November Rain

      Прошло две недели, которые на ощупь казались одновременно вечностью и одним стремительным, запутавшимся в себе мгновением. Я ощущала себя, как случайно оставленная кукла, вынужденная каждый день просыпаться и разыгрывать спектакль по чужому сценарию. Репетиции, бесконечные съёмки, примерки, где я терялась в отражениях зеркал и чужих взглядов, бесчисленные саундчеки, после которых голос уже звучал вымученным, натянутым и неискренним. Я существовала где-то между усталостью и апатией, но упорно двигалась дальше, не позволяя себе остановиться и задуматься.       В один из этих дней мой сингл наконец вышел. Ссылка пришла ближе к полуночи и короткое сообщение от Клинка:       «Готово. Поздравляю. Слушай».       Я уже почти засыпала и сначала хотела отложить на утро. Но потом включила лампу, села на край кровати и, особо не раздумывая, нажала на ссылку. Сердце, конечно, ёкнуло. Не от страха, скорее от предвкушения.       Трек, над которым я пахала столько недель, все эти сессии, бесконечные дубли, борьба с дикцией, с дыханием, с самой собой, наконец обернулся во что-то осязаемое. То, что раньше жило только во мне, теперь существовало отдельно. Само по себе.       Музыка загрузилась мгновенно. Я чуть наклонилась вперёд, вглядываясь в экран, будто это могло помочь мне воспринять её глубже.       И вот голос.       Мой. Но что-то не так. Будто меня пропустили через фильтр, выгладили, отполировали до блеска. Сняли шершавость, излом, оголённый нерв. Оставили только оболочку. Безупречную. И не мою.       Хрипотца исчезла. Надрыв приглушили. Даже мои паузы, те самые, напряжённые, на грани, аккуратно выровняли. Всё звучало… красиво. Студийно. Как реклама дорогих духов: элегантно, идеально, и абсолютно мёртво.       Я слушала, не отрываясь, и всё равно не могла отделаться от ощущения, что это кавер. На меня. Качественный, дорогой. Но кавер.       Когда трек закончился, я не знала, злиться ли, или гордиться. Потому что это было хорошо. Объективно. Профессионально. Но не я. Или… та я, которой меня пытаются сделать.       Я даже и не думала включать его на повтор. Вернулась на кровать и провела рукой по лицу.       — Пиздец, — пробормотала я.       После лёгкого пребывания в прострации, набрала Клинка, не пытаясь даже скрыть разочарование и раздражение, нахлынувшие волной.       — Что это такое? — голос мой звучал надломленно и резко. — Это не я. Это совершенно не я.       Клинк вздохнул терпеливо, с привычной снисходительностью взрослого, объясняющего ребёнку очевидные вещи:       — Это именно ты, Алекс. Просто профессионально, грамотно обработанная версия тебя. Без твоих эмоциональных крайностей и резких скачков. Люди хотят слушать именно такой голос, понятный и красивый.       — Но ведь я не хотела, чтобы он был просто красивым, — в этот момент я уже едва сдерживала слёзы отчаяния, чувствуя себя на грани срыва. — Я хотела, чтобы он был живым, чтобы это был настоящий рок.       — Алекс, мы делаем продукт, который должен понравиться широкой аудитории. Это решение сверху, и переделывать никто ничего не будет. Ты не бунтарка, — добавил он мягче, почти ласково. — Ты хорошая девочка, играющая в рок. У тебя всё получается отлично, не переживай.       После разговора я долго сидела на полу, уставившись в пустоту, слушая песню снова и снова, надеясь, что в следующий раз голос зазвучит иначе. Но чуда не происходило.       На следующий день появился Ник, как всегда неожиданно, с коробкой лапши в руках и своей обезоруживающей улыбкой спасителя, который, конечно же, знает, что тебе сейчас это необходимо. Я смотрела на него и чувствовала вину, оттого что не могу рассказать всю правду. Объятия были тяжёлыми и холодными, будто мы впервые не совпали друг с другом.       Я показала ему сингл, конечно, он начал говорить про то, как гордится мной, и я не выдержала, поделилась, пусть и не до конца, что мне не нравится, как я звучала на записи.       — Это не я, Ник, совсем не я, — повторила я тихо, отводя взгляд.       — Тогда зачем всё это, Лекс? Зачем делать то, что тебе не нравится? — в его голосе звучала тревога, а во взгляде был немой вопрос, который я боялась услышать вслух.       — Я… просто хочу успеха, — выдавила я ложь, пряча от него глаза. — Я хочу, чтобы всё получилось. Если лейбл говорит, что так надо, значит так и надо.       Мне показалось, он не поверил, и это ощущение невыносимо кольнуло сердце. Позже, когда он ушёл, комната как будто осунулась. Стало тихо. Не уютно-тихо, а глухо. Я не плакала. Даже не думала об этом. Просто сидела и рассматривала свои руки. Пальцы едва заметно подрагивали. Будто знали, что я только что вырвала из себя часть и выбросила. Без права вернуть.       Я не хотела говорить ему эту чушь про популярность. Но других у меня не было. А может, были, просто я испугалась, что они сделают всё хуже. Что если я начну говорить правду, то не смогу остановиться. Придётся объяснять и про страх, и про угрозы, и про то, как я не могу отделаться от голоса Блэйка в своей голове.       Так проще.       Сказать, что ты хочешь славы. Что ты согласна. Что ты идёшь туда сама.       Пусть он верит в это. Пусть думает, что я превращаюсь в кого-то, кого он не знает. Это лучше, чем втянуть его в эту трясину. Лучше, потому что безопаснее. Для него. Для всех. Я нервно улыбнулась в пустоту. Сделай лицо. Покажи зубы. Иди дальше.       Всё как на обложке.

***

      В какой-то из дней я забыла про репетицию, когда дошло, собиралась как не в себя и, буквально, бежала туда. Была уверена, что опаздываю. Часы показывали уже двадцать минут седьмого, а в голове звенел тот знакомый звон внутренней паники, когда ты понимаешь, что облажалась и надо срочно, на ходу придумать оправдание.       Студия встретила меня гулким полумраком коридоров и привычным запахом старого дерева, пыли и металла. На входе никто не остановил, значит, всё в порядке. Значит, я просто поздно. Или очень рано. Но я уже не различала.       Я шла по инерции, на автомате, держа телефон в руке, будто он мог меня спасти. Ещё раз глянула на расписание, блять, не новое. Старое. С прошлого понедельника.       Но было уже поздно разворачиваться. Репетиционная дверь была приоткрыта, изнутри доносился гул баса и что-то, похожее на разогрев барабанов. Я толкнула её, не думая.       И замерла.       Guns N’ Roses. В полном составе. Они играли, словно каждый звук был последним в их жизни.       Я замерла, забившись в тень, не способная пошевелиться, не способная даже дышать, боясь нарушить магию, что творилась на сцене. Поняла, что перепутала смену. Что это не моё время. Что мне не сюда.       Но уйти я не могла.       Музыка накрыла мгновенно. Не просто нравилась — впиталась. Каждый аккорд ложился на внутренние синяки, каждый удар барабана резонировал где-то между рёбрами. Это не было «хорошо». Это было всем.       Они реальные. Живые. Звучащие. Рядом. Не с экрана, не в наушниках, не из эфира, а здесь и сейчас.       Эксл у микрофона. Взгляд, будто он смотрит сквозь всех, но видит до костей. Голос пробирает, как ток. Не ровный, не поставленный, а сырой, цепляющий, будто изнутри вырывается с криком того, кто ничего не хочет объяснять, но говорит так, что невозможно не слушать. Он пел так, будто музыка была единственным воздухом, которым он мог дышать, будто каждое слово он вырывал из себя, сражаясь за звук, выплёскивая наружу всю ту боль, о которой я могла только догадываться.       Иззи в углу, с гитарой, сосредоточен, как хирург. Пальцы двигаются точно, почти равнодушно, но звук выходит, как будто он точно знает, где у тебя болит. Он тихий, но его ритм — это фундамент. Без него всё рухнет.       Слэш… чёрт побери, Слэш с ногой, в мощном ботинке на усилке, в своей фирменной шляпе, волосы, как занавес, скрывающий лицо, но не мешающий видеть главное. Его гитара не звенела, она рычала. Звук шёл хриплым, обволакивающим вихрем, будто кто-то обнажил провод под напряжением и разрешил себе играть на нём голыми руками. Это была не просто игра, это была вспышка, короткое замыкание, музыкальный удар тока, от которого невозможно было отстраниться. Он не владел инструментом, он владел моментом.       Стивен за барабанами, будто в боксёрском ринге. Мелкая дрожь в плечах, каждый удар с точностью выстрела. Он будто спорит с ритмом, но всё равно выигрывает. В нём бешеная энергия сумасшедшего, который ни за что не притормозит, даже если пойдёт кровь.       Дафф держался немного в стороне как будто ему не нужно было напоминать о себе, чтобы его чувствовали. Бас висел низко, почти у колен, и каждый его звук был как шаг тяжёлого зверя: редкий, точный, ни одного лишнего. Его партия держала всё вместе. Невидимой основой, тугой, как сухожилие. Не бросающейся в глаза, но стоит ему лопнуть и всё развалится.       Я знала, что стою слишком близко. Что кто-то может меня заметить. Но оторваться не могла. Ни на секунду. Было ясно: я на концерте, который не повторится. На сеансе экзорцизма, где музыка выталкивает из меня всё лишнее.       Вновь и вновь накатывало: вот почему я когда-то влюбилась в эту группу. Они были настоящими. Без фильтров, без ретуши, без фальши. И теперь мне снова было трудно ненавидеть Роуза за всё, что он наговорил. Потому что его голос проникал в меня так глубоко, что казалось, он знает обо мне всё. Даже то, чего я сама не понимаю. Как будто каждое слово он вытаскивал прямо из моей груди, переозвучивал и возвращал обратно, но уже в своей тональности: жёсткой, ранимой, без прикрас.       И как бы я ни злилась, ни цеплялась за обиду, внутри всё равно звучало: это он. Необъяснимо. Неотделимо. Правда, которую слышишь, даже если очень хочешь заткнуть уши.       Когда они закончили, кто-то коротко бросил: «Перерыв. Десять минут» и вся сцена опустела так же внезапно, как наполнилась. Я просидела ещё немного, пытаясь прийти в себя, отдышаться, а потом выскользнула из зала, будто прокралась в чей-то дом без приглашения. В душе зудело что-то острое, несказанное, болезненно правдивое.       Пройдя дальше по коридору, увидела знакомые лица, не близкие, но те, с кем уже пару раз пересекалась в коридорах лейбла. Ребята из категории «новая кровь»: дерзкие, харизматичные, уверенные в себе так, как умеют только те, кто ещё не падал.       — Алекс! — позвал один из них, высокий парень с медной серьгой в ухе, в клетчатой рубашке и с явно запоминающимся лицом. — Ты же вроде позже репаешь?       — Даа... — протянула я, — забыла заменить расписание.       — Вообще не парься! — в разговор подключилась девушка с короткими светлыми волосами, сногсшибательной улыбкой и голосом, как будто она могла командовать оркестром. — Кстати, мы слышали твой сингл, это потрясающе! Предлагаю отметить, отказы не принимаются, предупреждаем заранее.       — Я вообще-то думала уйти сразу после прогона… — пробовала я отговориться, хотя знала, что не звучало не убедительно.       — Не смеши, — сказал парень. — Меня зовут Джейк, кстати. Это Марли. Мы вместе пишем альбом для... ну, неважно. Мы хотим, чтобы ты почувствовала, что ты тут не одна.       Первый сингл выходит всего один раз в жизни.       Он сказал это с такой лёгкой, ненавязчивой теплотой, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Я, кажется, впервые за много дней почувствовала не формальную вежливость, не «ролевое» общение, а настоящее человеческое участие.       — Ладно, — выдохнула я, улыбнувшись. — Уговорили.       Репетиция прошла как в тумане. Я старалась, правда старалась, но голова была где-то там, в другом зале, с другим голосом. Здесь же всё казалось слишком выверенным, правильным. Как будто я уже актриса, а не музыкант. Делаю всё как сказали, но без искры.       Когда мы закончили, Джейк, Марли и ещё трое: Лиам, Айша и парень по имени Ноа с синими волосами и аккордеоном за спиной (не спрашивай), уже ждали меня за соседней дверью. Вечеринка развернулась прямо в одной из монтажных комнат, которую освободили специально. Они принесли всё и сразу: коробки с пиццей: пепперони, что-то с ананасами, странная веганская с соусом из кешью. Чипсы, орешки, даже морковные палочки «для баланса», как сказала Айша. Ноа вытащил из рюкзака несколько бутылок вина и банку чего-то мутного и крепкого. Марли подключила колонку, включила свой плейлист, в котором поп-панк соседствовал с фанк-ремиксами на классику.       Над стойкой кто-то даже повесил серебристую растяжку «Поздравляем!», буквы немного косились, но я была в шоке, что они так заморочились ради меня. Рядом прилепили распечатанное фото с моего первого фотосета и пририсовали на нём корону.       Монтажная комната, обычно гулкая и холодная, в этот вечер стала тёплой, почти домашней. И пусть я знала тут лишь пару имён, мне правда стало легче дышать.       Было шумно, весело, просто. Кто-то пел, кто-то показывал видео из ТикТока, кто-то рассказывал неловкие истории с первых выступлений. Мне вручили пластиковый бокал с вином и заставили произнести тост. Я сказала что-то глупое, сбивчивое, все захлопали.       Я смеялась. Впервые за последний месяц по-настоящему. Не через усилие. Не для протокола.       Но в какой-то момент я поймала себя на мысли: все были такие милые, весёлые, настоящие, но всё равно чего-то не хватало. Точнее кого-то. Того, рядом с кем можно было бы просто быть. Без масок, без весёлого тона, без «всё отлично». Хотелось спрятаться в чьих-то объятиях, утонуть в них и, наконец, почувствовать себя в безопасности. Почувствовать, что кто-то держит тебя не потому что надо, а потому что ты для него важна.       Интересно, такие, как Эксл слишком высоко на пьедестале для простых тусовок? Такие люди живут уже в другой реальности, где нет пластиковой пиццы, дешёвого вина и первых тостов. Где синглы — это не событие. А просто ещё один день. Наверняка, их даже не пытаются звать, потому что знают, что не придут? Или потому что точно услышат «нет»?       Когда я почувствовала, что уже подвыпила слишком прилично и поблагодарив всех, решила ехать домой спать, Марли крикнула вдогонку:       — Ты классная, Алекс! Запомни это!       Я улыбнулась ей, поблагодарила. А потом, вернувшись домой, тихо закрыла дверь и осталась в тишине.       Праздник закончился. И я снова осталась одна в этой чёртовой пустоте.