимают. Нет, не хотят раскрошить зубы. Хотят раскрошить копа. Или кто он там? Детектив? Да, собственно, и не важно; хоть президент, хоть король или еще кто-то. Тэхён не его. Он Его. Входная дверь хлопает, чем привлекает внимание доктора. Тэхён, стоящий у приоткрытого окна, с любопытством следит за тем, как сосед направляется к машине, а после не сдерживается и открывает окно. – Гук! Ты куда? – высовывается наружу, выпуская клубы пара. – Прогуляться. Дверь авто хлопает, перекрывая пути к разговору. И Ким хмурится. Наблюдает за тем, как из двора выезжает автомобиль, и скрывается в толпе людей и существ за секунду. Тэхён поджимает губы, еще какое-то время морозит нос, а после ныряет в комнату, прикрывая форточку. – Ты просто… я даже не знаю, как тебя обозвать, – выдыхает Намджун, кивая в разные стороны. – Такой же неадекватный, как и Чонгук? – незаинтересованно звучит голос. – Да. – Ты же знаешь, что у него произошло, – будто специально он поддевает самые незажившие раны, вновь пуская кровь. – Да, – резкое в ответ. – И я не намерен обсуждать диагноз моего пациента с тобой. Я соблюдаю… – И с каких пор он стал твоим пациентом? – прерывает Тэхёна Джун. – С тех самых пор не твоего собачьего дела, Намджун. Друг на друга смотрят, каждый переворачивая диалог в голове снова и снова. Оба как вулканы кипят. Бесятся, что не слушают друг друга. И желание пить чай резко пропадает. Тэхён зависает над часами, стрелка которых не бежит, а надрывно дергается, в то время как Намджун смотрит на лицо, которое уже не узнает. Что-то в докторе поменялось. Но это не о внешности. Теперь он даже говорит, как психи. Заумно и непонятно, резко и иногда грубо. И Намджуну это не нравится. Мужчина встает, привлекая внимание Кима, кивает на выход и поджимает губы. Оба молча доходят до двери. Тэхён наблюдает, как ловко шнуруются берцы у детектива, подмечая, что за все время Чонгук ни разу не зашнуровал ботинки. Такой безразличный был? Намджун прощается, обещает еще зайти на неделе, и Ким лишь сдержанно кивает в ответ. Нет, он не обиделся. Он задумался. Действительно ли его можно считать здравым человеком? Абсолютно точно нет. Желание сделать мир лучше начинается с того, что сделать лучше нужно себя. А иногда себя сделать не получается, и как раз поэтому люди обращаются к таким как Тэхён. Только Чонгук не хотел ни обращаться, ни меняться. Он не хотел ничего. А если человек не тонет, зачем сверху кидать спасательный круг? Чтобы сделать мир лучше, нужно чтобы люди стали лучше. А сущность человеческую не исправит ни один специалист.

Мой Лучик света, что во тьме

Мне лампу поджигаешь.

Ты освещаешь мне пути,

Но сам сейчас сгораешь.

       Машина хрипит, иногда чихает, но едет по дороге, хрустя камнями и иногда попадающими по пути ветками. Ломает тонкие деревянные кости, втаптывая их в землю. Чтобы никто их не нашел. Если еще искать кто будет. Еловые лапы скребут по крыше и крылу, пытаясь содрать краску, но зверь будто чувствует ловушку ветвей и юрко лавирует между особо большими. И когда след обрывается в глубине леса, мотор затихает. Дверь авто скрипит. Ботинки с бахилами ступают на поверхность из мха, который тут же притаптывается, но не оставляет на себе следы. Парень оглядывается, что-то насвистывает под нос, и подходит к заду машины. Не долго думая, открывает багажник, на край которого тут же сваливается рука, стукаясь пустым звуком. На голове прикрывает волосы одноразовая шапка, а одежду прячет рабочий халат, но даже с этой экипировкой удается замарать руки. Закатывая глаза, небрежно и крайне брезгливо, парень берет руками в перчатках одно тело, специально роняя его на землю как мешок с картофелем. Трава цепляется за бледную кожу, пытается препятствовать волочению, но все тщетно. Под елью, корни которой скрыты кустами разных колючих кустарников, уже приготовлено два места. Кучки сырой земли обрамляют выкопанные ямы, в одну из которых бросают первого родителя. Глаза разглядывают получившуюся картину, но закапывать никто не спешит. Спокойным шагом парень возвращается к машине, кое-как вытягивая тело покрупнее. Пыхтя от тяжести, дотянуть второго получается дольше. Кусты кое-где повреждаются, а на земле остаются полосы от ботинок. На землю падает второе тело, и на этот раз улыбка проскальзывает на лице. Лопата за лопатой, земля постепенно застилает бледные участки кожи, замуровывая все под собой. Когда ямы полностью засыпаны, парень подходит к дереву, и на коре остается пара надрезов. Не на память. Вдруг кто-то решит найти. Это будут указатели. И сразу нападает большая усталость. Даже сейчас они приносят одни разочарования и неудобства. Рука об руку, о перчатки вытирают лишний песок, пока глаза последний раз окидывают ненавистные на́сыпи. По дороге обратно приходится как-то заметать следы. Будто все вокруг сделали животные: дикий кабан подрыл землю, испугавшийся олень сломал ветки. Взгляд останавливается на одной из веток, которая болтается на коре. На свету ветка выглядит как танцующая балерина: при легком дуновении ветра она крутится в разные стороны, вырисовывая непонятные движения в воздухе. Но стоит солнцу прикрыться облаком, как в тени она становится телом, которое болтается на веревке. Вяло, из-за долгой нехватки сока, она постепенно жухнет, тлеет, и в конце концов погибает. Парень усмехается. Дойдя до машины, багажник закрывают, и уставший, подросток наконец усаживается на сиденье. Мотор заводится, и еще какое-то время уши слушают урчание. Авто трогается с места и движется по направлению к дому. Лесной массив проносится за окном, сменяясь лиственными деревьями. По крыше гремят ветки, цепляясь за корпус машины, чтобы остановить и оставить. Но монстр рвется вперед, разрывая лесные объятия. И через еще какое-то время автомобиль сворачивает на асфальтированную дорогу. В салоне звучит приглушенная музыка, записанная на кассету с утра. Пальцы сжимают руль, а сердце начинает колотиться. Еще немного – и наступит самый любимый момент, и парень в предвкушении закусывает губу. На развилке виднеется машина с патрульными офицерами. Парень шипит и ударяет ладонями по рулю, так и не дождавшись любимого момента на кассетной записи. Один из мужчин сигнализирует об остановке, и зверь паркуется на обочине. Окно опускается, и в нем тут же появляется лицо молодого офицера. Мужчина представляется и просит предоставить документы. Парень жмет плечами, отговаривается как может, но на патрульного это не действует. И спустя пару минут, к ним подходит еще один офицер. Тот не церемонится и сразу открывает дверь, а после вытаскивает пацана за кофту на улицу. Машина рычит, злясь на то, как с ее хозяином обходятся, но больше ничего не делает. Не может. По рации один из офицеров просит приехать и забрать конфискованный автомобиль, а в это время нарушителя ведут к полицейской машине, усаживая на заднее сидение. По дороге парень молчит, а если ему задают вопросы – односложно отвечает. Офицеры по очереди засыпают вопросами, пока везут подростка по адресу домой. Внедорожник останавливается у ворот частного дома. Офицер выходит из авто, оглядываясь вокруг. Уже темнело, и на удивление никого на улице не было. По калитке стучат, распугивая в округе всех птиц, но в ответ тишина. Где-то на соседнем участке лает собака, и по калитке стучат еще раз. Мертвая тишина вновь окутывает своим липким эхом. Офицер подзывает парня, чтобы тот открыл дверь. В темноте сверкает металлическая отделка на двери, словно нож разрезает тьму. Неспешным шагом, подросток смеряет сначала расстояние до калитки, а после и двора. Дверь скрипит, впуская лунный свет в темную гостиную. Ледяная тишина встречает хозяина. Полицейский заходит следом за ребенком, нащупывает включатель на стене, а после млеет от ужаса на месте. Вся комната залита алыми красками. Где-то брызги, где-то мазки. Чонгук садится на диван, и смотрит по сторонам. На лице ни одной эмоции: чистый лист, на котором рефлексом виднеются лужи и багряные разводы. Офицер зовет напарника, а после его же голос утопает в рации. Через час дом уже был оцеплен. Вокруг толпились люди, выли собаки, звучали сирены и громко выясняли отношения сотрудники правоохранительных органов. Он наблюдал за происходящим с диким интересом. Он был тем, кого так отчаянно искали полицейские. Он был тем, кто убил собственных родителей. – Эй, парень, – подходит здоровый мужчина. – Ты где был? – Я был в лесу. – И что же ты там забыл? – Игрался в археолога, – проговаривает Он и срывается в истерический смех. Мужчина, который ныне является директором FBI, покрывается мурашками. Дикий и истерический смех, звучащий будто сломанная музыкальная шкатулка, в которой сломаны пластины, и от этого иногда проскакивает скрежет или свист. Уоррен Мартин окидывает смеющегося парня озадаченным взглядом, будучи свидетелем того, как бригада успокаивает бьющееся в истерике тело. Ответ странный, и тем не менее настораживающий. Спустя неделю Чонгука забирает семья, чью фамилию Уоррен не запомнил. Громкое дело об убийстве, совершенном с особой жестокостью, всколыхнуло всех жителей города. Но убийца так и не был найден. Ни через месяцы, ни через года. Мартина мучила совесть, что мимо него проскочил настоящий монстр, которых только описывают в книгах и фильмах ужасов. И с каждым днем к нему приходило лишь осознание сказанных парнем слов. Но на тот момент он был уже далеко от этого города, от Уоррена и от наказания. Чонгук усмехается, внезапно всплывшим воспоминаниям. Стоило только ступить на бетонные ступени, так мозг тут же подкидывает картинки прошлого. Мужчина дергает за шиворот Тэхёна, буквально стягивая за собой в подвал. Или Он везучий, или избранный самим Богом, или прирожденный убийца. Гробовой холод, иглами вонзается под кожу. Могильная тишина доводит уши, включая в голове помехи и хруст старого телевизора. Земельный запах въедается в волосы, замещая душистый шампунь. Тэхён, стоит Чонгуку что-то зацепить ногой или рукой, дергается от малейшего шороха или звука. По привычке, про себя доктор считает ступени, пока ноги не ступают на земляную насыпь. В комнате нет ни одного источника света: ни лампочки, ни окна (хотя бы сломанного, и тогда было бы понятно, откуда холод). Ким пытается сосредоточиться на других органах чувств. Глаза постепенно привыкают к темноте, но все еще мало что отличают. Чонгук волочит за собой едва поспевающего доктора и подводит к стене напротив входа. Из кармана достает фонарик, который светит сначала под ноги, а после подсвечивает свои творения. Мужчина хватает Тэхёна за волосы на затылке и задирает голову на один уровень с чужим лицом, на котором уже давно застыл ужас. И только сейчас Ким понимает, что из-за страха и адреналина не сразу учуял отвратительный запах. Запах трупов, смерти, обреченности и настоящего Чонгука. – Это мои друзья. Видишь? – наклоняется на один уровень с Кимом и синим лицом. – Они у меня есть. Я со всеми наконец подружился. Как хотела мама. Как хотел папа. Как они хотели. –Убери! – вскрикивает Тэхён, пугаясь того, насколько близко оказались пустые глаза, засыпанные солью. – Не хочу это видеть, Чонгук! – Смотри! – рычит мужчина, почти тыкая нос с маленькой родинкой в ледяную щеку. Волосы больно сжимают на затылке, натягивая кожу, и приходится поднять глаза, встречаясь с пустотой в чужом взгляде. – Тэхён, я так тебя люблю, что даже с друзьями своими познакомил, понимаешь? – роняет фонарь на землю и заключает дрожащее тело в объятия. – Они не хотели со мной дружить, даже спустя пятнадцать лет. А я взял и… сделал так, что они всегда будут дружить со мной, – шепчет в ухо, и надеется услышать радость, но под руками ощущает лишь вздрагивания спины. – Лучик, почему ты плачешь? – Потому что ты, Чонгук, убийца, – с полными глазами слез, проговаривает через ком в горле. – Потому что за родителей можно было оправдать, но за это… – разводит руками в стороны. – Отвратительно. Чонгук открывает рот, чтобы ответить на такие обидные слова, но не успевает. За секунду все меняется. В комнате загорается свет, слышится топот армейских ботинок, а после возгласы о немедленном подчинении. Чонгук растерянно разжимает руки, и за секунду Тэхён растворяется в помещении. Мужчина пытается оглянуться, но его хватают за волосы на затылке, подбивают под ногу, и щека касается земли. Горячая слеза стекает на ледяную землю, пропитанную историями страданий и мучений. Его жизнь и жизни других – вот, что заточилось в этом подвале. Его смысл жизни, как ему казалось, найденный в чужих глазах, на самом деле все это время был тут. В холоде, запахе смерти и безграничном одиночестве. – Все семь человек, – проговаривает один из полицейских, обойдя каждое привязанное, прибитое или повешенное на стене тело. – Мы их уже битый месяц в списках мусолим. А они тут, засаливаются. Чонгук опускает голову, прикрывая глаза челкой. Кожа стала коричнево-черной, руки ободранными, а голова пустой. За пару секунд Он стал никем. Ничем. Его Лучик. Нет, Тэхён. Он стал для него никем. Внутренняя агрессия билась с горечью предательства, и когда на входе Чон замечает Кима, рвется к нему, кричит. Два офицера дергаются следом, упираясь ногами в пол, и кое-как гасят агрессию. – Ты! – замечает Намджуна, который сразу же преграждает путь к Тэхёну. – Я знал, что тебя надо было первым. От тебя одни неприятности! Тэхён! – Замолчи, – звучит ледяной голос, как пощечина. И у Него снова текут слезы. Чонгука грубо одергивают, пихая в голову в сторону машин, а после загружают в одну из них, как очередного быка на скотобойню. Все это время плечи жгло. Судя по всему, Тэхён наблюдал за Ним. Или Чонгук хотел этого. Он вообще не мог определиться в последние годы, чего именно хотел. Постоянно все переворачивало внутри, когда очередное желание застревало между лопатками и кололо. Тело подается вперед, когда машина трогается с места, увозя заключенного в участок. – Я переживал все эти дни, – наблюдая за отъезжающим автомобилем, проговаривает Намджун. – Если бы не твои записи в тумбочке… – Ты рылся в моих записях? – оборачивается Тэхён, глядя из-за плеча. – Да. И если бы не это, еще не поймешь, чем бы все обернулось. – Забыли, – отмахивается и отходит в сторону. – Подвести? – звучит вдогонку, и в ответ получает одобрение.

Пару недель спустя

Декабрь ударяет новыми морозами, новыми пациентами и все еще старыми мыслями о Чонгуке. Тэхён просыпается изо дня в день с одной мыслью и одним лицом перед глазами. С того дня, как Чона повязали, Ким каждый раз приезжал в участок, наблюдал издалека за его прогулками во дворе, был за стеклом в допросной. И каждый раз видел, как страдает Гук. Видел, как Он слоняется один по улице, вышагивая из угла в угол или сидя на бетонных плитах; слышал, как иногда у Него дрожал голос, стоило детективу задать вопрос, связанный с их отношениями и его чувствами к Тэхёну. И каждый раз Его ломало, как ломало и Тэхёна. Мужчина, до этого застывший над бумагами, оттаивает. Глаза моргают, окидывая пустое помещение. Вокруг снова никого нет, и на это раз Тэхён не работал: задержался. Голова откидывается на спинку стула, и веки смыкаются. Фильм повторяется из раза в раз, крутится на одном месте, будто пластинку заело. И от этого не легче. Ким вспоминает все, словно с ним это случается из раза в раз, каждый день. И те две недели, которые ему пришлось прожить с Чоном, приходили кошмарами. Выдох срывается с губ, и доктор вновь теряется в реальности. Утром, стоило глаза открыть, запах жареного мяса попадает в нос. Тэхён медленно поворачивает голову в стороны, останавливая взгляд на мятом постельном. Странная улыбка, возникающая от маленькой победы над сущностью, тонет в подушке, и через несколько минут кровать скрипит. Ким заглядывает в окно здороваясь с лучами солнца, а после покидает комнату. По второму этажу разносится шарканье, и Чонгук слышит, как ступени играют гамму, словно доктор спускается по клавишам фортепиано. – Доброе утро, – стукая тарелками о стол, проговаривает Чон. – Ага, – тянет в ответ и разваливается на стуле. – Я еще никого не встречал так, ни разу, – посмеивается мужчина, и наклоняется к Тэхёну, оставляя на его макушке поцелуй. Оба оказываются за столом, и вместо еды увлекаются друг другом. Молчание затягивается, но никто не хочет рушить разговор взглядов и перестукивание сердец. Для Чонгука такое утро в новинку, для Тэхёна – давно забытое старое. И никто не хотел возвращаться в реальность, поэтому и лишний раз вздохнуть боялся. – Решил про терапию? – невзначай начинает Тэхён, не подозревая, что будит спящего зверя. – Нет, – односложное в ответ. – Но тебе ведь станет лучше, Гук. Ты же мучаешься, – аккуратно, будто бы с разных сторон пытается подойти доктор.        – Не нужно лезть мне в голову, – Чон кидает взгляд из-подо лба, сжимая вилку и нож в руках. – Я пытаюсь помочь… – Мама тоже помогала, папа говорил мне, что поможет… – стукает приборами о стол. – Знаешь, где они? Тэхён поджимает губы. Знает ведь, что Его родителей убили, когда парню пятнадцать было. Не хочет эту тему поднимать и решает переключить разговор, но Чонгук поднимается раньше. Мужчина куда-то уходит, скрываясь за арочным проемом. В комнате слышится гулкий звук сердца, которое окончательно проснулось. Голова сразу начинает трещать, и голос вины из одного уха в другое прыгает. В конце концов Он не обязан просить помощи или Тэхён не обязан оказывать ее. В гостиной, едва уловимо для ушей, слышится звук записи на кассетный проигрыватель. Чон щелкает кнопками, делает музыку громче, и вновь появляется на кухне. Проигрыватель ставят со стуком на стол, рядом с бледноватой рукой доктора. Глаза опускаются на крутящиеся механизмы, и мелодия плавно растекается по помещению дымом. На фоне старая запись какого-то хита, как думает Тэхён, напоминающего о родителях. Ким внимательно разглядывает старую технику, после переводит взгляд на лицо Гука. Мужчина сидит расслабленно для того, кто пережил смерть близких. И почему-то уже это настораживает. На фоне начинаются слова, слишком трогательные для восприятия доктора. Он сразу окунается в тот день, когда строчки we’ll meet again значили бы для ребенка слишком много. И стоит глазам прослезиться, Тэхён тут же дергается. На фоне слышен шум и крик. Душераздирающий. Полный боли. Раскаяния. – Они хотели быть друг с другом, – произносит Чон, привлекая внимание округленных глаз. – Они думали, что помогут мне. И когда я вырос, чтобы отплатить за их помощь, я помог им в ответ, – Чонгук улыбается, пока Ким накрывает рукой рот, и слезы брызгают из глаз фонтаном. – Скажи, они были благодарны, правда? Тэхён молчит. Не может и слова сказать, потому что прямо сейчас ему признались в убийстве. Руки немеют от осознания, что на столе прокручивается вещдок. А напротив доктора – убийца. Настоящий. Тот, которого собаками найти не могли. Тот, кто в пятнадцать лет сделал нечто, чего не каждый взрослый мог сделать. Ким опускает голову и складывает руки на коленях под немигающим взглядом Гука. Глаза, чернеющие с каждой секундой, неотрывно наблюдают за доктором, чьи губы подрагивают словно маленькие пташки на проводах. Мужчина улыбается. Сухие губы растягиваются в улыбке чеширского кота, и когда Тэхён переводит взгляд, полный соленого горя, пугается. Впервые видит Его таким. Умалишенным. – Все еще хочешь мне помочь? – слишком довольный голос Гука режет ушную раковину. – Да, – из-за стола поднимается Тэхён и, подойдя ближе к Чону, опускается перед Ним на колени. – Я хочу тебе помочь, потому что я не верю, что здесь, – тянет руку и касается ладонью груди Чонгука, где сердце под кожей бьется быстрее обычного, – бьется сердце кого-то, кто не смог бы стать собой. Я был целую ночь рядом, Гук, и не могу поверить в то, что ты не можешь быть другим. Мужчина касается пальцами хрупкой руки, сжимая ее и прижимая к себе сильнее. Он не ожидал, что после того, как расскажет самый грязный и отвратительный секрет, к нему кто-то потянется. К нему в адекватности никто не шел навстречу: вокруг была тьма, и вместо того, чтобы кто-то осветил путь фонариком, он полагался лишь на луну и волчье чутье. Тэхён не просто освещал дорогу. Тянул руку, брался крепкой хваткой за руку Чонгука, и вел за собой, проявляя свет дикому зверю. – Ладно, но это будешь только ты. И никаких больниц. – Я буду рядом, обещаю. Я помогу тебе. Чонгук опускает руку на затылок Кима, мягко сжимая корни волос. Тэхён прикрывает глаза, ощущая, как стягивает кожу там, где текли ручьем слезы. Он докопался до правды, нашел то, к чему вело чутье. И сейчас, как и всегда, он должен сделать хоть что-то, лишь бы ни одна душа не повторила судьбу его матери. Еще ни один умалишенный не имел права остаться безнаказанным за убийство. И оправданий здесь и быть не может. Ким тяжело выдыхает. Укладываясь щекой на колено Чонгуку, все еще ощущая, как рука, которая пятнадцать лет назад была в крови, сейчас расчесывает кудри. И в груди уже не теплеет. Ким дергается, ощущая вокруг себя чье-то присутствие. Открывает глаза и сразу оборачивается, сталкиваясь с глазами с прищуром. Через пуленепробиваемое стекло за ним наблюдает Чонгук. Его переводили из допросной в камеру, но видимо что-то пошло не так, и сейчас Он разгуливал по этажам. Глаза звереют. – Чонгук?.. – произносит вполголоса Тэхён и встает со стула. Гук кивает, натягивая за спиной наручники. Губы сжимаются, и там, где раны не успели зажить, начинает сочиться кровь. Тэхён подходит ближе к стеклу, и Чон повторяет то же действие. Оба находятся друг от друга меньше, чем в сорока дюймах. Мужчина наклоняется, подставляя лицо под свет, и доктор видит, как его обещание летит в пропасть. На чужом лице виднеются множественные повреждения, синяки и подтеки. Разбита бровь, на губе корочки запекшейся крови. И несмотря на это Киму все равно улыбаются. Тэхён подходит ближе, касается рукой стекла, а Чонгук прикладывает лоб в то же место с обратной стороны, ощущая тепло. – Я знаю, что убивать – плохо. Но почему, когда было плохо мне, всем было все равно, Тэхён? – Ким видит, как одинокая слеза скатывается по подбородку. – Почему, когда я был подопытной мышью, всем не было никакого дела до меня и моего состояния. Но как только я избавил мир от тиранов, моим состоянием заинтересовались? – Потому что убийство – не выход, Чонгук, и ты должен был это понять, испытав на собственной шкуре. Ты – убийца. – Взращенный отвратительным обществом. Это ведь вы, – резко меняет интонацию и смотрит колючим взглядом из-подо лба, – не хотите растить детей в пробирках, ссылаясь на естественность. Но забываете, что на деле маринуете всех, без исключений. Потому что смысл общества – изменить индивида. Тэхён молчит. Слова, слетающие с уст Чонгука, бьют в сердце, и тем самым наносят сокрушительный удар. Может, в мыслях у Него и была задача дезориентировать, подействовать на доктора так, что он невольно примет его сторону, да только Тэхён сам верит в эти слова. Сам знает, что вся ситуация Чона – больное стечение обстоятельств, которых, удалось бы избежать, было бы намного меньше последствий. А правда ли, что и сам Тэхён теперь нормальный? В помещении слышится шум. Чонгук прекрасно понимает, что это по Его душу. Он стоит на месте, все еще сверлит взглядом Тэхёна, и больше не говорит ни слова. Сказал все, что хотел. И теперь со спокойной душой мог уйти. Если, конечно, Тэхён захочет, чтобы Чонгук ушел. Двери, ударяясь о стену, раскрываются с грохотом, и через секунду перед доктором на коленях сидит скрученный мужчина. Парни в форме поднимают за шиворот беглеца и тянут за собой. Гук неотрывно наблюдает за Тэхёном, и прямо перед тем, как покинуть комнату, видит, как к стеклу подходит Намджун. Ярость вновь берет верх, стоит заметить легкую улыбку, которая касается губ Кима при виде детектива, и это последнее, что удается увидеть заключенному на оставшиеся дни. В камере, глядя на потолок, Гук шепчет строчки песни, которая стала их с Лучиком общей. Чонгук постоянно пел ее своей надежде, своей вере и, как Он подумал, любви. Мужчина начинает смеяться, все громче и громче, чем привлекает внимание надзирателя. В голове чередуются фотографии лица Его Лучика. Точнее Тэхёна. И смех сменяется слезами. Ладони укладываются на лицо, пряча слезы, пока охранник стучит дубинкой по решетке и орет, чтобы тот успокоился и не выл как волк. Чон набирает в легкие воздух. Задерживает дыхание и приходит в привычную норму. Ему вновь больно и одиноко. Но сейчас, хотя бы, Его не бьют током, режут скальпелем или еще сотни других «хотя бы не», которые делали родители. Приближающееся Рождество должно было как-то поднимать настроение. С каждого угла разносились песни, по ветру вились запахи выпечки, глинтвейна, радости и человеческой веры. По улицам ходили улыбающиеся люди, на переносных сценах выступали музыканты или танцоры. Возле магазинов стояли Санты, собирающие деньги на благотворительность, и везде слышался детский смех. Тэхён сидел на кухне, смотрел телевизор и водил пальцем по краю чашки. Дымящийся капучино привлекал ароматом и заставлял живот жалобно урчать, но задумавшегося Кима отвлечь не мог. Глаза наблюдали за медленно осыпающимся снегом, который иногда казался опадающим с неба пеплом. По телевизору крутили новости, которые уже вторую неделю обсуждали дело об убийстве двух ученых. Сегодня первый раз, как док включил этот ящик, и он уже надоел своим бесполезным жужжанием. Взгляд то и дело возвращался на экран, чтобы увидеть лицо Чонгука. Сегодня был суд, на который Тэхён пойти не смог. Не захотел. Он бы не мог слушать приговор, не мог видеть ненависть на лицах людей, не мог видеть улыбку Чонгука, не мог сдержать собственных слез. Эта ситуация была кровью на руках общественности. Мы – начало для наших детей, и наша основная задача – воспитать полноценного члена общества. И все, что произошло с Чонгуком, остается на совести каждого в этом городе. Гражданского и госслужащего. В моменте Тэхён застывает. На телевизоре показывали профиль Гука, чьи глаза неотрывно наблюдали. И доктор сразу понял, что даже через камеру смотрят на него. Чонгук хотел увидеть его последний раз, возможно сказать что-то. Но Ким струсил. Испугался собственных чертей, которые пытались сказать, что в отличие от других убийц, у Чонгука была безвыходная ситуация. Точнее, это был самый логичный исход. После всего, что с ним сделали. На пульте нажимают кнопку, и экран телевизора темнеет. Больше не в силах смотреть на то, как одни монстры осуждают других. Док поднимается из-за стола, ведь после такого представления и глоток в горло не лезет, плетется на второй этаж, роняя свое тело на кровать. Мир слишком несправедлив. Тэхён не просил простить Чонгука и освободить Его. Он хотел помочь, но не избавляться. Потому что только ему Гук показал настоящего себя. То, что пытались подавить и то, что общество не видело. Тэхён помнит, как гулко билось сердце в ту ночь, как шепот превращался в стихи и прозу, как руки обжигали сырую глину и делали из серой массы (кой являлся доктор) прекрасную вазу. Чонгук не был идеален, но из нас не идеален никто. Просто если бы ему дали шанс, дали новую жизнь, возможно тогда он бы стал другим. Глаза смыкаются, позволяя Киму в последний раз насладиться лицом Чонгука. Больше они не увидятся. Скорее всего никогда. В темноте то слышится голос, то мерещатся прикосновения, то появляется улыбающееся лицо, то звучит их песня. Отголоском расползается счастливое Лучик, которое раньше Кима ужасно злило.

You are my sunshine

My only sunshine

Тэхён раскрывает глаза и тяжело дышит. Он слышит голос Чонгука, напевающего Его любимую песню. Доктор подхватывается, крутит головой в стороны, закрывает уши, а после вновь вслушивается. Эхо летает по первому этажу, и словно гипноз заставляет встать с кровати и пойти на звук. Тэхён заколдованно следует на голос, спускаясь по лестнице, даже не глядя на ступени. Нога ступает на пол, и глаза встречаются с фигурой Чонгука. Мужчина медленно ходит по гостиной, тихо напевая мелодию.

You make me happy

when skies are gray

       – Чонгук? – не веря собственным глазам, проговаривает шепотом. И на его голос оборачиваются. Сейчас доктор видит действительно того Чонгука, которого видит любой человек. Темные глаза, острые черты лица, крепкое телосложение и улыбка, которая походит на оскал. Ким обегает глазами комнату в поисках чего-то, чем можно было бы защититься, что не остается без внимания нахмурившегося взгляда. – И ты туда же, – как гром среди ясного неба, звучит грубый голос в помещении. – Что ты здесь делаешь? Ты сбежал? – Да. Мне не дали шанса попрощаться с тобой. – Те люди, – делает паузу, сглатывая ком в горле, – они мертвы? – Охранники? Да, возможно. Я правда пытался уйти без жертв, но нечаянно мог зацепить и… – Это, Чонгук, ужасно. Даже сейчас ты заставляешь меня сходить с ума, – не выдерживает Тэхён, срываясь на мужчину. – Я пытаюсь оправдать тебя, хоть и понимаю, что то, что ты сделал, – тихий ужас. – Давай сбежим? – звучит эхом в голове у Кима. – Прости, что? – Или ты боишься меня? – Чонгук начинает подходить все ближе и ближе, чем начинает пугать Тэхёна. – Стой на месте, Чонгук, прошу тебя. Мужчина игнорирует просьбу, но шаг сбавляет. Док пятится, неотрывно глядя в глаза Чонгуку, будто бы прервав контакт, мог потерять связь с Ним. Поясница встречается с препятствиями, которые помогают Чону загнать Кима в угол на кухне. Чонгук бегло оглядывает стол, на котором с утра Тэхён оставил нож, когда делал бутерброды. Рука тут же хватается за ручку, а в груди Тэхёна сердце срывается с визгом и падает куда-то вниз. – Боишься меня, потому что всегда боялся или потому что тебе промыли голову новостями и информацией в отделении? – Положи нож, Гук. Пожалуйста, – слышно, как голос дрожит. Чонгук подходит совсем близко, нависая над Тэхёном. Тяжелые выдохи, срывающиеся с губ, опаляют лицо мужчины. Его глаза не меняются, и для доктора это признак полного поглощения тьмой. Гук наклоняется, оказываясь носом на одном уровне с носом Тэхёна. – Я правда не хотел их убивать. Родители были монстрами. Люди, которые были в подвале, их знакомыми, которые видели все, что со мной делали. И молчали. Скажи, Тэхён, я болен? – Очень сильно, Чонгук. – Мне может что-то помочь? – Нет. Тебе уже никто и ничто не поможет. – Мне стоит умереть? – Тебе это необходимо. Чонгук опускается ниже, касаясь губами губ Тэхёна. Сердце пропускает удар, и в ту же секунду, когда Чонгук пытается потянутся за объятиями, Ким перехватывает руку с ножом, проворачивая клинок к мужчине и вонзая его в районе сердца. Губы дрожат, пока голова отказывается соображать. Чонгук хотел обнять, но не хотел ранить. Тэхён же, испугавшись чужих действий, отреагировал не подумав. Тело грузно оседает на колени, пока руки держат рукоять ножа на груди. Доктор приседает следом, начиная судорожно соображать, что следует сделать в первую очередь. Ким оглядывается по сторонам, замечает домашний телефон недалеко от телевизора и тянется за ним, но его руку одергивают. Окровавленная ладонь касается кисти, пачкая и бледную кожу, и домашний свитер алой жидкостью. Тэхён смотрит в медленно моргающие глаза Чонгука, и пелена застилает собственные. – Я не обижаюсь, что ты мне не помог. Хоть и обещал, Тэхён. Ты все еще остаешься моим Лучиком, знаешь? – хрипит мужчина, и руками Ким придерживает его за спину. – Ты стал моим светом за эти несколько недель. За мои тридцать это были лучшие дни, знай это. – Извини, что не сдержал обещание, Чон… – прерывается Тэхён, чувствуя, как голова мужчины откидывается. Говорят, что когда человек умирает от чьей-то руки, то жертва прощает своего убийцу. Когда мы убиваем животное, чтобы прокормиться, прощает ли оно нас? А сможет ли Чонгук простить всех, кто был причастен к его смерти? За поступки нужно отвечать, и Чонгук поплатился за свои собственной жизнью. Но поплатились ли за его жизнь другие? Человек – существо интересное: правильное и следующее законам, писаным или собственно созданным. Но разве главной сутью не является то, что в обществе принято называть человечностью? Почему из раза в раз в наше время находят изуродованные тела жертв, чьи имена будут навсегда стерты с лица земли? Почему кто-то достоин жить дальше, а кто-то – лежать в могиле, над которой со временем скосится табличка и выцветут буквы. Она станет такой же забытой, как и сам человек. Я повторю вопрос. Кто ответит за те поступки, которые мы совершаем по отношению к другим? Тэхён из раза в раз просыпается на пыльной подушке, смотрит в бетонную потрескавшуюся стену, проводит пальцами по ней, будто рисуя карту для выхода из лабиринта минотавра. В голове раз за разом всплывают фотографии с дома двести три, полученная от коллег информация. Когда Тэхён отправился с Намджуном на следующий день осматривать дом, в котором его держал Чонгук, он вновь убеждается в том, что Чон был таким же человеком, как и все остальные. Он любил порядок, классическую музыку, вкусную еду и хороший секс. Глаза щиплет. С ним поступили неправильно. Все взрослые проигнорировали окружающий ребенка ужас. Полиция, осведомленная об экспериментах, медицинские работники, готовые в любой момент приехать на вызов, если бы эксперимент пошел не по плану, соседи, которые видели и молчали, – всем было все равно. И этого монстра не породили, Он был таким не с рождения. В его генах не заложено отклонение, желание убивать и ненавидеть. Он дышит, видит, чувствует и делает все, что делают нормальные люди, но не имеет ничего – его создали посмертно уродом общества. Тэхён смотрит в окно все с той же кухни. На работе дали выходные, как выразился начальник, выстраданные. Взглядом он исследует пустой двор, после чего метается на безжизненные окна. В сознании проскальзывает мысль о том, что Чонгука не хватает. Чашка цепляется вздрогнувшей рукой и разбивается вдребезги, когда соприкасается с полом. На глазах наворачиваются слезы. Мужчина вытирает бегущие ручьи краем свитера, цепляясь взглядом за кровавые разводы на белой шерсти. Когда Чонгук хватался за жизнь, Он держался рукой за кисть Тэхёна, пока на белой домашней одежде расцветали маки и розы. После Рождества проходит несколько недель. Тэхён не считает, сколько именно, но уверен, что январь уже подходил к концу. Голова пришла в норму, и на работе доктор все так же исправно консультировал полицейских, не забывая преподавать лекции студентам. Очень часто ему задавали вопросы о деле Чонгука, но мужчина всегда молчал и отворачивался от аудитории: было тяжело. Было стыдно за эмоции к убийце, было стыдно за слабость перед людьми. Иногда, возвращаясь с работы, тусклый взгляд цеплял темную тень возле соседнего дома. Тэхён пару раз мельком видел светящиеся окна на первом этаже, но стоило протереть глаза – понимал, что показалось. В открытую форточку иногда залетал звук мотора Его машины. То, на которой ездил Чонгук.

На которой он вез трупы родителей в лес.

Тэхён пускает одинокую слезу, тут же стирая ее рукой. Он стал собственным наказанием, собственной проблемой и собственным решением. Тэхён стал освобождением Чонгука. Стал его светлой любовью и единственным человеком, который протянул руку помощи. И каждый раз, как Ким ложился спать, а Намджун приходил со смены, доктор смотрел в окно, наблюдая, как несчастная душа ребенка играет в песочнице, носится с собакой, смеется и обнимает родителей. Смерть исправляет всех. Потери делают сильнее. Обретенная легкость не давила на Чонгука. Она давила лишь на Кима. Но в этом было исцеление. В этом была суть.

Посвящено всем, кто считает, что в обществе он – подопытный 0.66;6.