Урожай ночных кошмаров

      Каждый октябрь в Кицторг приезжал хороший башмачник, и Кевин должен был к нему успеть. Он брёл по ярмарочной улице, огибая прохожих и передвижные лавки. Жёлтая листва шуршала под подошвой ботинок: ветер сдувал их кучками к бордюрам, смешивая с кедровыми иголками и облепляя лужи. Иногда Кевин намеренно проходил слишком близко, чтобы услышать их умиротворённый хруст, и не встряхивал капюшон, в который уже нападали листья, словно в корзину.       Лавка башмачника уже совсем близко: Кевин спешно прошёл мимо местного фермера Тотина, который разложил вокруг прилавка урожай. Его яблоки и баклажаны были лучшими в округе, и Кевин часто отправлял корзины маме в соседний посёлок Давинктон, но сегодня его кошелёк опустошён и голоден для этого, а Тотин иногда слишком настойчив. Его призрачный кот важно приземлился на самую большую тыкву и посмотрел Кевину вслед укоризненно, будто имел долю с продаж. Кевин лишь оглянулся, улыбнувшись тому, как сквозь его белое тело ветер пронёс очередной кленовый листок, и не стал задерживаться. Он недолюбливал котов, хотя бы потому что им скармливали бабочек, которых Кевин коллекционировал. Сердце сжималось от мысли, что все бабочки, заколотые в его любимую бордовую стену, могут сломать свои чудесные крылышки под клыками призрачный котов, пусть и достаточно милых.       — Какие люди пожаловали, — Кевин проигнорировал Зару, лишь поставив на прилавок у её бедра рюкзак, чтобы достать оттуда две пары маленьких ботиночек. Он вытянул шею, высматривая её отца. — Боцворда пока нет, Кицторг, а вот я есть. Так и будешь дуться?       Кевин скорчился от упоминания собственной фамилии из уст ведьмы, которая к тому же однажды умудрилась запачкать кленовым сиропом его новенькие замшевые сапоги. Он запрокинул голову, взглянув на серое небо, и выдохнул, почувствовав, как изо рта вывалился клубок пара.       — Да, и ты опять ничем не можешь мне помочь.       Зара не обладала особыми талантами, разве что умела заговаривать зубы. (И было бы ради чего! Так ведь просто, ради шутки.) Однажды он даже стал свидетелем её баловства с листьями, когда ведьма распиннывала их кучки перед собой и заливалась смехом, кружась в оранжевом урагане из листьев. Они громко шуршали и разлетались по всей улице, а она смеялась, бегая близ прилавка своего отца.       Зара молода и неопытна, словно первый опавший лист. Кевин много старше и умнее неё.       Он брезгливо откинул край дырчатого надюбника Зары со своей ладони и принялся с усердием смотреть вглубь лавки, как будто это поможет башмачнику быстрее прийти. Четыре его бабочки нуждались в обувке, так что, несмотря на маленький бюджет, Кевин намерен дождаться Боцворда. Зара громко фыркнула и, кажется, обиделась, но это имело мало значения. На прилавок запрыгнул её чёрный кот, вписавшись ровно между ладонью Кевина и её бедром. Он злобно на него зашипел, и Кицторг покачал головой.       — Песя, не трогай его, — Зара ласково погладила кота между ушами, сощурив глаза, на что Кевин закатил свои. Как будто эта мохнатая тварь сможет ему что-то сделать!       Время в ожидании тянулось медленно, хотя, возможно, всё было бы и не так плохо, если бы Зара с Песчаником по левую руку вели себя более прилично. Кевин корчился каждый раз, стоило молодой ведьме начать тереться носом о мокрый нос кота и приглаживать его длинные белые усы. Её любовь к этому животному иной раз переходила всякие границы. Было омерзительным и то, как Боцворд опаздывал. На самом деле, он часто мог вот так задерживаться, и это единственное, что Кицторг в нём недолюбливал. Конечно, ещё кроме того, что башмачник имел настолько тесную связь с ведьмой, что на свет явилась Зара.       Кевин принюхался, ловя носом ветер. Он нёс аромат выпечки тёти Тотти с улицы Адама Бруклина, где уже много лет располагалась её фамильная пекарня. Стоило навестить её хотя бы ради яблочного мармелада и горячего грибного супа. Ветер дул холодный, морозный. Зима приходила в Кицторг донельзя безобразно, укутывая в белое покрывало лишь к себердине декабря, а в остальное время засыпая улицы мелкой снежной крошкой, тающей за сутки.       Впрочем, осень не покидала Кицторг во всякое время года: весной, стоило снегу лишь чуть прижиться, приходили грибные дожди, когда на небосводе уже красовалось холодное солнце, а сугробы ещё не успели растаять. Летом ясное небо могло заволочь серыми тучами за считанные минуты. А осенью, наконец, были туманы: они окутывали плотным облаком Кицторг и каждого его жителя. Люди переходили с машин и лошадиных повозок на пеший ход, а особой любовью становились свечи и подсвечники. Каждый вечер приятель Батрок разжигал огни в уличных и мостовых фонарях, утром туша.       — Оставь их мне! — Зара сияла этой идеей так, будто она действительно была гениальной, но Кевин не собирался подкупаться её искрящимися глазами и длинными тонкими ручками, которые она уже протянула к его рюкзаку.       — Нет! — Кицторг обнял его, крепко прижав к себе. Песчаник ехидно оголил свои белые клыки, будто смеясь над Кевином.       — Да я просто папе передам! Не буду я ничего трогать! — её пальцы с острыми ногтями, словно это были когти, вцепились в ремешок, и Кевин затрясся.       — НЕТ! Нет и тридцать шесть раз нет! — закричал он так, что вся ярмарка содрогнулась. — Это не твоё дело, а дело твоего отца! Не суй сюда свой кривой ведьминский нос!       Надо сказать, что ведьм Кевин тоже недолюбливал. Они приносили много неприятностей и совершенно не умели управляться со своими дарами. Святые отцы явно выбирали их наугад. В основном это были молодые девушки и, лишь изредка, мужчины. Легкомысленные, неопрятные, дурашливые — вход в город им был воспрещён уже много столетий, как того и хотел прапрапрапрадед Кицторга.       Песчаник зашипел и царапнул ладонь Кевина, стоило ему схватить Зару за запястье, чтобы, наконец, убрать её руку со своего рюкзака. Волосы ведьмы встали дыбом, а Кевина будто прошибло током. Он отскочил от лавки, разгневанно глядя на пару магических тварей.       Произошедшее было немыслимым! И Кевин, пошатываясь, со слегка сумасшедшим и рассеянным взглядом, побрёл домой через ярмарку, тем же путём, что и пришёл. Он добрался до дома вовремя, но не чувствовал себя хорошо от этого, скорее наоборот, душу будто скребли эти несносные паршивые кошки! Кевин оставил куртку, обувь и рюкзак и ослабил галстук. Казалось, будто он давил на шею, хотя Кевин уверен, что завязывал его так же, как и всегда.       В вопросах стабильности он был педантичен.       Его утро начиналось одинаково: двадцать лет назад так же, как и сегодня. Раз в неделю он позволял себе одну шалость. На прошлой, например, вместо прогулки по городским улицам до каменного моста, он вышел на охоту с соседским кокер-спаниелем. О, это был чудесный день! Кицторг поймал целых четыре бабочки, которым только сегодня и пытался подбить осенние ботиночки. К сожалению, на их маленькие лапки ничего такого не находилось в местных магазинах. Он слышал лишь однажды от матери, что в Давинктоне открыли специальную лавку, но, видимо, мало людей хотело восхищаться насекомыми, превосходило количество желающих скормить их своим призрачным котам. Так что для каждой бабочки он мастерил пару ботинок, сапог и сланцев сам.       Кевин не любил котов. Не любил ведьм. И не любил то, что сегодня оба этих нерадивых создания нарушили его планы.       Поднимаясь по лестнице, он с отвращением заметил на своей руке уродливые продолговатые шрамы от когтей Песчаника. Эта черная мохнатая ведьминская дрянь таки успела царапнуть его. И теперь из глубоких рубцов медленно стекала лазурная склизкая кровь. Хорошо, хоть Зара не додумалась завести призрачного кота! Эти твари, в отличие от обычных, оставили бы после себя больше проблем. Кевин даже не обратил должного внимания на свою любимую стену, настолько торопился обработать раны.       От входной двери и до второго этажа стена была увенчана бабочками. Их разноцветные крылья, заколотые в обои, пестрили яркими цветами на однотонной бордовой стене в узкую молочную полоску. Каждая бабочка нравилась ему по-своему, как чай: заварной, в пакетиках, с бергамотом или без, возможно, даже с горьковатым цветком гвоздички.       На втором этаже, минуя узкий коридор, зажатый стеной с малахитовыми обоями и деревянными перилами, Кевин вошёл в спальню и, обойдя кровать с балдахином в цвет топлёного молока, открыл первый ящик тумбочки. Пахнуло кедром, потому что вся мебель в доме Кицторга была из добротного, массивного дерева и вовремя смазывалась. Он вытер кровь с руки, пшикнул на рубцы спиртовым одеколоном и плотно обмотал запястье бинтом. Затем Кевин переоделся в костюм для полуденного сна, хоть часы и отбивали лишь четверть одиннадцатого. После произошедшего ему был необходим хороший сон.       И Кевин мог спать спокойно, потому что в Кицторге каждый житель был, так или иначе, похож на другого. У каждого был хотя бы один замшевый, в серую клетку, твидовый, классический бордо и изумрудный костюм, изящная дубовая лестница, ведущая в комнаты на втором этаже, кровать с балдахином и большая кружевная скатерть на обеденный стол под утреннее столовое серебро, обеденную медь и вечернюю позолоту. Кицторг — город людей менее странных, чем весь мир вокруг. И в детстве Кевин даже считал, что они живут на острове, дрейфующем где-то посреди океана.       По пробуждению, когда маятник часов отсчитал уже за полдня, Кевин почувствовал себя как-то по необычайно усталым, будто и не спал вовсе. Он потянулся и хотел встать с кровати, но, подобравшись ближе к краю, лишь упал с неё. Кевин изогнул брови, ведь это было в первый раз, когда у него что-то шло не по плану. Лёжа на полу, он подумал, что комната выглядит как-то странно, хотя он ни разу не видел её с такого ракурса, так что, может, это нормально. Он перевалился на бок, отметив, что из старого кожаного чемодана под кроватью ему совсем скоро вновь понадобиться ружьё, и собирался опереться на руки, чтобы подняться, но их не было.       Его рук не было.       Вместо своих достаточно привычных человеческих пальцев да ладоней, он увидел прозрачные белые лапы. Кевин почувствовал, как паника подходит к горлу и почувствовал, как что-то бьёт его по бокам. Оглянувшись, он обнаружил такой же прозрачный белый хвост, который метался из стороны в сторону. Кевин попытался дышать глубже и успокаивался тем, что это лишь сон. Он подбежал к своему большому овальному зеркалу в пол на резной дубовой подставке и ужаснулся, ведь в отражении увидел лишь очертания. И не себя, а кота.       Кевин смотрел в свои еле отражаемые большие зрачки, и с каждой секундой его дыхание становилось всё более частым и судорожным. Он был котом, пресвятая Мария! Был призрачным котом, был одним из этих уродливых ведьминских созданий! На осознание потребовалось время и один обморок.       Это было уму не постижимо, но Кевин быстро догадался, чьих рук дело — эта чёртовка Зара со своим котом наверняка в этом замешаны. Всё-таки стоило их сжечь, как тому велит городской указ, несмотря на ожидаемое разочарование Боцворда. Уже через три недели и четыре с половиной дня Кевину нужно было отстреливать тучи, чтобы Кицторг не накрыли лютые холода, а лишь засыпало нежным и мягким снегом. Что, если к этому времени он не успеет что-либо сделать с возникшей проблемой? Да его прапрапрапрадед просто восстанет из камина в гостинной, в котором в своё время сгорел, и удушит его кошачьего призрачное тело!       Пытаясь думать более медленно и дышать глубже, Кевин ходил по комнате из одного угла в другой по мягкому ворсу маминого любимого ковра. Нужно было что-то предпринять и быстро. Желудок сводило от голода, а позвоночник болезненно ныл, будто от долговременной сутолости. Он пытался рассуждать вслух, но наружу из глотки выходило только сиплое мяуканье. Он пытался хотя бы делать это громче, но лишь скалился в пустоту и шипел так, будто не мог вытянуть обратно из желудка шерстяной ком.       В конце концов Кевин сдался и решил, если не придушить эту ведьму, то хотя бы расцарапать её чересчур весёлое для таких проступков личико. Он толкнул головой дверь, но тут же усмехнулся самонадеянности, ведь тяжёлое толстое столетнее дерево легко не поддавалось даже его человеческой форме, что уж говорить о чём-то настолько жалком и низменном, чем он сейчас стал. Кевин натужно вздохнул, заодно вновь попытавшись прочистить горло, и отошёл до кровати, собираясь попробовать открыть дверь с разбега.       Сложно признавать, но было чуть боязно, ведь открывать двери своей головой Кевин ещё не пробовал. Он сделал пару глубоких вздохов и задержал дыхание. Достаточно быстро разогнавшись и миновав расстояние от кровати до порога, Кевин зажмурился, собираясь врезаться в дверь и почувствовать боль, но, к своему удивлению, лишь кубарем прокатился по коридору, врезавшись в следующую после двери стену у самой лестницы. Он чихнул от того, что пушистый кончик хвоста щекотал его нос, и запрокинул голову. Дверь осталась закрыта — он различил это, даже будучи сутулым комочком с упирающимся в стену мохнатым задом, который опускался почти до его морды. Значит ли это, что он прошёл сквозь дверь? Определённо, значит.       Значит, всё же не стоило Кицторгам так категорично относиться ко всему потустороннему и сжигать книги об особенностях всех этих полумёртвых-полуживых тварей. Возможно, прочитай в своё время Кевин хотя бы пару томов, сейчас, какой бы абсурдной не была ситуация, он мог бы справляться с ней лучше, зная хоть что-то о призрачных котах.       Что ж, пункт первый: они могли проходить сквозь предметы, но при этом не были полностью неосязаемы, иначе Кевин не смог бы ходить по полу, лежать в кровати и падать, верно?       Поднявшись и оттряхнувшись, как это обычно делают коты, Кевин приступил к следующему этапу — спуск с лестницы. Это было сложно, во-первых, потому что ступени казались гораздо более высокими, а во-вторых, Кицторг ловил себя на страшном: всякий раз, когда переферия зрения захватывала даже ничтожно маленький край крыла той или иной бабочки с его разлюбимой стены, Кевин чувствовал, как в пасти скапливается слюна. Он сглатывал и с ужасом слышал урчание собственного живота, осознавая, насколько он голоден до этих прекрасных созданий.       Пункт второй: призрачные коты едят бабочек. И Кевин сейчас был ничем иным, как голодным призрачным котом с целой коллекцией деликатесов, от одного взгляда на которую сводило челюсти.       Благо лестница почти упиралась во входную дверь, и Кицторг сумел покинуть дом достаточно быстро. На улице оказалось чуть сложнее не только ориентироваться, но и в принципе держаться на лапах, ведь призрачные коты не были слишком лёгкими для того, чтобы летать, и слишком тяжёлыми для того, чтобы идти нормально.       Пункт третий и четвёртый: несмотря на то, что Кевин прожил в Кицторге всю жизнь, и почти участвовал в создании всей здешней инфраструктуры, и почти являлся местным мэром в кошачьей форме ориентироваться было сложнее обычного, да ещё и сильный ветер постоянно норовил снести его с ног. Добравшись до ярмарки, Кевин уже сумел приспособиться слегка парить, пропуская через призрачное тело попутные потоки ветра.       И пункт пятый: когда сквозь тебя проходит лист, щекотно.       За несколько часов ярмарка успела опустеть. Даже Тотин уже грузил не проданные тыквы в телегу, хотя обычно засиживался до позднего обеда, возвращаясь на свою ферму лишь в сумерках. И, как бы странно это ни было, Кевин рад видеть его.       — Тотин! Тотин, старина! — пытался кричать он и подбежал к его прилавку, не так плавно, как хотелось бы, а сопротивляясь встречному ветру. — Ты не поверишь, что со мной произошло!       — Святая Марианна, какой омер-рзительный голос.       Кевин нахмурился и заозирался. Над ним медленно и чинно на слабом потоке воздуха, который поднимал лишь жёлтые и красные листья с бордюров, проплыл призрачный кот Тотина. Одна из причин, по которой Кицторг недолюбливал этого фермера.       — Какие люди, — неужели каждой волшебной твари необходимо приветствовать Кевина именно так? — Какими судьбами? Помнится, сегодня ты не удостоил нас и своим взгля-ядом.       Кицторга слегка удивила осведомлённость этого паршивого кота с бархатным басом, большим мягким пузом и длинным пушистым хвостом. Он надеялся, что его, Кевина, морда достаточно выразительна, ибо «омерзительный голос» всё ещё царапал глотку рваным шипением. Но кот Тотина только ухмылялся, насколько это может делать кот, глядя на него и вальяжно паря по кругу.       — Ты ведь можешь говорить нор-рмально, — он сложил лапы под подбородок, сладко потянувшись, словно лежал в мягкой и тёплой кровати. — Или до сих пор-р считаешь себя выше общ-щения с таким жалким созданием, как я, и каким, к моему огр-ромному счастью, являешься сейчас сам-м?       Кевину хотелось пнуть потустороннюю, мохнатую, паршивую, облезлую дрянь, но он лишь стиснул челюсти, приняв удар о том, что действительно сам сейчас то же самое. Только, скорее всего, чуточку лучше.       Он вновь прочистил горло и попытался выдавить из себя речь. Его жалкие попытки неимоверно веселили кота Тотина, и Кевин, только чтобы больше не унижаться, начал говорить. Пока хрипло и медленно.       — Ооох, подожди, постой, я сбегаю за фотоаппаратом или лучше видеокар-ртой! — перебил его на полуслове кот и состроил самое довольное лицо, которое только Кевин мог знать. — Не терпится запечатлеть твои первые слов-ва. Жаль, что пропустил шаги. Если это, конечно, было шагами, а не, скаже-ем, прыжок-кувырок-падение?..       Он мыгко хихикнул, будто только мурчал, и повернулся в воздухе, как заварной крем ложится в ватрушку, наконец, опусившись на лапы перед Кевином.       — Ну. Давай, малыш-ш, я слушаю.       Кицторгу очень сильно хотелось кого-нибудь убить. Он яростно дышал через ноздри, чувствуя, как пульсируют венки на лбу, прижимаются уши, сзади сходит с ума хвост, а живот всё ещё липнет к рёбрам от голода. Но кот Тотина не унимался.       — Хорошо-хорошо, я вижу, как тебе сложно даются прос-стые вещи. Давай начнём с начала. Я — Альберт. А-а-а-ль-бе-е-е-рт. Ясно?       Альберт. А-а-аль-бе-е-рт. Ясно. Ясно, какую надпись Тотин будет заказывать для надгробной плиты или, если отношения меж ними не так хороши, нацарапает ножницами на обувной коробке.       Кевин прикрыл глаза, глубоко вдохнул, так, чтобы почувствовать, что в лёгких не осталось места, и основательно выдохнул, опустошив их полностью, настолько, что в купе с пустым желудком и пустой грудной клеткой почувствовал себя развевающейся на сквозном осенеем ветру тряпочкой.       — Где. Башмачник, — наконец, смог более-менее спокойно и внятно произнести он.       — А Боцворда здесь нет, Кицтор-рг, зато я есть. Не ду-уйся, — самодовольно ответил Альберт, лёгким взмахом хвоста откинув сложенные ветром рядом с ним листья. Один из них подхватил встречный поток, и он, пройдя сквозь кота, лёг уже у лап Кевина.       Кицторг, проследив за этим взглядом, с удивлением обратил внимание на свои лапы-бывшие руки. Повязки не было. А ведь перед сном он истекал кровью и накладывал на ладонь бинт! Сейчас же не то, что марли, даже никаких царапин на лапе не было. Альберт усмехнулся этому.       — Пр-реимущество нечести, Кевин. Уж кто-кто, а ты должен знать, что от нас так пр-росто не избавиш-шься.       Кевин только хотел сказать Альберту, что он на самом деле такое и какими бы способами Кицторг урегулировал этот вопрос, когда тот уже закончил разговор. Он слегка подпрыгнул, и порыв ветра его будто поймал, вновь закутав в свои, как казалось, тёплые объятия и унеся к кобыле Тотина, пожёвывающей городскую траву. Кевин проводил его злобным взглядом и насупился.       Пункт о призрачных котах номер шесть: они омерзительные собеседники, и только к лучшему, что нормальные люди не способны понимать их дрянную, пустозвонную болтовню.       После несодержательной встречи Кицторг решил, что бесполезно идти до обычного места стоянки Боцворда, ведь уже от фермерской лавки он видел там лишь одинокую, свистящую пустоту. И он вернулся домой, думать, что же делать с этим дальше.       Однозначно, необходимо было найти Зару, эту маленькую паршивку и её чёрного кота, с которых и пошёл наперекосяк весь этот день. Но загвоздка в том, что даже имея человеческое тело и хорошие связи, Кевин не знал, где обосновался Боцворд со всем своим шабашем, а уж в форме призрачного кота и подавно. Стоит прежде найти и изучить хоть какую-то информацию, чтобы не вышло, как с этими паршивыми котами.       В гостиной, по правую сторону от входа, располагался большой шкаф, который являлся, по сути, сплошной стеной. На его толстых полках хранились книги двухсотлетней давности — это была семейная библиотека Кицторгов. Но найти книгу о нежити там всё же вряд ли удастся, ведь что сам Кевин, что все его отцы, деды и прапрапрапрадеды не жаловали ни ведьм, ни оборотней, ни знахарей, ни кого-либо ещё из мира по ту сторону города. Был ничтожно маленький шанс найти что-то только в подвале дома или на чердаке, где поколения Кицторгов-старших мало бывали или складывали только самое затхлое и негодное.       Кевин обращался с кошачьим телом уже много лучше, так что вместо обычной ходьбы перешёл на что-то вроде порхания: он слегка подпрыгивал и лёгкость призрачного тела ненадолго удерживала его в воздухе. Передвигаться так было гораздо быстрее и приятнее, ведь тело было гибким и плавно, словно пар или печной дымок, ложилось на малейшие колебания воздуха. Даже туман сейчас казался чем-то невообразимо тяжёлым по сравнению с самим собой.       Кевин пролетел над большим овальным столом, что обрамляла скатерть с молочного цвета кружевами. Чуть отшатнулся темплу камина, опасаясь за свой призрачный лик и опустился в правом дальнем углу, между книжным шкафом и стеной, увенчанной семейными портретами. Он задрал голову на канделябр, подумав, что ещё не поднимался так высоко, и начал пятиться назад для хорошего прыжка. В сущности, это не должно быть так сложно, дотянуться до рычага и потянуть его вниз. И для человека, в целом, это и не труд. Для призрачного кота наверняка тоже.       Кевин весь согнулся и напрягся, готовясь к прыжку. Он лишь смутно представлял весь механизм, ведь с котами дел не водил, но тело адаптировалось само, много раньше, чем успевал привыкать и думать мозг. Когда с большого панорамного окна подул лёгкий ветерок, Кевин оттолкнулся. Его сил хватило лишь на половину дистанции, так что очень выручил, подхвативший вовремя, ветер. Кицторг задёргал лапами, когда до канделябра осталось совсем чуть-чуть и, чувствуя, что начинает падать, ухватился за него зубами. Вкус позолоченного серебра был отвратителен. Когда механизм сработал — свечи чуть съехали вниз, а люк в полу открылся, — Кевин всё-таки упал, начав скорее отплёвываться.       Пункт седьмой о призрачных котах: даже на мохнатую, полунеосязаемую задницу приземляться больно.       В подвале было сырее и намного темнее, чем в освещённой, пусть и слегка монохромными цветами осени, гостинной. Кевин уже почти профессионально проплыл мимо винных бочек к дальним шкафам с книгами и разными коробками. Копаться в них пришлось долго, потому что, не к чести Кевина будет сказано, этот участок дома он подзапустил. Старое вино дед настоял открывать только к большому застолью, а гости к Кицторгу-младшему не ходили, да и друзей, как таковых, не было. А кроме бочек в подвале хранился лишь местами важный, местами отнюдь нет, хлам. Так считали все мужи его семьи, но не мать. А Кевин, хоть и выкормлен, словно птенец, с руки отца, всё ещё хранит о ней добрую память.       В коробках, корзинах и больших конвертах среди книг лежали, к примеру, фотоальбомы с изображениями слишком семейными и личными, чтобы выставлять их в общий зал, но, по всей видимости, и не настолько ценными, чтобы хранить подобающе. В одном альбоме Кевин нашёл свои детские фото, а даже без какого-либо файла в простой, изрядно помятой коробке — совместные фото своих родителей. И было ещё много незнакомых лиц, видимо, дальних или не особо уважаемых родственников, которые он совсем не узнавал, как бы ни старался напрячь память.       Прислонёнными к отсыревшим деревянным шкафам стояли картины. Некоторые из них были семейными портретами, а что-то и обычными произведениями искусства. Кицторг остался в неком замешательстве, ведь какие-то работы ему понравились больше тех, что ещё прадед вывесил в гостиную. Но он поставил их на место, подумав, что когда-то на это были свои причины.       С такой богатой коллекцией неожиданностей, найденной в старых шкафах, он не скоро добрался до нужной литературы. Усложнял ситуацию и призрачно-кошачий лик, который то не хотел пускать его через предметы, то наоборот, когда нужно было вытащить книгу с полки, Кевин становился слишком лёгким и прозрачным и просто парил где-то под потолком с самым недовольным выражением, которое только может состроить кот.       Стоит отметить восьмой пункт галочкой: как контролировать левитацию и осязаемость — неизвестно. Кевин просто не понимал, от чего это зависит (казалось, что как будто бы совсем не от него).       В конце концов он нашёл около четырёх книг, с содержанием отдалённо похожим на то, что ему нужно, и по одной вытащил их в зал. Уже смеркалось, и Кевин не собирался долго засиживаться с этим, потому что опасался, не зависит ли что-нибудь в его ситуации от времени. Он вернул канделябр на место (в прыжке стукнувшись о него холкой) и устроился перед камином.       «Что ж, деда, составишь мне компанию?», — усмехнулся он про себя, кинув короткий взгляд на огонь, который пылает в домах Кицторга уже не первую вечность и наверняка где-то в своих углях хранит и прах его прапрапрапрадеда.       Через пару часов чтения Кевин стал зевать. Первая книга не дала абсолютно ничего — это просто справочник о разных болезнях, которые мало где упоминаются, редко встречаются и никто не знает, что с этим делать. Вторую он дочитал до середины и дальше идти не стал, потому что она полностью противоречила своему названию и сожержанию и, вместо «анатомического строения каждой твари божьей», в основном вела речь об аутопсии. Кевина больше интересовали живые факты. Третья книга оказалась не только интересной, но и полезной, потому что описывала здешний рельеф. И не только Кицторга, Давинктона и других, близлежащих городков и селений, как это было обычно, но и в принципе всего, что находилось рядом: озёр, дубрав, рощ, полей, фермерских хозяйств и долгожданный Иной мир.       (Кевин никогда бы не подумал, что эти слова будут стоять рядом.)       Иной мир, место По ту сторону, Ведьминский шалаш и другие — так в простонародье обозвали дом всех нечестивых тварей окрестности. Путь к нему лежал не такой долгий, как многим хотелось бы: через большое тыквенное поле старика Джордана и Вдовий лес. В самой гуще и чёрноте которого, среди болотных трясин и сгнивших деревьев, и таилось маленькое поселение местной хтони. Кевин запомнил описание рельефа и закрыл книгу.       Итак, пункт первый о ведьмах: они живут у чёрта на куличиках. Видимо, им нравится забираться в грязные ямы и там сидеть.       Собираясь пройти сквозь дверь, Кевин на секунду задержался. Есть хотелось зверски, а его стена, увенчанная бабочками, всё ещё выглядела достаточно аппетитно, чтобы слюни заполняли рот, а желудок прилипал к рёбрам и урчал. Кевин зажмурился так сильно, как мог. Он ведь человек, не животное! У него ещё пока есть рассудок и собственная голова на плечах. В темноте и усилиях он провёл какое-то время. Перед глазами плыли яркие блики, и Кевин перестал жмуриться только когда от этого начало подташнивать. Голод, на удивление, отступил, и Кицторг-младший, предовольный собой, вышел за дверь.       Приятель Батрок уже зажёг свечи в уличных фонарях. Вечерний Кицторг нравился Кевину ещё с отрочества: любые звуки уходили с дорог, а в окнах одинаковых белых домов с коричневыми крышам зажигался свет. Если подойти ближе, можно стать сторонним наблюдателем чужой жизни. Кевин воспринимал это, как множество разножанровых книг, в которых вместо слов — движущиеся по своему сюжету картинки. Раньше он часто задерживался у дома тёти Тотти, потому что она занималась выпечкой даже вне пекарни и запахи её съестных изделий заполняли всё вокруг. Обычно она возилась у печи с тестом, начинками, в окружении поварких книг и собственных записей. Её муж читал утреннюю газету в кресле у камина, оставляя в комнате гореть только огонь и торшер. А их взрослый сын лишь изредка спускался со второго этажа за вкусностями или по надобности.       Сегодня Кевин достаточно быстро миновал все знакомые места, оседлав попутный ветер так, как это делал кот фермера Тотина, Альберт. Это оказалось действительно приятно, ведь ветер мягко обнимал призрачное тело, пронося сквозь него лишь лёгкую щекотку. В какой-то момент, Кевин даже слишком расслабился и почти уснул, но вовремя столкнулся с последним фонарём и рухнул с ветрянного потока на землю.       Он оглянулся на город — светлый, уютный — и посмотрел вперёд на предстоящий ему путь — мрачный и холодный. По коже пробежались мурашки и чуть вздыбилась шерсть, но Кевин не собирался отступать. Через три недели и четыре с половиной дня ему нужно отстреливать тучи, хочет он того, или нет. Да и возвращение своей человеческой формы было принципиальным. Он не собирался родниться со всякой нечистью и проводить в шкуре призрачного кота свои лучшие годы!       Выдохнув и насупившись, Кевин покинул Кицторг, не сводя глаз со своей первой цели — пугала старика Джордана с горящими глазницами в тыквенной голове и торчащим из-под фуфайки сеном.       Его тыквенное поле славилось отправной точкой для чудовищных сказаний о Том мире, как будто это было единственное место, куда захаживала хтонь. Даже в Кицторг, несмотря на всевозможные вековые запреты и суровые наказания, иногда приходили оборотни, зная, что их сложнее всего обнаружить. А уж призрачных котов, после того, как к ферме Тотина прибился Альберт, и вовсе стало преступно много. Тот же Боцворд со своей покойной женой-ведьмой и, к сожалению, живой и здоровой, дочерью-ведьмочкой Зарой, которым дорога в Кицторг была не то, что открыта, а даже подсвечена. Ведь все ценили хороших башмачников, пусть и со странными наклонностями в выборе своей второй половины.       Честно сказать, Кевина самого давно бы распяли, если бы только обо всём этом узнали его предки. Весь род Кицторгов так ратовал за истребление или хотя бы изоляцию всей потустороней дряни, а Кевин допустил такое в свой век. Он даже ни разу не проводил казни, что уж тут говорить. Отец бы лично передал его тело огню — в этом Кицторг-младший не сомневался нисколько.       Стоило отойти от города на пару миль, стало много холоднее. На рыхлых дорожках, в ровных рядах тыкв, уходящих далеко к туманному горизонту, даже лежала изморозь и тонкий снежный покров. Ведь Кевин не контролировал приход осадков в областях дальше своего города. Возможно, здесь этим занимались ведьмы, хотя Кевин не уверен, стал ли бы старик Джордан принимать чью-то помощь. Он был тем ещё скрягой, как и полагает старому пугалу на прогнившем кресте, но достаточно добродушным, чтобы делиться небольшим участком своей плодоносной земли с Тотином.       Чем дальше Кевин шёл, тем холоднее было лапам ступать по земле. Пробираться приходилось меж тыкв, ведь Джордан не предусматривал тропинки для кого-то, кто имеел площадь соприкосновения с землёй чуть больше острого основания палки. И несмотря на внушающие тревогу глаза, горящие издалека во мраке и глядящие точно на тебя, Кевин встретил пару ворон, сидящих на плодоножках. Они казались неестественно большими, хотя что может показаться маленьким коту, кроме мышей, конечно?       Когда подушечки лап уже совсем замёрзли, Кевин додумался идти по тыквам, ведь его призрачное тело сейчас было достаточно лёгким, даже легче тел воронов, огромный чёрный клюв которых явно перевешивал. Он запрыгнул на тыкву, помедлив для пробы, и, убедившись, вновь поднял глаза, когда старик Джордан уже был прямо перед ним.       Кевин отшатнулся, почувствовав, как вздыбилась шерсть. Уродливая старая тыква смотрела на него, улыбаясь своим криво порезанным ртом. Изнутри пылал огонь, и клубы пара, выходящие с частыми выдохами у Кевина изо рта, вскоре прекратились. Джордан вытянулся во весь рост, позволив слегка расслабиться.       — Зачем ты здесь, — когда прорезался хриплый голос, из его глаза выполз червь, а ветер, кажется, прекратился, ибо полы фуфайки, туго затянутой на талии кожанным ремнём, перестали трепаться, а сено, взбитое в его теле, выскакивать и разноситься по полю.       Кевин сглотнул, пытаясь собраться с мыслями.       — Мне нужно к Боцворду. Как пересечь поле? — из тех немногих познаний о нежити, Кицторг знал, что в их мире не всё так просто, как может казаться.       Благо, старик Джордан действительно оказался добродушным к тем, кто не разграблял его поля.       — Ступай на запах смерти. Там вся нежить.       — Информативно, — Кевин устало вздохнул, когда пугало вернулся на своё прежнее место, однако, уже наблюдая оттуда за кем-то другим, не за Кевином.       И он пошёл. Просто вперёд, руководствуясь теми описаниями рельефа, что знал, ведь никакой «запах смерти» не чувствовал и не видел, на случай, если он простирался скатертью где-то поблизости. Он пересёк остаток поля, слава пресвятой Марие, без неожиданностей. Пожалуй, кроме тех, что свидетельствовали его приближению к цели.       Чем дальше он был от города, тем больше появлялось их — существ не то живых, не то мёртвых. На видневшимся холме высокая фигура в чёрном плаще с косой, поблескивающей в лунном свете, пасла маленьких призраков. Они неосязаемой бледной кучкой, словно десяток детских простыней, парили у травы, кажется, собирая цветы. А из пшеничного поля, уходящего влево от его маршрута, слышался шорох. Такой громкий, что Кицторгу думалось, что он совсем близко, хотя он отчётливо видел колыхание колосков в целой миле от себя. Изредка, подле луны, но чуть ниже облаков, со смехом проносились ведьмы. С их мётел сыпалась труха, а с кривых концов острых больших шляп свисали пауки.       На табличке с изящно выгравированным «Добро пожаловать в октябрь» у входа во Вдовий лес висела сухая летучая мышь. Кевина не покидали мурашки весь путь, и перед уходящими в абсолютный мрак ветвями деревьев они лишь усилились. Напряжение в мышцах стало более ощутимый — кошачьего тело само реагировало на страх. Кевин сглотнул и осторожно ступил на холодную твёрдую землю. Лунный свет сопровождал его всё это время, но стоило прозрачной лапе сделать шаг за первый корень дерева, сильно выпирающий из-под земли, как свет будто погас и наступила беспроглядная темнота.       Он остановился и зажмурился, пытаясь быстро к этому привыкнуть. В уши врезалось одинокое совиное уханье и вновь стало по-мёртвому тихо. Ни ветра, ни света, ни звука. Кевин чувствовал себя запертым в коробке и в какой-то момент даже почувствовал, что задыхается, как будто воздух вокруг был слишком тяжёлым, чтобы им можно было дышать. Его призрачное кошачье тело, к лёгкости и невесомости которого он успел привыкнуть, внезапно стало до ужасного тяжёлым и неповоротливым. Он уже не мог из прыжка перейти в парение, не мог так же просто пропускать сквозь себя предметы, ведь это было уже не щекотно, а больно. Коряга, которую он неудачно решил не обходить, так царапала его изнутри, будто действительно могла разорвать. И Кевин в ужасе подумал, что же может быть дальше.       Он шёл медленно, на дрожащих и подгибающихся лапах, совершенно один в лесном мраке и хтоническом бреду. Деревья здесь были высохшими и кривыми, каждое из них норовило проткнуть глаз или зацепить шерсть. Один раз ему даже показалось, как что-то попыталось схватить его за хвост: поясницу обдало холодом, а пушок на кончике хвоста дрогнул. Кевин не стал оборачиваться. Он только шёл и шёл, всё глубже в лес, стараясь не давать собственному воображению сильно разыграться.       Наконец вдалеке показалось что-то похожее на свет и звуки. Да! Это определённо был треск и гогот, и даже звон. Тонкими струйками они проникали в его уши, будто маня за собой, и Кевин кинулся на бледное пятно лунного света, проблёскивающее среди плотного сплетения чёрных ветвей. Он бежал быстро и отчаянно, и что-то бежало за ним. Шерсть встала дыбом, когда в спину холодом ударил нарастающий смех. Скрипучий и зловещий. Сильный ветер всколыхнул ветви и поднял мёртвую листву. Кицторг зажмурился и прыгнул на разлившийся лучами впереди яркий свет. Казалось, смерть протянула за ним свою костлявую руку.       Когда вокруг стало спокойнее, Кевин несмело открыл глаза, обнаружив себя внутри оживлённых голосов, быстрых шагов, звона стекла, смеха и бурления. В паре футов от него дети ныряли в зелёное болото, резвясь с лягушками и играя в салки. Рядом стояла приземистая землянка, из окон которой шёл свет и подле огромный чугунный котёл бурлел чем-то зелёным. Он даже заметил чёрный крест, видимо, местной кельи, который, однако, не возвышался над всеми домами из центра селения, а обрамлял вход совсем небольшой пещеры, обмазанной белой глиной.       Это была настоящая деревня. Деревня нежити, хтони, пристанище низвергнутых на божий свет из глотки самого сатаны.       Кевин встал и оттряхнулся от приставшей к шерсти сухой и мокрой листвы. Это место осень оставила без привычных глазу красок. Голые деревья обрамляли плотным кольцом селение, трава будто выцвела, а местами скрылась под пушистой снежной кромкой, а все листья, с которыми то и дело играл слабый промозглый ветер, пожухли, почернели и скукожились.       Однако местность не была лишина своего очарования: выцветшая трава казалась нефритовой, а шоколад уставших листьев сочетался с чернотой дерева местных домов. Каждый из жителей, кого Кевин мог заметить, укутывался в плащ, пончо или широкую шаль, потому что здесь было намного холоднее, чем в Кицторге. Девушки носили пышные платья и юбки, а многие мужчины отдавали предпочтение приталенным жилетам. Ведьм отличить легко, ведь каждая из них носила широкополую шляпу с длинным кривым конусом. И здесь водилось до безумия много призрачных котов. Кевин сбился со счёта, когда очередной выпрыгнул из-за болтающих между собой тыкв и вскарабкался на забор.       Здесь тыквенное поле было меньше, чем у старика Джордана, но не менее странное. Все тыквы были с прорезанными рожицами, и все они говорили. Говорили громко, много и одновременно, как будто даже не друг с другом. От тропинки их отделял деревянный забор-ранчо, неумело сколоченный из округлых длинных брёвен. Кевин откашлялся и подошёл ближе.       — Не знаете, как найти дом башмачника Боцворда? — призрачный кот, умывающийся на спиле, заинтересованно глянул на него.       — Впервые слышу о таком, милый, — оу, что ж, это был не кот, а кошка. Она лизнула лапу ещё раз, прежде чем плавно спрыгнуть и изучающе его обойти. — А зачем тебе? Впрочем, можем сходить к моей кузине и найти там занятие поинтереснее.       От её ласкового, сонливого голоса, у Кевина задрожала грудь, а когда она провела пушистым хвостом под его подбородком, тепло и вовсе стало само рваться из-под кожи непрерывными вибрациями. Он мурчал. Святая Мария, какой позор.       — Н-не-не-нет, я-я бы всё-сё т-таки х-хотел п-п-пр-пройти к Боц-цв-в-орду и е-его доч-чери З-з-заре… — Кевин первый раз за всю свою жизнь заикался. Он поджимал дребезжащую челюсть и судорожно отталкивался передними лапами дальше от кошки, волоча задние за собой. Она приподняла бровь.       — А ты смешной. Не местный, что ли? — она с лёгкостью преодолела то незначительное расстояние, на которое Кевин успел от неё отдалиться, и прижалась к его носу своим. — Я Кэтр…       Она уже почти промурчала своё имя, когда Кевина что-то больно схватило за шкварник, отбросив в сторону. И вот над ним возвышался уже другой призрачный кот.       — Бессмертный нашёлся? — он выглядел яростнее и так же грубо, как звучал, давил на плечи своими большими для кота лапами.       Кевин с трудом нашёлся со словами, страшась оскаленной перед собой пасти.       — Да нет же! Нет! Совсем нет! — он прижал уши голове и непривычно для себя тараторил, прижав хвост к животу между лап. — Я ищу дом башмачника Боцворда! Ищу дом башмачника и всё!       — Х, а что, лапы мёрзнут? — хватка кота чуть ослабла, и он убрал когти, что уже вселяло надежду на внятный диалог или хотя бы на мирное расставание, ибо больше с этими ребятами Кевин общаться не хотел.       Когда с него слезли, Кицторг сильно ссутулился и вытянул пригнутую к земле шею, неосознанно пытаясь быть как можно ниже соперника, чтобы не представлять в его глазах угрозу. Кот смотрел на него уже равнодушно и отошёл к, очевидно, своей кошке. Она всё это время лишь вылизывалась, не обращая и капли внимания на не состоявшийся конфликт, который, на минуточку, по её же вине и чуть не произошёл.       — Песчаник живёт на окраине, — продолжил кот, сев рядом. — Пятый дом влево от белой пещеры, — они развернулись, неспешно уходя, и Кевин слабо расслышал лишь тихое: — Кэтрин, пресвятая Марианна, кого ты тащишь в нашу постель? Ты знаешь, я не против экспериментов, но не с такими лопухами же.       Кевин не смог бросить даже пресловутого «спасибо» вслед. Лучше бы его уши сейчас этого не слышали. Но, стоило признать, несмотря на чуть не возникшие жертвы, знакомство было полезным, потому что, где был этот паршивый чёрный кот, там точно была печально знакомая ему ведьма. Сориентировавшись, какой дом имелся в виду, Кевин быстро добрался до него.       Действительно на окраине, старая, чуть покосившаяся землянка с покрытой толстым слоем мха крышей. Из окон выглядывали оборванные, дырявые занавески, а у порога росли грибы. Кевин преисполнился решимости, но стоило только чуть приблизиться к дому, как он вновь оказался повален на землю и зажат. Зажмурившись, он не сразу признал Песчаника. Когда же понял, кем был напавший на него чёрный кот, оскалил зубы.       — В вашей глуши не умеют здороваться?! — рявкнул он, и Песчаник удивлённо вскинул брови.       — Кевин?.. — Кевин оттолкнул кота от себя, и от растерянности тот даже не стал сопротивляться. — К-к… Какого чёрта, Кицторг?       — С твоего чёрта! Из-за тебя и твоей паршивой подружки я уже почти сутки корячусь в форме этого облезлого, дранного, бесп… — он запнулся, заметив, как морда случайного собеседника становится менее растерянной, более насупленной, и прочистил горло. Очевидно, не стоило забывать, что в этой местности Песчаник ему тоже далеко не друг, а в этом обличии Кевин более чем бесполезен в потасовке. — Кхм, в общем, я пришёл за тем, чтобы вы вернули всё, как было.       Песчаник фыркнул. Кицторг-младший даже в таком положении оставался высокомерным занудой, за что его и не любила добрая половина его собственного города. Ему явно стоило сбавить пыл, и, возможно, тогда пустующая гостинная, рассчитанная его предками минимум на десять персон, увидела хотя бы двоих людей одновременно. И хоть Песчаник не был знаком с Кевином достаточно хорошо, он бы точно не стал ни первым, ни вторым его гостем.       Кицторг не выдерживал его надменного лица и затянувшегося молчания, но стоило ему открыть пасть, чтобы выпюнуть очередную колкость, как сидящий перед ним чёрный кот залился сиянием. Кевин так и остался с раскрытым ртом, наблюдать за тем, как тело, окутанное дымкой, растёт, в итоге являя перед ним человека. Крепкого паренька в чёрном одеянии с короткой стрижкой.       Песчаник схватил Кевина за шкирку, подняв на уровень своих глаз, и улыбнулся, обнажив клыки с несильным желтоватым налётом.       — Сюрпри-из, — протянул он гортанно.       Кицторг сглотнул, поджав хвост между лап и съёжившись в пушистый комок. С такого расстояния он мог хорошо рассмотреть Песчаника: несколько бледных веснушек, крапинками рассыпавшихся от его висков и до переносицы, глубокие мешки под глазами, вытянутый чёрный зрачок в жёлтой склере, небольшой аккуратный нос «картошкой» и чуть впалые щёки. Он открыл дверь и швырнул его в прихожую, войдя следом.       — Мог и предупредить, что оборотень, — не найдясь, что сказать, фыркнул Кевин, поднявшись на лапы и встряхнувшись.       — Извини, всё забываю занести расписку, — снисходительно кинул Песчаник, не оборачиваясь. — Я дома, киса. У нас гости.       Кевин изогнул брови, чуть опасливо проходя за оборотнем дальше. Дом изнутри казался ещё более старым. Деревянные половицы поскрипывали под босыми ногами Песчаника, а потолки были низкими, так что ему приходилось сутулиться. И, несмотря на это, Зара вышла к ним абсолютно бесшумно, будто не ступала на пол вовсе. Она выглянула из какой-то комнаты, выглядя растерянной и напуганной, и судорожно нашла взглядом Песчаника. Он подошёл, накрыл ладонями её щёки и потёрся носом о нос, нежно глядя в глаза. Кевин присел, с негодованием наблюдая за ними.       Что ж, если это то, о чём он подумал, то это объясняло многое в том их поведении, свидетелем которого он обычно был на ярмарке. Тогда это больше напоминало просто общение чокнутой ведьмы с одним экземпляром из своего ведьминского зверинца, сейчас же все эти почесушки, обнимашки, целовашки стали более чем понятны. (От чего, конечно, не менее противны.) Не прошло и вечности, как до ушей Кевина донеслись их тихие переговоры. Он усмехнулся, ведь кошачий слух давал ему много больше человеческого, а потому то, о чём они говорили, не было загадкой, и сейчас нужно было лишь дождаться…       — …Кевин?! — да, вот этого. Зара перевела на него шокированный взгляд, и Кевин чуть самодовольно поднял подбородок. Песчаник, глядя на него, закатил глаза. Его ладонь спустилась от её лица до бёдер, спятанных пышной многослойной юбкой. Он сжал её пальцы, оперевшись спиной о дверной косяк.       На обработку информации ушло доброе количество времени, которое Зара провела в рассуждениях, Песчаник в помощи ей, а Кевин в рассматривании дома. Землянка была не только старой, но и максимально неухоженной, будто даже заброшенной. Хотя, кто знает, может это и норма для ведьминских домов. Всюду лежала пыль и разбросаные вещи: книги, одежда, посуда — всё дырявое, ржавое, пережившее своё. Кевин, в определённых опасения, не сходил с места, но видел, что из-за угла одной из комнат торчало несколько башмаков. Видимо, это была мастерская.       В целом, домик не был таким уж маленьким, каким казался. Позади Кевина раскинулась просторная кухня, как он понял по стоящему прямо по центру огромному котлу и развешанным под потолком пучкам засушенных цветов, трав и кореньев. Влево уходил коридор с проходом в ещё две комнаты, ближайшая из которых, предположительно, и являлась мастерской башмачника, а дальняя неплотно заперта толстой дубовой дверью. Напротив неё есть ещё одна дверь, как и напротив Кевина, где, видимо, была комната Зары.       — А где Боцворд? — Кевин перевёл на неё и обортня задумчивый взгляд.       Зара вела себя чуть страннее обычного, хотя бы потому, что её голос не был привычно громким. Скорее быстрым, чуть слышным шёпотом. И передвигалась она осторожно так, что ни одна половица не скрипела под её ботинками, как и случайно занесённые ветром в дом скукоженные, сухие листья. Обычно весёлая, шустрая ведьма часто озиралась, бегло осматривая глазами всё вокруг себя и реагируя на каждый звук.       — Он спит, — бросил за неё Песчаник и уселся на пол, скрестив ноги, чтобы подавать Заре книги.       Кевин нахмурился, подошёл ближе и чуть подпрыгнул, чтобы воспарить на уровне лица оборотня.       — Я бы хотел наконец узнать, что со мной, — до Зары ему было не взлететь, поэтому он выбрал требовать своего с этой наглой морды, которая сейчас смотрела на него, как на надоедливую муху.       — А я бы хотел скормить тебя собакам за всё хорошее, — Песчаник захлопнул перед ним книгу, и порывом ветра с пылью Кевина отбросило на пол к центру комнаты.       — Песя, не трогай его, — Зара опустила пальцы в его растрёпанные волосы. Кевин поморщился от того, насколько знакомо это звучало и насколько наивные были его мысли в этот момент в прошлый раз. — Ты более восприимчив, Кицторг, вот и всё.       Кевин поднялся на лапы и изогнул брови. Зара кинула на него взгляд и вновь вернулась к книге.       — В твоём роду все чистокровные? Нет пришлых?       — Конечно, Кицторги веками…       — Я поняла, — Кевин осёкся, почувствовав себя оскорблённым, но то, что она говорила, казалось интересным. — Голубая кровь, белая кость, значит. Твой род более восприимчив к заклинаниям, проклятьям, болезням и прочему, поэтому простая царапина обортня дала такой эффект.       — Так это из-за тебя?!       — Да, спал и видел, как бы превратить такого зануду, как ты, в призрачного кота.       — Когти мыть надо!       — Тебя забыл спросить!       — Песя! — Зара захлопнула книгу и прошла между ними, направляясь к кухне. — Нужно снова пролить кровь.       Кевина не покидало замешательство с самого начала их диалога.       — Что значит «пролить кровь»? Кому пролить кровь? Как про…       Песчаник, быстро обратившийся чёрным котом, резанул по его боку когтями, оставив слезиться ровные, неглубокие полосы. Кевин стиснул зубы, задержав болезненное пищание внутри себя, и скорчился.       — Не благодари, — оборотень прошёл за ведьмой в кухню.       Кевин перевёл взгляд на свой бок, зажмурившись и рвано выдохнув сквозь плотно сжатые челюсти от вида лазурной слизи, сочащейся из рубцов. Пункт о призрачных котах номер… Хорошо, он уже не помнил, какой номер: ранить их всё-таки можно когтями такой же дранной кошки, какой они сами являются.       Это было странно, но всё-таки понятно. Его кровь действительно была голубой — не просто метафорическим обозначением высшего происхождения, а буквально цвета небесной синевы, морской воды и далее. Как и у его отца, и отца его отца, и отца отца тоже. Это было наследственностью, определявшей их положение много столетий. Но вот о том, что такая особенность давала большую восприимчивость ко всей этой потусторонней ерунде, Кевин до сих пор не знал.       Вполне возможно, что это и было причиной, по которой ещё с далёкого прошлого его предки пытались отгородиться от нечисти — они банально боялись попасть под влияние их проклятий.       — Кицторг! Иди сюда!       Когда он доковылял до неё, Зара пальцами смазала кровь с его бока и плюхнула в небольшой котелок с кипящей водой, туда же следом закинув ещё пару простеньких ингредиентов, вроде сушённой травки и разноцветной жижи из стеклянных баночек разной формы.       Признаться честно, Кевин ожидал от зельеварения лягушек и зубов единорога. Может, с этим связана явная неопытность юной ведьмы? Впрочем, если это предстояло выпить, Кевин только рад такой незаурядности ингредиентов. Закончив, Зара, так же пальцами, зачерпнула из котелка смесь и намазала на его раненный бок, вызвав неприятные и болезненные ощущения тем, что тыкала кривыми погрызенными ногтями в рубцы, как в карманы.       — Должно помочь… — выдохнула она, выпрямляясь.       — Должно?! — Кевин встрепенулся, выпучив на неё глаза и прижав к голове уши.       — Я могу попробовать его на вкус, если вдруг пойдёт не по плану? — Песчаник, давно обратившийся человеком и лениво облокотившийся о столик, показано облизнулся, глядя на Кицторга, на что Зара чуть посмеялась, похлопав по его груди.       Они занялись своими делами и перестали обращать на него какое-либо внимание. Кицторг почувствовал, как сердце от волнения пульсирует где-то в горле. Эта компания и раньше не вызывала у него приятных эмоций, сейчас же казалась просто отвратительной. Но оставалось только надеется, что голова этой ведьмы хоть немного работает, и её зелье вернёт всё на круги своя, а не сделает ещё хуже.       Он занял место на подоконнике, откуда хорошо просматривалась вся кухня, комната Зары и прихожая, дверь в которую никто не запер. Но ничего не происходило. Ведьма ушла в комнату с кучей башмаков, а Песчаник лёг на кровать, задрав на металлический бортик ноги, и читал какую-то книгу. И раз уж заняться Кевину было особо нечем, а время в ожидании скоротать хотелось, он решил открыть новый список.       Пункт о нежити первый: они были небрежны и нечистоплотны. Ни после его крови, ни после зелья — ни после чего Зара так и не вымыла руки, как и Песчаник, в те редкие моменты, когда Кевин на него смотрел, выковыривал что-то между клыков наверняка даже не вытертыми после обращений пальцами.       Пункт второй: возможно, это не распространяется на всех, но они плохо питались. По стенам ползали многоножки, грибы росли даже внутри дома, а огромный бурлящий котёл явно не отмывали несколько лет. Еда в таких условиях явно не была высшего качества, если вообще хоть какая-то была, ведь Кевин не заметил ни холодильника, ни грязных тарелок. Возможно, был погреб с запасами, а, возможно, едой являлась и обгоревшая крысиная туша, которая лежала на тумбочке.       Пункт третий…       Кевин отвлёкся, когда с улицы послышались визги. Он сощурился, чуть склонив голову, чтобы оборванная занавеска не мешала обзору. Во двор вбежали какие-то подростки, а пара девочек со смехом пронеслись на мётлах. Они обрызгали траву какой-то зелёной жижей, по запаху напоминавшей болотную тину, и, громко и заливисто гогоча, убежали. Кицторг задумчиво приподнял бровь.       В его голове медленно складывались картинки: местные коты, которые даже не знают о Боцворде и определяют этот дом по Песчанику, сам Боцводр, постоянно берущий много заказов на подбивку и пошив обуви, патовое состояние дома, вещей и вполне молодой ведьмы Зары, которая в своём возрасте не должна сидеть, как мышь, дома и носить эти устаревшие юбки из прошлого века или перешитые мамины наряды. Возможно, брак с человеком в мире нечисти стал для её матери отправной точкой к тому упадку, что Кевин наблюдает сейчас. Она для своих стала чужой, Боцворд — чужим для обычных людей после женидьбы и здесь тоже не вписался. Сама Зара, конечно, родилась лишь наполовину ведьмой, что явно не прибавляло им чести.       Семья башмачника Боцворда была изгоем для каждого из типов общества и вырождалась в нищете и несчастии.       Нельзя сказать, что Кевину было не плевать, потому что, в сущности, Боцворда он знал лишь по четвергам, когда он выставлял свою лавку на ярморке в Кицторге, его давно покойную супругу лишь по слухам, а Зару и вовсе как заносчивую девицу, которая резала глаз. Так что если он и чувствовал какое-нибудь сочувствие этому, то лишь на каплю. Возможно, не более.       Хотя стоило признать, что Боцводр был неплохим человеком. Он никогда не отказывался от его заказов на очень маленькую обувь, выполнял всё хорошо, в срок и не поощрял Зарино баловство, которое просто бурлело в её ведьминской крови.       В раздумьях Кицторг не сразу заметил, как тело начало меняться. Густая дымка окутала его, словно мягкое облако, внутри что-то будто переворачивалось, а яркий свет ослеплял. Кевин открыл глаза и осмотрелся. Всё было тем же, только много меньше и ниже в размерах. Он взглянул на свои руки — слава пресвятой Марие, они были действительно руками, а не лапами. Его, человеческими. Ноги в замшевых ботинках и тёплых брюках, пиджак и парка. И лицо — лицо тоже, наконец, было его!       На радостях он выпрямился, но стукнулся макушкой о потолок и, вместо победного выражения лица, болезненно скривил его. Он чуть сутулился, как это делал Песчаник, и окликнул его и Зару, но ответа не последовало. В комнате ведьмы оказалось пусто — Кевин и не заметил, как оборотень ушёл, и самой ведьмы в мастерской тоже не было. Кевин подумал, что это странно, — оставлять практически незнакомца в доме одного, и подошёл к крайней комнате. Массивная дверь тяжело поддалась, и Кицторг заглянул внутрь. Эта комната казалась уютнее других, будто здесь всё ещё царило относительное благополучие. В выложенном из крупного камня камине горел огонь, на стене напротив висел большой семейный портрет в окружении множества маленьких рамок с фото, у окна стоял письменный стол, а на мохнатом круглом ковре по центру стояло кресло.       — Боцворд? — Кевин сощурился, всматриваясь в крупную волосатую руку на подлокотник с огрубевшими от работы пальцами. — О, старик, неужели это ты! — он радостно всплеснул руками от встречи хоть с одной человеческой душой за минувшие сутки. — Ты не поверишь, что учудила твоя дочь, но, знаешь, я даже думаю, что…       Кевин замер, обойдя кресло. Воздух вокруг показался тяжёлым и спёртым, и он просунул палец между узлом галстука и шеей, чуть ослабив его, чтобы сглотнуть. На кресле сидел полуразложившийся труп башмачника. Его тучная толстая плоть посинела и застыла, словно старое желе. Из склонённой к плечу головы проглядывались челюстные кости, а остекленевший взгляд упирался куда-то вниз. Трупные пятна уходили под ворот рубашки, выглядывающей из-под вязанного жилета, покрывали его руки до закатанных к локтю рукавов.       — Тише! Ты его разбудишь! — Кевин вздрогнул от хоть и приглушённого, но звонкого голоса Зары, вошедшей в комнату.       — Жуть, верно? — и вздрогнул ещё раз уже от голоса Песчаника за своей спиной. Ведьма подхватила с небольшого круглого столика плед и накрыла им Боцворда, бережно заправив за плечи края и прикрыв ноги, от чего закостенелый труп не шелохнулся. Песчаник задел Кевина плечом, встав рядом и также глядя на Зару. — Она совсем отчаялась, когда он ушёл.       Его голос был полон сожаления, но, когда Кевин в очередной раз сглотнул подступающую к горлу тошноту и перевёл на оборотня взгляд, его глаза стрельнули в ответ, как бы в предупреждении не ляпнуть лишнего. И Кевин сглотнул ещё раз.       — В последнее время стало совсем холодно, — с беспокойством и заботой пролепетала Зара, наконец, прекратив укутывать труп своего отца и выпрямившись. Песчаник положил ладони на её плечи и погладил их, будто утешая даже не её, а самого себя.       Кевин некоторое время молчал, просто не находя, что сказать. Юная ведьма отбилась от рук, потеряв мать, и, возможно, окончательно сошла с ума, потеряв отца. Старое пугало Джордан оказался прав: идти действительно стоило на запах смерти, которой просто пропитался этот дом. И не случайно Зара так отчаянно хотела вырвать из его рук заказ на обувку для бабочек — вся та куча башмаков, которую он заметил в мастерской, ни что иное, как её очередная отчаянная попытка закрыть глаза на происходящее.       Дом не в упадке, отцовское дело идёт — всё в порядке. Но всё было совсем не в порядке.       Кевин взглянул на Зару.       — Слушай, ты ведь знаешь, что… — она поджала губы, стоило ему начать говорить, и это было очередным доказательством. Она знала. Кевин облизнул губы, пытаясь собраться с мыслями и, возможно, впервые не быть с ведьмой грубым. — …что это всё… не правда. Ему не холодно, Зара, ты ведь знаешь это?..       Слёзы зазернились у её глаз. Она судорожно кивнула и закрыла лицо ладонями. Песчаник крепко обнял её, обвив руками и прижав к своей груди.       Пункт о нежити номер три: иногда в их жизни тоже происходил какой-то бред.       С тех пор прошло не так много времени, но Кевин точно знал, что для кого-то оно имело колоссально большое значение. Он вновь брёл по ярмарке в очередной, ничем незаурядный четверг. Кицторг уже не был таким красочным, как прежде: тяжёлые чёрные тучи висели над ним, плотные туманы еле рассеивались к обеду, а холодные, морозные ветра вынуждали по нос закутываться в куртки и подкидывать больше дров в камин. Совсем скоро он выйдет на крыльцо своего дома с отцовским ружьём, выстрелит и с неба посыпятся пушистые белые хлопья снега.       Тотин всё ещё выставлял на продажу свой богатый урожай тыкв, и, проходя мимо его лавки, Кевин приветственно кивнул не только самому Тотину, но и его призрачному коту. Альберт в ответ развернулся и выпятил зад, задрав пушистый хвост и в сладкой потягушке выгнув спину. Кевин насупился, слегка обиженно. По возвращению домой, куда Зара любезно подвезла его на метле (что Кицторг предпочитает не вспоминать), потому что боялась идти через Вдовий лес, он обнаружил, что четыре бабочки с его любимой стены пропали. Обои были неаккуратно порезаны, будто когтями, а у лестницы раскрошились их прекрасные яркие крылышки. Кевин винит в этом Альберта, который знал, в каком положении он находится, и неосознанно прячет смутные воспоминания о том, как внезапно перед уходом из дома сильный голод ушёл, а остаток пути в его же собственном желудке чувствовалось абсолютное насыщение.       Зара с Песчаником уже высталивили свой прилавок. Хоть и пока неумело, но она пыталась продолжать дело отца, признавшись, что после того, как они тогда созжгли в святом огне камина его тело, стала чувствовать себя намного лучше. Песчаник был рядом и поддерживал её, как и всегда. Он учился не скрываться в лике кота и быть терпимее к людям, потому что жители Кицторга, на удивление, хорошо приняли потусторонних гостей. Тётушка Тотти даже угощала их пирогами.       Кевин подошёл ближе и снял с плеча рюкзак. Зара отпустила клиента и повернулась к нему, облокотившись одной рукой о прилавок.       — Какие люди, — с доброй усмешкой произнесла она, и Кевин тоже улыбнулся их с Песчаником приветливым лицам.