November Rain

      Последние дни были очень тяжелыми… Нет, не так… Они были пиздец тяжёлыми. Не в том банальном смысле, когда много дел и хочется пожаловаться, а в том, где теряешь ощущение времени, потому что каждый день до безобразия похож на предыдущий. Всё смешалось: сессии, правки, новые дубли, совещания, репетиции, классы, монтажи и какие-то бесконечные, липкие разговоры.       Я уже не жила, я отрабатывала. С раннего утра до позднего вечера, без пауз, без воздуха, с ощущением, что любое замедление будет воспринято как слабость, а слабость, как провал.       Голос натянут, как струна, тело всё время слегка дрожит, а в голове, словно включён фоновый шум, как в неисправном телевизоре. Я пела, слушала себя, перепевала снова. Один дубль слишком мягко, другой слишком холодно, третий почти, но можно мощнее, а четвёртый почему-то напоминал второй, и мы снова шли по кругу.       Тексты стали отдельной формой пытки.       Сначала их писали за меня, стандартный набор: «я сильная», «я со всем справлюсь», «я звезда», «я крутая».       Я читала это, стирала, вставляла свои строчки, цепляясь за смысл. Они смотрели, морщились, возвращали обратно, вырезали острое, дописывали безопасное.       Потом уже и мои тексты правили как свои, а я, как идиотка, продолжала упорно сидеть и исправлять чужие исправления, пытаясь вернуть туда хоть что-то живое.       Цикл замыкался, смыслы терялись. Я уже не понимала, что в этом альбоме вообще осталось моим.       Клинк держался уверенно, будто этот хаос часть чётко выстроенного плана. Один день он говорил, что я «звучала как огонь», а на следующий крутил глазами и просил «вернуть ту интонацию, которая была на прогоне».       Кэсси всё это фиксировала, не комментируя. Она, кажется, умела не моргать, когда смотрела на людей, и её излишнее молчание пугало и напрягало.       Я старалась не развалиться. Просто работала. Дышала, когда успевала. Пила кофе, который уже не бодрил. Даже если мне придется внести ещё миллион правок, я добьюсь того, чтобы в этом альбоме присутствовали частички меня. Придумаю гору синонимов и кучу метафор, чтобы вставить хоть немного моих настоящих мыслей.       И именно в этот момент, когда я сидела в контрольной, слушая обрезанный фрагмент трека, экран телефона мигнул.       Ник.       Сообщение было коротким, почти аккуратным, как записка от человека, который не хочет мешать:       «Алекс, привет. Неловко спрашивать, но ты могла бы занять немного? Хочу купить одну штуку, давно собирался, сейчас как раз есть возможность. Верну через неделю.»       Слова выглядели нейтрально, даже вежливо. Такое странное сообщение… Будто он в бухгалтерию составлял запрос, а не писал мне.       «Одна штука». Ни тебе цены, ни описания, ни малейшей конкретики.       Он даже не попытался пошутить. Не спросил, как я. Не поставил ни одного смайла.       Он всегда хоть что-то добавлял: странную формулировку, лишний пробел, голосовое.       Я посмотрела на экран ещё раз. Потом быстро нажала «вызов».       Гудок. Второй. Сброс.       Повторила. Он не взял.       На третий раз автоответчик: «Абонент временно недоступен…»       Внутри что-то холодно перевернулось.       Нет, я не могла доказать, что что-то не так. Он мог быть занят. Мог быть в метро. Возможно, он просто не услышал. Но я чувствовала неладное. Это было видно даже по его сообщению. Ник писал так, будто держал дистанцию.       Я положила телефон рядом, но он будто прожигал мне ладонь даже на расстоянии.       Голова гудела от утренних дублей, но теперь поверх этого шума начал нарастать другой: сухой, скрипучий, как ржавый металл.       Я поймала Клинка у него в офисе между двумя встречами. Он был в хорошем настроении, по его меркам: быстро листал какие-то бумаги, что-то диктовал на ходу Кэсси, пил матча из стакана с фоткой своего кота.       — Если ты за треком, садись, — сказал он, не отрываясь от планшета. — Мне сейчас вынесут, там финал. С вокалом ты вчера справилась.       — Я не за треком, — ответила я. — Мне нужно поговорить.       Он поднял глаза, склонив голову набок, как будто прикидывал, сколько в этом «поговорить» драматизма.       — Только не говори, что ты передумала выпускать альбом, потому что тогда мне придётся тебя убить.       — Ха-ха, — абсолютно монотонно добавила я и обратилась к Кэсси. — Могу попросить тебя выйти?       Она всё так же молча встала и ушла, закрыв за собой дверь.       — Я хочу получить свой гонорар. Весь. Авансом.       Клинк поставил стакан. Медленно. Даже слишком.       — Ты уверена, что правильно сформулировала? Потому что это звучит так, будто ты пришла просить у меня пятьдесят штук вперёд вне графика, вне этапов и вне логики.       — Я всё понимаю. И я не стану объяснять, почему. Мне просто нужно. Срочно.       Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы в замок. Смотрел молча, долго, с тем видом, с каким наблюдают за странным животным в зоопарке. Вроде симпатичное, но не подходи убьёт.       — Я должен напомнить, что мы так не работаем?       — Нет, — тихо ответила я.       — Тогда что за херня? Ты во что-то влипла?       Я выдержала паузу. Не моргнула.       — Пока нет. Но если не получу эти деньги, то влипла будет слишком мягким словом.       Клинк долго молчал. Потом резко встал, подошёл к сейфу у стены и начал набирать код.       Сейф щёлкнул.       — Ты знаешь, что я не стану это просто так проводить. Подпишешь, что получила сумму полностью, отказываешься от остаточных выплат, претензий и права на пересмотр условий.       — Хорошо.       — С сегодняшнего дня ты по документам полностью оплачена. Даже если мы переделаем альбом ещё десять раз — ты не получишь ни цента. Понимаешь?       Я кивнула. Он протянул лист бумаги.       — Подпиши здесь. И здесь. — Он указывал ручкой на пустые строки. Затем добавил — Ты что даже не читаешь?       Глаза автоматически пробежалась по типовому документу. Я уже видела подобные, сдерут с тебя три шкуры и заставят подписаться под «ну раньше надо было думать».       — К чёрту, — тихонько произнесла я.       Клинк вырвал из книжки чек, заполнил его быстро, как будто подписывал приговор.       Протянул мне.       — Постарайся хотя бы не умереть до релиза. Это была бы невероятно дорогая трагедия.       Я взяла чек. Сложила. Сухо поблагодарила и просто вышла.       Я свернула в одну из комнат для коворкинга. Ту самую, куда менеджеры и ассистенты обычно забиваются с ноутбуками и кофе, чтобы делать вид, что работают.       Достала ноутбук, подключилась к Wi-Fi, открыла свою почту и анонимный адрес, с которого когда-то пришло письмо. Он был без имени, без подписи, без хотя бы одной эмоции, но выглядел всё равно страшнее любого документа с печатями.       Пальцы застопорились над клавиатурой. Смысла писать особо не было, но когда мозг не видит выхода, даже одна миллионная процента выглядит как зацепка.       Что можно сказать человеку, от которого зависит не твоя жизнь, а чья-то чужая?       «Прошу отсрочку. Он не виноват.»       Стерла. Слишком жалко.       «Понимаю правила. Просто… дайте ему немного времени.»       Удалить.       «Прошу, не давите на него. Деньги будут. Я всё сделаю.»       Отправила.       Тупо, но я просто не могу понять, куда мне бежать и что делать.       В какой-то момент пришло в голову, может, надо было спросить у Клинка?       Но после того, как я выпросила у него гонорар с таким лицом, будто граблю банк, лезть с новым «а вы не знаете, как найти Блэйка» показалось откровенно глупым.       Он либо настучит наверх, либо заподозрит, что я совсем поехала.       Я выдохнула, захлопнула ноутбук и пошла искать Кэсси.       Кэсси сидела в стеклянной переговорке, окружённая бумагами, проводами и своей вечной тишиной. На столе мигал планшет, телефон заряжался рядом, а в руках у неё был какой-то график с цветными пометками. Видимо, расклад по съёмкам или пресс-дням.       Я постучала в стекло. Она подняла глаза, кивнула.       Я вошла.       — У тебя есть минутка? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал легко, без напряжения. Как будто у меня просто вопрос по логистике, а не по выживанию.       — Говори, — ответила она спокойно, не откладывая планшет, но и не глядя в него. Смотрела на меня.       — Это может прозвучать странно, но… — я выдержала небольшую паузу. — Если артист хочет… выйти на инвесторов, как это делается?       Кэсси чуть вскинула брови. Не удивлённо, скорее настороженно.       — В каком смысле «выйти»?       — Ну, не в смысле что-то просить. Просто… связаться. Поблагодарить. Отметить.       Я слышала, что за проектом стоит поддержка, и… иногда полезно знать, кто именно тебя поддерживает.       Кэсси молчала. Видно было, как внутри неё шестерёнки начинали работать — молча, быстро, по внутренним регламентам. Она не выражала ни раздражения, ни подозрения — но пауза была чуть длиннее, чем надо.       — Мы напрямую с ними не работаем, — сказала она наконец. — Контакты, доступ, любые взаимодействия только через Клинка. — Немного подумав, добавила, — и, как правило, они не любят, когда на них выходят без запроса.       — Даже просто сказать «спасибо»?       — Особенно чтобы сказать «спасибо».       Я неуверенно кивнула.       — То есть… если мне нужно что-то передать — это через Клинка?       — Только так.       На комнату опустилось неловкое молчание. Кэсси не добавила ни одного лишнего слова. Но когда я встала, поблагодарила и пошла к двери, она сказала, уже в спину:       — Алекс?       Я обернулась.       — Нужно понимать, с кем ты пытаешься связываться. И к чему это может привести.       Голос у неё всё такой же ровный. Но в этой фразе что-то царапнуло.       Я только кивнула.       Вернувшись обратно в коворкинг, снова села мучить себя и несчастный ноутбук. Попыталась сосредоточиться на работе. Обычно это помогает сделать вид, что у тебя всё под контролем.       Документ был открыт на середине одного из новых треков, в версии от музыкальных графоманов Клинка. Я уже забыла, на каком этапе я его исправляла, и что из этих строчек вообще шло от меня. Вставила правку, перечитала, удалила. Написала новую строчку, снова стерла. Прокрутила до второго куплета и прочитала вслух:       Я врываюсь на бит, будто шторм на волне,       На мне кожа и глянец, огонь по спине.       Все клубы дрожат, я диктую закон,       Я — рок, я — пожар, я и есть марафон.       Моргнула. Закрыла глаза на секунду, а вдруг, ну, с третьего раза текст станет менее идиотским? Нет.       Такое чувство, что кто-то снова достал косуху с антресолей и решил, что «рок — это когда ты ведёшь себя, как драмаквин в очереди в клуб».       — Осталось вставить «я дракон, моя тушь бензин», и вперёд на спотифай, — пробормотала я себе под нос и поставила курсор в начале строки. Удалить. Всё.       Я не собиралась быть скромной. Но строчки, которые звучат, будто написаны девятиклассницей после банки энергетика, петь мне было откровенно стыдно.       Попробовала писать от себя, отталкиваясь от их запроса про дерзость и самодостаточность:       Я не рвусь в авангарды, просто знаю, где вход,       Мои шаги звучат, как старинный аккорд.       Я не ищу оваций, не требую сцен,       Если ты слышишь драйв — это я без цепей.       Сохранила. Не идеально, но честно. Я пометила жирным: вариант от артистки.       Потом открыла демо. Послушала припев. Скуучно.       Я встала, прошлась по комнате. Присела на край стола. Встала. Снова села на стул. Как лев в клетке. Каждый раз, когда мне казалось, что я что-то могу, они добавляли рифму про трещины и свет.       Я не была светом. И не собиралась им становиться.       Я просто хотела, чтобы у Ника было завтра.       Потом решила дописать ещё строчку.       И ещё кое-что поменять.       И ещё здесь…       В итоге осталась в студии до тех пор, пока за окном не стемнело, а в коридорах не стало совсем пустынно и тихо. На часах было почти десять.       Завтра зайду к Нику лично. Посмотрю в глаза и постараюсь понять, что происходит.

***

      На его улице было тепло. Противно тепло. Солнце било в лицо слишком резко, будто пыталось подсветить то, что я не хотела видеть.       Ник открыл дверь быстро. Был в футболке и трениках, на кухне пахло кофе и корицей.       Я прошла внутрь, бросила взгляд на стол, где лежали какие-то бумаги, и подумала, что всё здесь выглядело слишком нормально. Даже чересчур.       — Прости, что вчера не вышло поговорить, — сказал он, словно продолжая то, чего не было. — Работы навалилось. И вообще, последние дни такие… ну, ты понимаешь.       — Нет, не понимаю, — сразу ответила я. — Ты прислал странное сообщение на две строчки и пропал. Такое чувство, будто тебя заставили это написать.       Ник чуть напрягся, но быстро натянул привычную улыбку:       — Просто появился шанс купить УЗИ-аппарат. Портативный, с распродажи. Почти новый. Я давно хотел открыть свой кабинет — без всей этой больничной бюрократии. Просто работать.       — Ты? Кабинет? — я прищурилась. — А как же хирургия? Ты всю жизнь хотел в операционную. Или я что-то путаю?       Он отвёл глаза, будто рассматривая что-то за моим плечом.       — В операционную ещё успею. Сейчас… это просто возможность подзаработать. Хорошая цена. Если не возьму — уйдёт другому.       — Просто это твоё сообщение… — начала я и запнулась. — Оно было слишком… официальное. Даже не знаю.       — Ну извини, забыл дурацкий стикер.       — Дело не в стикерах, Ник. Ты всегда пишешь как идиот, в хорошем смысле. Типа: «Алекс, я продал душу, но мне не дали сдачи. Выручишь?» Или: «На кону моя жизнь и честь. Ладно, просто микроволновка на которую мне не хватило».       Он чуть усмехнулся, но тут же отвернулся.       — Извини, времени не было на стендап.       Он на долю секунды задержал дыхание. Я это заметила. Он — нет. Затем добавил:       — Увы, я не всегда бываю в настроении, — сказал он и снова натянул ту самую, дежурную улыбку. — Я серьёзно. Аппарат — это шаг к независимости. Хочу… попробовать.       — Ладно. Надеюсь, это действительно поможет. — Сколько не хватает?       Он назвал сумму. Практически — та самая, что я забрала у Клинка. Обожаю совпадения.       Я выдержала паузу. Потом достала конверт и положила на стол. Хотелось сказать «я знаю, что ты врёшь», но вышло только:       — Вот. Надеюсь, всё получится.       Ник просиял, будто действительно собирался купить тот самый аппарат, словно это и правда была мечта всей жизни, а не внезапное спасение от того, чего нельзя называть.       — Спасибо тебе… правда. Я взял подработки, на пару месяцев вперёд. Верну всё, как только встану на ноги.       Я кивнула, чуть улыбнулась. Сделала голос мягче:       — Я верю в тебя. Ты справишься.       Он обнял меня на прощание. Я обняла в ответ, не машинально, а крепко, как будто этим объятием хотела сказать: «Я рядом. Несмотря ни на что». Он прижался к моему плечу чуть сильнее, и я не отстранилась — наоборот, на секунду погладила его по спине, словно пытаясь успокоить не его, а себя. Потому что как бы я ни злилась, это всё равно был Ник. Мой Ник.       Я вышла от Ника с натянутой улыбкой на лице, но внутри всё крошилось. Он солгал мне и так неумело. Я видела это в его глазах, в запинках, в том, как он оглядывался, будто ждал, что за дверью кто-то стоит.       Он никогда не хотел работать с аппаратами. Он хотел оперировать. Он мечтал о хирургии, о чёткости скальпеля, о моменте, когда можно спасти чью-то жизнь буквально руками. А теперь вдруг кабинет, диагностика, узи-аппарат, невероятная срочность.       Я шла по улице и пыталась удержать в голове хоть одну логичную мысль.       «Как уговорить Блэйка? Как убедить его не трогать Ника, если тот действительно не виноват?»       Как вообще до него достучаться, если все попытки заканчивались тишиной или глухими намёками, что мне лучше не лезть?       Нужна другая дорога. Обходной путь. Кто-то, связанный с ним. Кто может… хотя бы намекнуть, как к нему пробиться.       И тут в голове всплыл один человек.       Роуз.       Он не выглядел человеком, который боится называть имена. И не был похож на того, кто не знает, как устроена эта система изнутри. А ещё… он же видел меня в той репетиционной. Видел, как я пела, когда думала, что одна. Надеюсь, у него в голове хоть что-то щёлкнет, и он поймёт, что я не хочу, чтобы из меня делали куклу. И может быть, даже не будет вести себя как высокомерный говнюк.       Я поймала себя на том, что уже стою у поворота к студии. Подняла голову, день был ещё в разгаре. Если повезёт, он не ушёл. Если не повезёт… найду его всё равно. Потому что если не сейчас, то когда?       Я поправила куртку и шагнула внутрь.       Их репетиционка была пуста. Даже воздух казался выключенным, ни гула кондиционера, ни шагов за стеной. Только свет из смежного коридора, тёплый и пыльный, как сигаретный дым.       Он сидел на полу, облокотившись спиной на стену, с гитарой на коленях. Пальцы левой руки барабанили по грифу, будто он что-то считывал с него. Не смотрел на меня, но замер, как зверь, учуявший шаги.       — Ты забыла, где выход? — лениво бросил он. Голос хрипел, будто из разбитой радиостанции.       Я стояла в дверях, как школьница, которую застали в учительской. Хотела начать с фразы попроще, с фальшивой легкости. Не получилось.       — Мне нужно поговорить.       Он не ответил. Только отставил гитару и встал. Вальяжно, плавно и будто абсолютно без усилия.       — Ты слишком напряжена для обычного разговора, — сказал он, подходя ближе. — Что случилось?       — Ничего, — соврала я. Потом выдохнула: — То есть… один человек. Ему… может грозить опасность. Я не уверена, но мне нужно найти кое-кого. Того, кого ты знаешь.       Роуз склонил голову, будто пытаясь разглядеть меня в тусклом свете.       — Сразу так «человек», «опасность», «одного». Звучит почти по-библейски.       Я дёрнулась. Внутри уже всё горело. Я не хотела быть здесь. Не хотела быть уязвимой перед ним. Но была.       — Я знаю, как это звучит, — глухо проговорила я. — Но я не могу по-другому. Это не для меня. Просто… мне нужно, чтобы ты помог связаться с…       — С Блэйком? — перебил он.       Я не ответила. Он усмехнулся — не зло, скорее, как человек, который давно знал, чем закончится партия.       — Связано с тобой? Или… — он немного задумался, — нет, скорее с тем, кто тебе дороже себя. Николас или как там его?       Я даже не пыталась больше врать.       — Ты правда пришла ко мне с этой хернёй, потому что он типа в беде?       Он говорил ровно, без всплесков. Но каждое слово било по воздуху, как пощёчина. Будто вломилась туда, где меня никто не ждал. Хотя так оно и было.       — Я видел, как ты к нему жмёшься. После фестиваля. Тогда подумал: ладно, личное, не моё дело. Но теперь ты стоишь тут и просишь меня залезть в это дерьмо.       Я сглотнула, стараясь дышать ровно.       — Я просто хочу, чтобы он остался жив. Неважно, кто он мне. Или кто я ему.       Роуз на секунду застыл. Его лицо почти не изменилось. Почти. Но какая-то тень скользнула по глазам, будто он услышал не «он», а «мы».       Он отвёл взгляд. Резко, как человек, который поймал себя на мысли, за которую потом будет стыдно. Пальцы дёрнулись, не в злости, скорее в раздражении на самого себя. А потом, вместо того чтобы сказать хоть что-то, он шагнул ко мне ближе. Настолько, что я почувствовала запах кожи его куртки и слабый привкус сигарет, не от него, а будто от гитарного чехла за спиной.       Он остановился всего на полшага ближе, чем нужно. Просто стоял. Мы почти не дышали.       — Ты уверена? — спросил он наконец. Голос был ниже обычного, но в нём уже не было ни колкости, ни злобы. Только что-то глухое, тёмное, почти заботливое. — Если в это полезешь, обратно дороги не будет.       Я кивнула.       И тут он, почти автоматически, как будто между делом коснулся моей руки. Не всей ладонью, не надолго. Просто скользнул пальцами по запястью, словно проверяя — живая. Или чтобы убедиться, что я не дрожу. А может дрожу.       Он убрал руку сразу. Но воздух между нами будто стал гуще.       Роуз развернулся, пошёл к столу и нашел какую-то вещь среди проводов. Металл щёлкнул в тишине как начало чего-то. Или как последнее предупреждение.       — Поехали, — сказал он.       На секунду мне показалось, что он сейчас уйдёт. Или скажет, что я сошла с ума. Или начнёт читать лекции о том, как важно думать о себе. Я застыла на месте.       — Я не идиот, Алекс. Я вижу, когда человек тонет. Даже если он делает вид, что просто учится плавать.       — Куда нужно ехать?       Он посмотрел на меня прямо, тяжело. Как на репетиции, когда кто-то фальшивит и надеется, что никто не заметит.       — Есть люди, которые знают, как достучаться до тех, кто обычно недоступен.       Он первым вышел в коридор, не оборачиваясь. Я постояла ещё пару секунд, как перед прыжком в холодную воду. Потом шагнула за ним. Уже было поздно сомневаться.

***

      Машина двигалась плавно, почти бесшумно. Фары выхватывали из темноты обочины, серые заборы, редкие деревья. Роуз вёл с таким видом, будто ехал в знакомое место и будто не собирался говорить первым.       Я сидела, вжавшись в кресло, будто от этого зависело, насколько всё пойдёт по плану. Если вообще был какой-то план.       — Спасибо, что согласился помочь, — сказала я тихо, глядя в лобовое стекло.       — Только не делай это голосом, как будто мы уже дошли до постели. Мы ещё даже не припарковались.       Я ухмыльнулась его дурацкой шутке, но плечи невольно расслабились, меня радовало, что он хотя бы как-то пытается разрядить остановку. Я не выдержала и ответила ему:       — Мило, — слегка усмехнулась. — Прямо как в дешёвом порно: хорошая девочка пришла за помощью к плохому мальчику.       Я скосила на него взгляд, но он не смотрел на меня, лишь ухмыльнулся и добавил:       — Если начнёшь сравнивать меня с сантехником, я высажу тебя прямо тут.       Я фыркнула, но дальше разговор не пошёл. Молчание между нами перестало быть тягостным. Скорее, вязким, как мёд, в котором кто-то забыл ложку. Машина мягко плыла по улицам, удаляясь всё дальше от центра города.       Я уже начинала жалеть, что вообще ввязалась в это. Не из страха, а из-за ощущения, будто я опять поставила свою жизнь на чью-то доску и жду хода противника.       Эксл, не сбавляя скорости, вдруг бросил:       — Когда мы войдём, не трясись. Разговаривай спокойно. Эти люди чуют страх как собаки.       Я кивнула. Он всё-таки посмотрел на меня, коротко, мимоходом.       — И постарайся быть убедительной. Здесь никто не играет в доброго и злого копа.       Через несколько минут мы остановились. С улицы здание выглядело как старая автомастерская: серая штукатурка, покосившиеся ворота, табличка Auto Repair с облупившейся краской. Вывеска была старой и перекошенной. На железных щитах с информацией было сильно видно ржавчину. Изнутри не доносилось ни звука, будто внутри не чинили машины, а хоронили их.       Пока мы ехали начал моросить дождь. Не гроза, а тот противный, упрямый дождь, который больше похож на предупреждение, чем на погоду. Когда мы вышли из машины, он усилился. Эксл не торопился, как будто его вообще не касалась вода, струящаяся с неба.       Он постучал во входную дверь короткой чёткой дробью. Спустя несколько секунд она приоткрылась. Узкая щель, за которой вырисовался мужик в промасленной куртке.             Взгляд внимательный, чуть настороженный. Никаких слов. Эксл просто кивнул, и нас впустили внутрь.       Там пахло бензином, резиной, сыростью и чем-то ещё, неуловимо знакомым, как в чужих подвалах детства. Пол бетонный, стены из металлических листов, проводка поверху, как в дешёвом ангаре. Где-то за перегородкой хлопнула дверь. Эксл жестом указал, чтобы я осталась на месте, и ушёл на пару шагов вглубь переговорить.       Я осмотрелась. Было пусто. Только пара стульев, старый диван у стены и кофейный автомат, над которым кто-то прицепил табличку «не работает» на синюю изоленту.       Через пару минут он вернулся.       — Нужного человека пока нет. Придётся подождать.       Я кивнула и села на диван, зябко передёрнув плечами, не от холода, а от волнения. Это место вселяло страх, даже не имея каких-то веских причин. Роуз остался стоять, прислонившись к стене, глядя куда-то мимо.       Я тихо пробормотала:       — Если тебе не хотелось ехать одному чинить машину, мог бы просто сказать.       Он улыбнулся лишь краешком губ, медленно, будто это был старый рефлекс, а не искренний порыв. Затем оторвался от стены, чуть наклонившись ко мне:       — В этом мире почти всё не то, чем кажется. Даже автомастерские. Особенно автомастерские.       Он снова выпрямился, и тишина между нами сгущалась как дождь за окном — мягко, но неумолимо.       Прошло, кажется, пару часов. А может, и больше.       За окном дождь то усиливался, будто кто-то включал его на полную громкость, то резко сбавлял обороты, как будто и он уже устал чего-то ждать. Свет из-под лампы мерцал, словно сомневался, стоит ли вообще освещать эту богом забытую комнату.       Мы с Роузом сидели на диване, каждый по своему краю, как два человека, которых случайно посадили рядом в аэропорту. Он залипал в телефон с абсолютно равнодушным лицом, я делала вид, что читаю статью. Уровень концентрации — ноль. И только мысли сменялись в голове быстрее, чем я успевала довести до логического конца хоть одну из них.       Он пару раз вставал, ходил туда-сюда. Слушал, как кто-то переговаривается за закрытой дверью, и возвращался обратно с тем же отрешённым видом. Будто так и надо.       — Странное чувство, — сказала я, глядя куда-то в угол помещения, — когда ты вроде как ради кого-то лезешь в дерьмо, но сама до конца не понимаешь, не утонешь ли в нём первая.       Роуз посмотрел на меня и почти сразу ответил:       — Ну, если утонешь — хоть будешь знать, за кого. Хуже, когда лезешь и впустую.       Я хмыкнула. Хотелось быть остроумнее и саркастичнее, но внутри всё сжато в один маленький комок. От молчания он только больше сжимался, но и разговоры не позволяли расслабиться.       Опять тишина. В комнате было душно.       Я встала, прошлась от стены до стены, остановилась перед автоматом с табличкой не работает и уставилась на него, как на старого знакомого.       — Интересно, сколько людей тут сидело и надеялось, что он вдруг оживёт.       — Каждый, — отозвался Роуз. — Даже те, кто знал, что он мёртв. Мы всё равно тянемся к иллюзиям.       — Глубоко, — хмыкнула я. — Как надпись на худи из коллекции мерча для тех, кто понял жизнь.       — Это был бы хит.       — Особенно если продавать вместе с этим долбаным автоматом.       Прошло ещё минут сорок, может, час. Я то листала старые заметки, то пыталась вспомнить, как дышать, чтобы не шумело в ушах. Потом он вдруг поднял на меня взгляд.       — Ты когда-нибудь хотела всё бросить?       — В смысле — музыку?       — Всё. Город. Людей. Себя. Просто исчезнуть.       Я молчала. Ответ был внутри, как старая записка в кармане. Только и сказала:       — Хотела. Но знаю, что если исчезну, то всё, от чего я бегу, просто побежит за мной.       Он кивнул.       — Не глупо.       — Приятно, когда твою боль одобряют.       — Я не одобряю. Я просто знаю, как она выглядит изнутри. Это называется «сломать, но не добить».       Я прикрыла глаза и откинулась назад. Хотелось просто вырубиться, чтобы всё закончилось, но теперь, в этой тишине, среди мигающих ламп и дохлого автомата, стало чуть легче. Будто никто из нас больше не делал вид, что у него всё под контролем.

***

      Я и Роуз сидели в дальнем углу, на потертом кожаном диване, который был таким же уставшим, как и мы. Я уже почти перестала надеяться, когда скрипнула дверь.       Вошёл человек — невысокий, с аккуратной бородкой и перчатками, которые он почему-то не снял. Он мельком глянул на Роуза, кивнул. Потом сел напротив меня, не потрудившись даже представиться.       — Ты хочешь связаться с мистером Блэйком, — сказал он ровным, сухим голосом, словно банковский служащий, который тысячу раз в день повторяет один и тот же текст. — Это возможно. Но нам понадобится маленькое одолжение.       Я растерянно моргнула и машинально кивнула, чувствуя, как пересохло горло. Незнакомец достал из внутреннего кармана старенький кнопочный телефон, осторожно положил его на стол между нами и слегка подтолкнул ко мне.       — Через два дня на этот номер поступит звонок. Ровно в девять вечера. Ты поднимешь трубку и сможешь обсудить то, что тебе нужно.       Я попыталась собраться с мыслями:       — Хорошо, а… что за одолжение?       Он чуть склонил голову набок, изучая меня пристальнее.       — Завтра вечером ты приобретёшь на закрытом онлайн-аукционе одну вещь. Ничего особенного, просто крайне редкий винил. Деньги поступят на твой счёт за два часа до старта торгов. Просто сделай ставку и забери лот. Всё.       Я невольно нахмурилась. Просьба казалась странной, нелепой и оттого ещё более подозрительной.       — Почему именно я?       Он улыбнулся уголком губ, словно я задала глупый вопрос.       — Мы часто приобретаем разные редкости, и некоторые люди не должны видеть среди покупателей имён из нашего окружения. Ты просто удачно подвернулась.       Он замолчал, не сводя с меня взгляда. Я сглотнула и, наконец, коротко кивнула:       — Хорошо. Буду ждать инструкций.       — Молодец, — он снова улыбнулся, но глаза его остались холодными. — Тебе скоро всё пришлют.       Он ещё секунду смотрел на меня, чуть дольше, чем было необходимо. Затем мельком глянул на Роуза, словно проверяя его реакцию, и так же спокойно вышел из комнаты.       Я долго смотрела ему вслед, пытаясь осмыслить происходящее, и только спустя несколько секунд поняла, что Роуз всё это время сидел рядом и слышал каждое слово. Я медленно повернула голову.       Он молчал, сидел всё так же, опершись локтями на колени, сцепив пальцы. Его взгляд был направлен куда-то в пол, но по челюсти, по тому, как напряжённо ходили скулы, я видела: даже он от этого не в восторге.       — Ну, — выдохнула я, пытаясь сглотнуть ком в горле, — скажи уже что-нибудь. Можешь даже «я же говорил».       Он наконец посмотрел на меня. Не с презрением — хуже. С жалостью, которую пытался спрятать под усталой усмешкой.       — Ты вообще понимаешь, во что лезешь, Алекс?       Я тут же почувствовала, как внутри закипает раздражение. Не хватало только его поучений.       — Ты серьёзно? Это же просто винил. Какая разница, где и зачем я его куплю?       — У этих людей никогда ничего не бывает «просто».       — А ты откуда знаешь? — резко спросила я, не скрывая раздражения. — Может, объяснишь тогда, раз тебе всё так очевидно?       Он встал, не отвечая, прошёлся по комнате, будто не знал, куда деть руки, куда деть всё это раздражение, закипающее под кожей.       Роуз нахмурился, терпеливо, но с трудом сдерживая злость добавил:       — Я просто знаю этих людей. Лучше, чем хотелось бы. И знаю, что тебе явно не стоило соглашаться. Ради кого ты вообще идёшь на это? Ради человека, который даже не понимает, как дорого тебе это обойдётся?       — У меня не было выбора, — резко оборвала я, чувствуя, как голос начинает предательски дрожать. — Ты думаешь, я бы сюда пришла, если бы могла выбрать что-то другое?       Он покачал головой, на секунду прикрыв глаза, словно собираясь с мыслями. Потом посмотрел прямо на меня и впервые в его взгляде вместо раздражения я увидела усталость и что-то похожее на сострадание.       — У тебя всегда есть выбор, — громче, чем я ожидала, сказал он, потом выдохнул и добавил тише: — Просто иногда оба варианта полная хрень.       Он снова сел. На несколько секунд повисла давящая тишина. Я отвернулась и уставила взгляд в пол, понимая, что возразить нечего. Сердце колотилось быстро, шумно, и я сама не знала, от гнева или от страха. Мы молчали, пока я снова не услышала его голос, чуть мягче и тише:       — Просто будь осторожна. Ладно?       Я подняла глаза, чувствуя, как тает злость, уступая место неуютной благодарности. Коротко кивнула.       Роуз вздохнул, медленно поднялся и слегка коснулся моего плеча, чуть сжав его:       — Поехали. Я отвезу тебя домой.       Уже в машине я назвала адрес. Он ничего не прокомментировал, просто включил поворотник и выехал обратно на мокрую дорогу. Дождь так и не прекращался, город стемнел окончательно, и от неона на улицах остались только размытые пятна. Как пятна от чернил на письме, которое никто не должен был читать.       В машине долго стояла тишина. Только дождь бил по лобовому стеклу и редкие фонари вдалеке размывались в мутные разводы.       И вдруг, сквозь фоновые песни по радио, я услышала знакомые аккорды.       Низкий голос протянул:       «Call you up in the middle of the night…»       Я тихо выдохнула. Почти рассмеялась, но горло сдавило, получилось нечто между усмешкой и рыданием.       — Конечно, вселенная умеет выбирать саундтрек, — пробормотала я и, не задумываясь, прибавила звук.       «Like a firefly without a light…»       Пальцы сами начали отбивать ритм по колену. Я вдруг почувствовала, как что-то внутри щёлкнуло. Не сломалось, нет, просто признало поражение. Этот день, этот вечер, эта жизнь… Я как эти строчки:       «It seems no one can help me now. I'm in too deep there's no way out»       Я запела. Не громко, почти шёпотом, не заботясь о чистоте нот.       И краем глаза заметила: он смотрит.       Уголки его губ дрогнули, в глазах та же усталость. Он чуть повернул голову, будто прислушался, и через пару строчек подхватил.       Низко, на грани слышимости.       «Runaway train never going back… Wrong way on a one-way track…»       Мы не смотрели друг на друга. Просто ехали сквозь серый дождь, напевая одну и ту же безнадёжную песню.       Каждый по своим рельсам. Но которые в этот момент оказались рядом.       Потом играли какие-то неважные треки, фоновые и лишние. Но мы продолжали быть со своим молчанием, каждый со своей невидимой раной. Песня закончилась, но осадок остался. Как и понимание, что она задела что-то внутри у нас обоих.       Через пятнадцать минут мы подъехали. Улица была уже в полутьме, её косо рассекал дождь, будто кто-то заново прочерчивал границы знакомого места. Машина мягко остановилась, я посмотрела вперёд и замерла.       У подъезда стоял Ник.       С букетом, связкой воздушных шаров, немного перекосившихся от ветра, и подарочным пакетом в руках.       Он опустил голову в телефон, потом убрал его в карман, сделал шаг вперёд и вдруг обернулся, будто почувствовал. Но меня ещё не заметил.       Я не шевелилась. Не открывала дверь. Только медленно повернула голову к Роузу. Он смотрел на меня, молча. Вопросительно. Чуть нахмуренно.       Я опустила взгляд, достала телефон, нажала кнопку блокировки, на экране было 23:55.       — Через пять минут настанет мой день рождения, — сказала я почти шёпотом.       Он чуть отстранился от руля, медленно кивнул, словно переваривая услышанное. Его взгляд чуть смягчился, не улыбка, не жест, просто еле уловимое движение в глазах, как будто что-то дрогнуло внутри. Он посмотрел на меня внимательнее и негромко, почти тихо, как будто не хотел спугнуть этот момент, сказал:       — Тогда подожди.       Потянулся в сторону заднего сиденья, порылся в рюкзаке, вытащил что-то небольшое, свёрнутое в ткань. Протянул мне.       — Посмотришь потом.       Я взяла.       — Спасибо.       Собралась уже открыть дверь, когда он вдруг задержал взгляд и сказал:       — С днём рождения, Алекс.       Я остановилась, посмотрела на него. Просто кивнула. Немного поджала губы и чуть-чуть улыбнулась, почти невесомо.       И вышла.       Дождь стих, но воздух остался тяжёлым, влажным. Я сделала несколько шагов и только тогда Ник заметил меня.       Он словно ожил, шагнул навстречу, поднял шарики чуть выше.       — Вот она! Я уже начал думать, что ты где-то празднуешь без меня, — сказал он с широкой улыбкой. А потом тише добавил, — я ждал тебя.       Я улыбнулась в ответ и на этот раз, кажется, по-настоящему. Пусть ненадолго, пусть сквозь всю усталость последних дней, но без принуждения. Я действительно была рада видеть его. Рада, что он в порядке. Рада, что мы всё ещё есть. Пусть не такие, как раньше, но всё же.       Он подошёл ближе и обнял меня, по-дружески, но с той же узнаваемой теплотой. Я прижалась на секунду крепче, чем собиралась. Соскучилась. По нему. По нам прежним, без этих странных пауз и затаённых взглядов, без недомолвок, небрежно брошенных фраз и скрытых мотивов. Сейчас они разъедали нас медленно, но верно.       Он что-то рассказывал, как бегал по магазинам, как подбирал шарики по цвету, искал ленточку «не слишком пёструю, но и не унылую». Я слушала его голос не сквозь броню, а с благодарностью за эти минуты простого счастья, где можно просто стоять рядом и смеяться, не разбираясь, кому и за что больнее.       Минут через пять мы пошли к подъезду и я услышала, как за спиной завелась машина.       Не сразу, не громко. Просто звук. Ровный, уходящий. Повернулась — фары скрылись за поворотом.       Он ждал. Он всё видел. Понял по-своему. И, может быть, именно это его и злит.