Just Spring

Утром Эдмунд проснулся под шум дождя. Элизабет стояла около окна и смотрела на беспокойное море. — Эли? — тихо позвал он, и она мгновенно обернулась, засияв нежной улыбкой. — Доброе утро, любовь моя. Она забралась обратно под одеяло и прижалась к нему. — Как ты себя чувствуешь? — Прекрасно, мой самый заботливый и нежный король... — она снова лучезарно улыбнулась, — а ты? Вместо ответа Эдмунд поцеловал её, зарываясь пальцами в её волосы. Когда он оторвался от её губ, его глаза сияли так же ярко, как её улыбка. — Как бы мне хотелось остаться здесь, — вздохнул он. — Когда-нибудь у нас будет домик у моря, — пообещала Элизабет. — Тогда будем собираться? — А дождь? Эдмунд подошёл к окну и потянулся. Элизабет залюбовалась им. Она закуталась в плед и села рядом на подоконник. На море был лёгкий шторм, брызги периодически прилетали в окно. Элизабет прислонилась к плечу Эдмунда, делясь пледом. Шум дождя и моря создавал невероятный уют. — Как ты думаешь, что нас ждёт в путешествии? — тихо спросила Элизабет. — Учитывая вводные данные, веселья должно быть предостаточно, — усмехнулся он. — Хорошо, что у Люси есть её эликсир... — Не так уж часто меня ранят. — Ты часто защищаешь других, — она поцеловала его в щёку. — С нами будет Питер, он тоже любит геройствовать. — Ох... — А кто бросился с кинжалом на троих стражников на Одиноких островах? — Это другое, — пробормотала Элизабет. — На самом деле, я постоянно вспоминаю тот момент, — улыбнулся Эдмунд, — ты была такой храброй. — Я дрожала как осиновый листик. — Но всё равно защищала меня. — Я не могла иначе. — «Первый признак истинной любви у молодой девушки — смелость»... — «А у молодого человека — робость», — их взгляды встретились. — Всё так, — Эдмунд снова улыбнулся, прикрыв глаза. Они позавтракали на широком подоконнике, с удивлением открывая, насколько похожи даже в таких вещах. Чай одинаковой крепости, ржаной хлеб вместо пшеничного, нелюбовь к сладкому завтраку... — А ещё я не люблю тосты с корицей. — Я вообще корицу не люблю. — И кофе не очень. — И я. Ну, тут возможно мы просто истинные англичане, — пошутила Элизабет. — Кофе — это символ культа продуктивности. — Точно... Дождь стихал. Элизабет тихонько напевала, расчёсывая волосы перед зеркалом. Эдмунд любовался морем, но всё чаще — ей. Он улыбнулся, вспомнив, как сравнил её с Венерой. Из-за туч наконец вышло солнце, и её волосы вспыхнули в его лучах. Элизабет накинула рубашку. Эдмунд подошёл к ней, помогая застегнуть пуговицы, расправил воротничок. Элизабет умиротворённо вздохнула и вдруг немного пошатнулась. Эдмунд поймал её. — Что такое? — рассмеялся он, увидев её блаженную улыбку. — Твои руки действуют на меня как уютное пушистое одеялко, которым хочется укрыться и впасть в спячку на год... — Твои тоже так действуют, — он поцеловал её в макушку, — хотя в моей семье было принято считать, что я не тактильный. — Ты? — Элизабет даже отстранилась немного, на её лице отразилось удивление, граничащее с шоком. — Ну, я... — Эдмунд смутился, — я просто не хотел показывать слабость. Люси всегда так переживала за меня, и Питер... А Сьюзен... Ну, ты знаешь. — Ты самый тактильный человек на свете, Эдмунд. — Только для тебя, — он потёрся щекой об её ладонь. — Нет, для себя, — поправила она. — Что ты имеешь в виду? — его голос дрогнул. — Ты всегда был тактильным, просто не было кого-то, кто бы это заметил. Кто проявлял бы к тебе нежность, увидел, как ты изголодался по ней. — Ты заметила. — Но ты не становишься таким специально для меня. Ты такой и есть. Ты нуждаешься в ласке, ты будто расцветаешь от неё. — Иногда мне кажется, что ты видишь меня насквозь... — прошептал он, пряча повлажневшие глаза в её волосы. — Я просто очень тебя люблю. — И я тебя люблю... — выдохнул он. Они стояли, забыв о времени. Солнце поднималось всё выше, последние тучи рассеялись. — Эли? — Да? — Я боюсь, лошади откажутся нас везти... — Почему? — Незабудка не любит мокрую траву, а дождь шёл всю ночь... А Филлип... ну он как и его предок, вообще очень капризный. — Ой... А что значит «откажутся»? — Буквально откажутся. Вслух. — Вслух? — переспросила Элизабет. — Они же говорящие. — Говорящие?... — Ты не заметила? Элизабет воззрилась на него, часто заморгав. — Я к минотаврам и кентаврам только привыкла. К Рипичипу, фавнам. А тут лошадь... На которой скачешь. Это как если бы домашняя собака разговаривала. — Тут такие есть. — А что если мой Лаки был говорящим? — в ужасе прошептала Элизабет. Лаки был немецкой овчаркой Элизабет, когда она жила у родителей. Его не стало несколько месяцев назад. — Разве это не здорово? — Теперь он в своём собачьем раю рассказывает другим, как его хозяйка читала ему стихи про короля Нарнии? — Ты сочиняла обо мне стихи? — Неважно, — пробурчала Элизабет, — они были ужасны... Глагольные рифмы, всё такое. Но петь их было приятно. Ой.... — она спрятала лицо в ладонях, когда поняла, что её случайные слова вызвали почти сумасшедший восторг в глазах Эдмунда. — Твоим голосом всё звучит красиво. Помнишь, как ты пела мне колыбельную? — Но свои стихи петь не стану... — Пожалуйста... — О нет, только не этот взгляд, — простонала Элизабет. — Ну ты же знаешь, какой я тщеславный. Как я могу не хотеть услышать о себе песню? — Ладно, хорошо... Жаль, гитары нет, чтобы хоть чуточку отвлечь от моего голоса... — Не принижай себя, Эли. У тебя очень красивый голос. Элизабет почувствовала, как сердце забилось где-то в горле от волнения, но успокоила себя глубоким вдохом и взглядом в его тёплые карие глаза, дарящие поддержку и какую-то невероятную смелость. Она начала тихо, постепенно её голос становился смелее. Эдмунд невольно прикрыл глаза. Сердце сладко болело от нежности. Maybe it's 'cause I got a little bit older
 Maybe it's all that I've been through
 I'd like to think it's how you lean on my shoulder
 And how I see myself with you I don't say a word
 But still, you take my breath and steal the things I know
 There you go, saving me from out of the cold

***

— Как. Вы. Могли?! Сьюзен налетела на них, как фурия. Эдмунд шагнул вперёд, закрывая Элизабет. — Без предупреждения! Без разрешения в конце концов. В такое время! Вы безответственные эгоисты! — Сью... — попытался Эдмунд, — мы не... — Ладно, Эдмунд, я не удивлена такому его поступку, но ты, Элизабет? Как ты могла? — Во-первых, — в голосе Элизабет зазвучала сталь, — как я могла что? И во-вторых, что значит «ты не удивлена»? Что такого он сделал? — Я всегда считала тебя благоразумной. Надеялась, что ты заставишь моего брата не убегать от ответственности, а вместо этого ты потакаешь его капризам, соглашаешься на женитьбу в вашем возрасте и не пойми чем занимаешься в его комнате! Элизабет вышла из-за спины Эдмунда, медленно надвигаясь на Сьюзен. — Что за ответственность ты вечно на него возлагаешь? — Он должен повзрослеть, осознать свои ошибки и... — Какие ошибки? — Ты знаешь, какие. — Нет уж, скажи это. Скажи, — глаза Элизабет опасно блестели. — Во всей Нарнии известно это. Его история передаётся из поколения в поколение. Вы не согласны с этим, леди Элизабет? С древними преданиями? Может, и с Асланом? Эдмунд опустил голову, его взгляд метался из стороны в сторону, словно он пытался придумать способ исчезнуть, его ресницы подрагивали, челюсти сжались, грудь часто вздымалась. У Элизабет разрывалось сердце. — Эдмунд не предатель. Я никогда не соглашусь с этим. — Но... — Ему было двенадцать лет! — её тихий до этого голос вдруг перешёл в крик, — двенадцать! Его обманула тысячелетняя ведьма! Сыграла на его чувствах. Вы бросили его одного, заставили почувствовать себя ненужным, потому что решили, что он уже взрослый! Особенно вы двое! И только у Питера хватило храбрости признать это. — Я раскаиваюсь каждый день... — прошептал Питер, с болью глядя на брата. — Мы тоже были детьми! — прошипела Сьюзен. — Вот именно! Вы могли бы уже давно забыть всё это и жить дальше, но нет! Ты, Сьюзен... Ты каждый день находишь повод попрекнуть его, задеть, вогнать этот нож, это чувство вины ещё глубже в его и так истерзанную душу! Он любит тебя, все равно любит. Пытается заслужить твоё прощение, хотя ему нечего прощать! И в ответ получает только вот это. Ты считаешь себя такой обиженной, такой преданной? — она подошла совсем вплотную к Сьюзен, — но единственный предатель здесь — ты! — Ты перешла все черты, Элизабет, — холодно произнесла Сьюзен, — ты же знаешь, если меня разочаровать, я больше никогда не буду относиться как раньше. — Да мне плевать, — глаза Элизабет метали молнии, Эдмунд вздрогнул от её слов, — ты живёшь в постоянном разочаровании. Чем ты пугаешь меня? Мне не нужно твоё уважение. Или ты хочешь напугать меня тем, что перестанешь общаться с Эдмундом, который эмоционально умирает после вашего «общения»? Глаза Сьюзен широко распахнулись — она не ожидала такого ответа. Эдмунд почувствовал на себе её прожигающий взгляд. — Тебя устраивает это, братик? Позволишь своей невесте так обращаться с сестрой? Эдмунд поднял глаза. Сьюзен вздрогнула — вместо привычного смирения в них появилось что-то новое. — Все эти годы я не мог простить себя. Я думал, я заслуживаю жить вот так, в постоянной тревоге, попытках вымолить любовь. Но моя невеста научила меня, что любовь не нужно заслуживать. А вот такое её обращение ты заслужила, Сьюзен. — Ты делаешь большую ошибку. Снова. Эдмунд вздрогнул, но выпрямился. — Может быть. Но на этот раз я себя прощаю. Сьюзен смотрела в его глаза, словно пытаясь увидеть уязвимость. В этот момент Элизабет переплела свои пальцы с его и нежно сжала. Люси подошла и обняла его другую руку, сжав предплечье. Эдмунд почувствовал, как их поддержка затапливает сердце теплом и его взгляд стал ещё увереннее. Сьюзен сделала шаг назад, её лицо исказилось от смеси обиды и гнева, а потом она резко развернулась и вышла из зала. Когда она скрылась за поворотом, Эдмунд выдохнул, осознав, что всё это время задерживал дыхание. — Дыши, братик, — улыбнулась Люси, поглаживая его ладонь. — Я горжусь тобой, — Элизабет поднесла его руку к губам. Эдмунд растроганно прикрыл глаза, а потом притянул к себе сестру и любимую. — Спасибо, мои девочки, — прошептал он. — О, Эд, — Люси едва сдерживала слёзы, — ты не был таким… с нашего первого путешествия. Они стояли так долго, пока вся боль от слов Сьюзен за эти долгие годы не растворилась в тепле объятий.