November Rain

      Я проснулась чуть раньше, чем прозвенел будильник. Долго лежала, уставившись в потолок. Прошло почти пять дней с благотворительного вечера и они точно не были лёгкими. В голове тихо гудело, не от усталости, а от количества всего: задач, встреч, мыслей, чувств, которые я пока не научилась упаковывать в компактные формы.       Пока город только шевелился в полусне, у меня был часик для себя. Мой маленький утренний остров в океане будущего хаоса. И, надо признать, этот час стал почти самым любимым. Не потому что я вдруг полюбила ранние подъёмы, просто в это время ещё никто ничего от меня не хочет.       Я поставила чайник, накинула толстовку поверх майки, села на подоконник. Тихо. Свет ещё мягкий, улица как будто на паузе. Меня стал умиротворять вид ещё не проснувшегося города: несчастные собачники, которых уже давно подняли их питомцы, почтальон, курьер, какой-то работяга, фитоняшка на пробежке. Приятно, что я пока не часть начинающегося движения, а лишь сторонний наблюдатель.       Я вдохнула утренний воздух через открытое окно и решила, что сегодня точно заслуживаю нормальный завтрак.       На кухне пахло чем-то тёплым. То ли утренним светом, то ли тостами, которые я вот-вот сожгу, потому что снова задумалась. Чайник уже щёлкнул, хлеб стоял в тостере, а я была рядом и слушала, как он готовится выскочить, будто ракета.       — Только не подгорай, ладно? — пробормотала я в воздух. — Сегодня мне нужен хоть один стабильный мужчина. Пусть это будешь ты.       Никаких модных боулов, никаких детокс-смузи. Просто хлеб, масло, сыр и бекон. Где-то в глубине моей головы звучал голос нутрициолога, которого нашёл мне Клинк:       — Алекс, мы обязательно наладим ваш рацион, не переживайте!       Ага. Ужасно волнуюсь на этот счёт.       И тут же всплыл разговор с Клинком:       — Зачем мне этот... специалист? — спросила я продюсера.       — Потому что ты ещё не знаешь, как может обрадовать тебя организм после тридцати, — ответил он.       — Мне не грозит.       — Это пока.       Он сказал это с таким спокойствием, будто уже договорился с моим обменом веществ. Я всю жизнь питаюсь как попало и ничего со мной не случилось. Если это судьба, то пусть она подождёт, пока я доем.       Тост выскочил. Я всё равно немного дёрнулась, хоть и ждала этого момента. Затем начала размазывать по нему масло, как будто оно не просто сливочное, а терапевтическое. Медленно. По всей поверхности. С удовольствием и предвкушением. Уселась с ногами на стул, поставив рядом чашку чая. Этот завтрак не был полезным, но он был моим.       Это сложно. Всё, что происходит. Новое, непонятное, чуть тревожное. Но мне пока вроде нравится. Даже когда голова раскалывается, даже когда ничего не успеваю, даже когда пугает то, что дальше — неизвестность. Всё равно где-то внутри есть ощущение: я иду туда, куда надо. Пусть с кривой осанкой и крошками на футболке, но иду.       А потом чай остывает, и ассистентка присылает «уточнение по расписанию». Мой остров резко, без предупреждения, уходит под воду.       Я честно работала. Старательно. Каждый день что-нибудь новое: репетиции, съёмки, встречи, фото, непонятные брифинги и ещё раз репетиции.       У меня даже появилась помощница, внешне похожа на очень строгого эльфа, но по характеру, как комплимент после вскрытия с заботой, но в никуда. Она бегала с планшетом, называла меня «Лекс», улыбалась не в тему и записывала моё настроение.       — Лекс, дорогая, а вы сегодня больше «лёгкая отзывчивость» или «нежная дерзость»?       — Я сегодня — «чёртова усталость». Но спасибо за интерес.       Она не рассмеялась. Только что-то быстро отметила в планшете.       Моё настроение за эту неделю чаще было пунктом в расписании, чем чем-то спонтанным. Ну ладно. Добавлю прокрастинацию в календарь, может, мне даже выделят под неё слот.       К обеду я уже устала так, будто провела на сцене тур по штатам. Репетиции шли с самого утра, я уже не чувствовала голос, только вибрации в черепе. Кажется, я пела одну и ту же строчку пятьдесят раз, пока она не перестала иметь хоть какой-то смысл.       В перерыве Клинк втащил в зал какого-то парня лет тридцати с небольшим. Околобаскетбольного роста, жилистый и подвижный, как будто его кто-то сложил из проволоки, резины и энтузиазма. Светлые волосы, выгоревшие, собраны в хвост. В карих глазах та самая искра, из-за которой ты не понимаешь: он тебя вдохновляет или собирается посадить на шпагат. На нём были кроссовки цвета «вырви-глаз», серые спортивные штаны и свитшот с надписью «FEEL YOUR FIRE». Жесты широкие, как у уличного фокусника. Улыбка на миллион ватт. Он шёл так, будто где-то в мире играл саундтрек, даже если слышал его только он сам.       — Алекс, знакомься. Это Рэнди Уоллес. Твой хореограф.       Я автоматически приподняла бровь.       — Я же вроде не собираюсь устраивать шоу Мадонны.       — Да не для танцулек под припев, — заверил Клинк. — Просто чтобы ты не выглядела на сцене как растерянная корова на скейтборде.       — Благодарю за образ, — поджав губы, кивнула я.       — Алекс, рад с тобой познакомиться! — вмешался Рэнди. — Мне очень нравится твоя энергетика. В тебе есть огонёк, но ты точно прячешь его в недрах своих опасений. Наше дело его достать и показать этому миру!       Он говорил быстро, жестикулировал широко, как будто от этого зависело, дойдут ли до меня его слова или нет. От него пахло лавандой и… кажется, хлоркой. Впечатление усилилось, когда он вытянул руку и сделал драматичный поворот кисти.       — Всё, что нам нужно — это немного уверенности, ритма и внутреннего размаха.       Он изобразил что-то между разогревом плеч и вызовом духа свободы.       — Это... что? — спросила я.       — Это ты, входящая в песню! — радостно объяснил он. — Сценическое движение — это не про танец. Это про намерение. Мы будем искать, как ты двигаешься, когда не пытаешься быть правильной. Когда просто есть.       Потрясающе. Я встала, потому что спорить было бы странно. Пошевелилась. Попыталась не выглядеть так, как я себя чувствовала. Человеком, которого сейчас будут «раскрывать» под звуки трека, в котором мне бы хоть как-то себя найти.       — Вот. Да. Именно так! Только добавим дыхания!       Рэнди был в восторге.       Я — нет.       Пока он показывал, как «волной идти вперёд в пространство», я пыталась не рассмеяться. И не умереть. И, желательно, не столкнуть чьё-нибудь оборудование.       После всего этого я была уверена: интереснее сегодня уже ничего не произойдёт. Мой максимум на день — это сложная связка с поворотом и возможность не разлить кофе на белую майку.       И вот в этот момент, как по сценарию с плохим юмором, зазвонил телефон.       Незнакомый номер. Голос в трубке сухой и строгий.       — Добрый день. Алекс Рейн?       — Ага, — отозвалась я, автоматически поднося чашку ко рту.       — Я ассистент мистера Блэйка. Он хотел бы согласовать с вами дату и время ужина. На ближайшие дни.       Я медленно поставила чашку обратно на столик.       — Простите... какого мистера?       — Мистера Алана Блэйка. Он приобрёл ваш вечер на благотворительном аукционе. Пожертвование — двадцать тысяч долларов.       Мозг на секунду завис.       Я, хоть уже и немного подзабыла (читай подзабила), что кто-то меня купил. Но вот кто именно, даже не удосужилась спросить. Тогда было слишком много шума, суеты, камер, света. Я просто хотела провалиться под землю и забыться.       — Ага... — протянула я. — Простите, я просто… не особо вдавалась в подробности.       — Разумеется, — голос по-прежнему был ровный, как будто мы обсуждали доставку офисных стульев. — Предлагаю эту субботу. Восемь вечера. Ресторан Alma. Подтверждаете?       Я кивнула, как будто он мог это увидеть.       — Да. Подтверждаю.       — Благодарю. Вам будет предоставлен трансфер. Водитель свяжется с вами за час до выезда.       — Прекрасно, — сказала я и немедленно почувствовала, что это слово не имеет ко мне никакого отношения.       — До встречи, мисс Рейн.       Положили трубку.       Я на некоторое время зависла с телефоном в руке, не веря, что кто-то только что абсолютно будничным тоном вписал меня в чей-то плотный график, как будто я не человек, а пункт в смете.       Меня даже не спросили, хочу ли я участвовать в этом сраном аукционе. Просто поставили перед фактом, объявили лотом, красиво описали, всучили под прицелами камер, как дорогущую бутылку виски двадцатипятилетней выдержки и теперь я должна.       Должна прийти, должна быть милой и учтивой, наверняка нельзя огрызаться и язвительно подшучивать.       Надеюсь, эти деньги хотя бы действительно пойдут на благотворительность, а не растворятся по чьим-то карманам и «организационным нуждам», как это обычно бывает в прекрасном мире персон свысока.       Я не просила быть частью этого спектакля. Не просила быть чьей-то наградой, вечерним призом в обмен на... а на что? Какой мне от этого толк? Без понятия. Но уже будь добра. Работай. Улыбайся. Веди себя достойно.       Теперь, когда тяжесть этого обязательства так осязаема, то невероятно хочется просто исчезнуть, вычеркнуться из расписания, стереть лицо с глянцевой презентации. Хоть на день. Хоть на вечер. Хоть на час.       Иногда, в такие вот минуты, когда особенно тошнит от чужих ожиданий и чужого сценария, появляется одна-единственная мысль, немного жалостливая, но такая щемящая душу: сейчас бы просто уткнуться в мамино плечо. Без слов, без объяснений. Просто как раньше, когда весь ужас жизни заключался в двойке по биологии и порванных колготках.       Только я подумала об этом и на меня сразу же опустилось неприятное озарение. Когда я ехала к Нику в начале недели, в ту самую ночь после аукциона, я шла по улице, вся в мыслях, в раздражении, на автопилоте и даже не посмотрела налево.       А ведь раньше всегда смотрела. Налево, за куст сирени, за кривой тротуар, где всё детство спотыкалась, там стоит дом моих родителей. Наш дом. Когда-то был наш.       Там мама раскладывала по полочкам книги, а папа ковырялся в роутере, потому что «никто, кроме меня, не сделает нормально». Там я плакала по ночам из-за экзаменов и неудачных поцелуев, и никто не делал из этого трагедии. Просто были рядом, просто были всегда за тебя. Мама пахла книгами и кофе. Не той дорогой арабикой с выставок, а настоящим из пачки, с горечью. Она работала в школьной библиотеке, потом вернулась к преподаванию. Её тянуло делиться знаниями с детьми.       Папа мог привести в чувство всё, что угодно — от тостера до моего подросткового самоощущения. Иногда казалось, что он хотел разобраться в моих переживаниях, как в маршрутизаторе: если не включается, значит, где-то отошёл контакт. Он работал инженером и был тем самым человеком, который говорил «не переживай» с такой интонацией, будто это можно выполнить как команду.       Они были простыми. Тёплыми. И настоящими.       Несколько лет назад, когда я наконец съехала и начала жить одна, они как будто тоже почувствовали, что пора. Не потому что устали, а потому что поняли: я уже могу сама.             Однажды вечером, за чашкой чая, они переглянулись, и отец, чуть понизив голос, сказал:       — Мы тут подумали… Хочется сменить обстановку. Мы давно об этом мечтали, просто ждали, когда ты встанешь на ноги.       Мама кивнула, чуть улыбнувшись:       — Мы тебе больше не нужны на каждый день. Теперь ты — взрослая. А мы хотим попробовать жить тише. В другом темпе. Где зелени больше, а людей меньше.       Я тогда только кивнула, пытаясь выглядеть равнодушной, но что-то внутри защемило.       Словно они, деликатно и очень по-своему, отпустили меня. И себя тоже. Не потому что мы стали чужими. А потому что любили правильно.       Теперь они живут в Орегоне, в Ашленде — тихом городке с прекрасной природой, горами и людьми, которым нет дела, кто ты и где работаешь.       А я живу в пятнадцати минутах от нашего бывшего дома. Но в тот вечер я не посмотрела. Даже не вспомнила, что могу посмотреть.       Может, это и есть взросление? Не возвращаться. Не касаться прошлого, потому что боишься, что оно уже зажило без тебя. И это самое обидное.       Я вспомнила, как мама в последний звонок сказала:       — Ты хотя бы ешь нормально, Алекс?       — Ну, я пытаюсь, за мной теперь следит нутрициолог, — хмыкнула я.       — То есть нет, — посмеялась она.       Мама всегда умела сказать так, чтобы было не больно. Даже когда очень. А я… я просто очень редко им звоню. Не потому что не люблю. Просто если слышу её голос, то реальность становится жёстче и чётче. А сейчас я не уверена, что хочу быть в фокусе.       Я тогда шла к Нику, будто у меня нет прошлого. И будто дом на углу уже не мой. Будто детство — это чужое кино, в котором я играла эпизодическую роль.       Дверь в гримёрку резко распахнулась, и я шатнулась от неожиданности.       — Алекс! — бесцеремонно ввалился Клинк. — У меня для тебя отличные новости.       Я подняла глаза.       — Если ты скажешь, что ужин с мистером Блэйком отменяется, я разрешу вам сплясать хоть у меня на голове.       — Почти, — усмехнулся он. — Мы делаем однодневный фестиваль на хэллоуин. Представь сцену, публику, рок, дым, мясо. Наконец представим тебя, как официальное лицо лейбла. Это будет… фантастический день!       Я моргнула.       — А я надеялась, что этот день уже меня ничем не добьёт, — прошептала я.       — Осталось целых три недели, — радостно добавил он, будто подписывает мне отпуск.       — У нас же ничего не готово. Ни альбом, ни промо.       — Ну, поменьше поспишь — побольше успеешь, — пожал плечами он и исчез, как тот самый демон в рекламе энергетика.       Я осталась одна с хаосом своих мыслей. Опять. Честное слово, я только и делаю, что охереваю, не успевая выхереть обратно.       Хэллоуин. Ну, хоть что-то хорошее, можно надеть маску и притвориться кем-то другим. Может, оденусь в Оззи Осборна. Чёрные круглые очки, виниловый корсет, чокер из чьей-то репутации и безумные глаза, как у человека, который смотрел в бездну за секунду до падения.       Здравствуйте, я Алекс. По понедельникам грызу головы летучих мышей. По остальным дням доедаю самоуважение. И надеюсь, никто меня не узнает.       Это, в целом, идеальный исход.