November Rain

      Я всегда думала, что альбом заканчивается там, где ставится точка в последней строке текста и последний аккорд на записи. Оказалось — это только середина. Дальше начинается цирк с конями.       У меня уже не альбом — а ребёнок, которого родила, а теперь должна нарядить, сфоткать и отправить в школу с портфелем подороже. Всё вроде готово, но теперь включилась тяжёлая артиллерия под названием «продвижение».       Фотосессии сменяли друг друга, как рекламные блоки в телевизоре: то в белой студии, где всё вокруг сияло так ярко, что даже зубы казались желтее, то на фоне кирпичной стены — «чтобы подчеркнуть уличную атмосферу». Добро пожаловать в мир бесконечных «ещё раз встаньте так», «улыбнитесь чуть мягче» и «нам нужно три альтернативные версии вот этой обложки, потому что у лейбла аллергия на синий».       Я сдерживала смех, когда визажист сказала, что у меня «врождённая рок-н-ролльная скула». Хотелось спросить, продаются ли такие в аптеке рядом с витамином D.       Кэсси таскалась за мной везде, как тень с планшетом, куда она явно записывала не только даты и расписание, но и каждую мою попытку закатить глаза. Бри, пиарщица, сыпала словами вроде «экспозиция бренда» и «виральный охват», и я только кивала, делая вид, что понимаю, хотя в голове у меня всё это переводилось как «снова фотка в Instagram».       Даже репетиции изменились: уже не было ощущения, что мы здесь для музыки. Камеры в углу, свет, короткие постановочные «случайные моменты» для промо. В какой-то миг я поймала себя на мысли, что пою не ради сцены, а ради чьего-то маркетингового плана.       Это был новый быт. И если честно — он давил сильнее, чем ночные записи. Потому что от усталости можно выспаться. А от ощущения, что тебя разрезали на куски и разносят по столикам — нет.       В гримёрке всегда пахло одинаково: смесь лака для волос, кофе из бумажных стаканчиков и дезинфицирующих салфеток. На столе — бесконечные палетки теней и помады, из которых мне выбирали «тот самый образ». Вчера я была рок-дива, сегодня — уязвимая натура, завтра, наверное, сделают клоуном, если это сойдёт за тренд.       Кэсси то и дело подкладывала под нос новые бумаги. Подписывай тут, уточняй там, поставь галочку, что согласна. В какой-то момент я пошутила, что они собираются отдать меня в аренду вместе с площадкой. Она только моргнула, не поняв, шутка это или нет.       Иногда появлялся Клинк. Обычно как ревизор: на пять минут, но с тяжёлым взглядом. Он улыбался ровно так, чтобы я не могла понять, доволен он или уже пишет список претензий.       А вечерами, когда в студии оставались только я и пара музыкантов, всё равно находился кто-то с камерой. И я чувствовала, как на моём плече сидит медиа-чёрт, требуя контента. Я пела и думала, что, наверное, даже на собственных похоронах я окажусь под углом 45 градусов к свету.       В какой-то момент меня даже позвали на интервью. Не в классическом смысле слова — не серьёзные дядьки в пиджаках с блокнотами и диктофонами. Нет, это был такой формат «быстрого контента»: пара камер, кольцевой свет и бодрые блогеры, которым явно платили за то, чтобы они были вечно весёлыми. Из этого должны были нарезать клипы для тиктока, так что вопросы летели один за другим, как дротики.       В целом было даже забавно: «три слова, которыми ты описала бы свой альбом», «что выберешь — сцена или студия», «с кем из музыкантов ты мечтала бы выпить пива». Я отвечала на автомате, и это шло довольно легко. Но иногда прилетало что-то странное — вроде «как пахнет твоя музыка» или «если бы твой сингл был животным, то каким». Я хотела сказать «больной койот», но выбрала вариант поприличнее.       После этого они поаплодировали, мы сделали селфи на фоне баннера, и всё. Контента у всех теперь на месяц вперёд, а у меня осталось ощущение, будто я побывала на кастинге в какое-то реалити-шоу.       Телефон зазвонил, когда я уже думала спрятаться от мира хотя бы минут на десять и перекусить. Номер незнакомый, но голос сразу дал понять: не ошиблись. Такой бархатный, с отточенной интонацией — как у человека, который не просто привык работать с богатыми клиентами, а будто считает это своей миссией.       — Мисс Рейн? Добрый вечер. Вас беспокоит Heritage Collectors Point. Для вас поступила посылка, — голос был безупречно отточенным, как будто его тренировали долгие годы. — Мы всегда согласовываем время выдачи, чтобы вам было максимально удобно.       Он сделал паузу и добавил:       — У нас есть правило: подобные покупки мы не передаём курьерам, всё происходит только при личном присутствии клиента. Меньше звеньев в цепочке — меньше вероятность ошибки. К тому же, вы сможете осмотреть вещь на месте. Всё фиксируется под камерами, чтобы быть уверенными в сохранности.       Я кивнула, хотя он этого и не видел.       — Понимаю, звучит правильно, — сказала я. — Давайте тогда завтра в двенадцать.       — Прекрасный выбор, мисс Рейн. Мы будем ждать вас ровно к полудню, — голос будто улыбнулся, да так, что я на секунду представила этого человека в белых перчатках, делающего из моего винила нечто вроде королевской регалии.       — Благодарю. Хорошего вечера.       Я отключила звонок и какое-то время смотрела на календарь. И только потом заметила, что завтра у меня впервые за долгое время пустой день…       Можно будет наконец нормально поспать, встать без будильника… Почти маленький отпуск.       И смешно: если бы я обратила на это внимание раньше, может, весь сегодняшний день прошёл бы хоть чуточку окрылённее. Но мозг, как обычно, включается с задержкой.       «Так… съезжу за пластинкой, — подумала я. — Блин, она нереально дорогая, таскаться с ней будет как-то странно. Но попить кофе-то я смогу себе позволить».       Я ткнула пальцем в Google Maps, приблизила район вокруг пункта выдачи — и сразу же наткнулась на кофейню с кучей восторженных отзывов. Большая, модная, с фотографиями чашек, которые выглядели так, будто пена на них стоит дороже самого эспрессо.       — Отлично, — сказала я вслух. — Заберу винил, зайду туда на двадцать минут, передохну, потом вызову такси и домой.       План был идеальный. Впервые за долгое время у меня появилось ощущение, что завтрашний день будет принадлежать мне.

***

      Я проспала. Настоящее, честное проспала. Открыла глаза в половине двенадцатого и поняла, что за эти тридцать минут мне нужно собраться и доехать, поем позже.       Я всё-таки успела наскоро привести себя в порядок: тонкий слой ВВ-крема, тушь, немного блеска на губы — и уже не так заметно, что я проснулась меньше часа назад.             Волосы расчесала и оставила распущенными, джинсы, лонгслив и кожаная куртка — не показ мод, но выглядит вполне прилично.       Такси остановилось у здания, которое с трудом можно было назвать «пунктом выдачи». Передо мной возвышался фасад из светлого камня и зеркального стекла, настолько чистого, что казалось, будто его полировали перед самым моим приездом. В нём отражались небо, лестница тянулась ввысь как будто ко входу в галерею, а двери из матового стекла с массивными латунными ручками выглядели так, словно их брали в аренду у какого-нибудь музея современного искусства.       Один из сотрудников, безупречно одетый, высокий с идеальной выправкой — шагнул ко мне и открыл дверь прежде, чем я успела дотронуться до ручки.       — Добрый день, мисс Рейн, — сказал он с лёгким кивком, будто я не просто клиент, а кто-то, кому полагается подобное внимание по статусу.       Внутри ощущение «пункта выдачи» окончательно растворилось. Просторный холл был выдержан в светлых тонах: тёплый камень пола, приглушённое тёплое освещение, панели из тёмного дерева по стенам и расставленные вдоль мягкие кресла, на которых невозможно было сидеть абы как — они будто подталкивали к правильной осанке. На стенах — крупные абстрактные полотна. В воздухе витал едва уловимый аромат дорогого кофе и полированной древесины.       Я увидела мужчину в костюме у стойки, которая совсем не походила на «ресепшн» в привычном смысле. Она скорее напоминала кафедру судьи — высокая, массивная, с гладкой поверхностью, за которой сотрудники выглядели не просто как администраторы, а как хранители какого-то важного ритуала. Мужчина тихо что-то обсуждал с сотрудницей, а рядом стояла коробка с логотипом аукционного дома. Сквозь белую бумагу на наклейке просвечивала надпись — пара букв, очень похожих на название группы, ради которой я и устроила ту безумную гонку на аукционе.       — Мисс Рейн? — обратилась ко мне сотрудница за стойкой, заметив моё приближение. — Проходите, пожалуйста, присаживайтесь.       Я кивнула, извинившись за опоздание, и опустилась в кресло, чувствуя, что попала не в «зал ожидания», а в тщательно выстроенную декорацию доверия и престижа.       Сначала я пыталась делать вид, что занята рассматриванием интерьера, но взгляд всё равно возвращался к коробке около мужчины.       Она была плотно заклеена, с тиснёным логотипом аукционного дома и аккуратной белой наклейкой сбоку. Под определённым углом проступали буквы, я различила их не сразу, но когда они сложились в знакомое название THE POLICE, в животе что-то неприятно сжалось.       Мужчина тем временем что-то уточнял у сотрудницы за стойкой, я видела его руку — длинные пальцы, дорогие часы, лёгкий жест в сторону коробки, как бы подтверждающий: «да, это моё».       Секунда — и меня пронзила мысль: «А если перепутали?». Глупо, нелепо — я прекрасно понимаю, что подобные дома не допускают ошибок, что каждое имя вписано во всевозможные базы, что всё это снимается на камеры, и всё же… чувство тревоги не отпускало.       Я поймала себя на том, что сижу чуть подаваясь вперёд, будто готова в любой момент встать и сказать: «Подождите. Покажите». Но вовремя остановилась — не хватало ещё устроить сцену.       Вместо этого я откинулась в кресле, стараясь дышать ровно, и наблюдала краем глаза. Как будто пыталась убедить себя: «Всё под контролем. Ничего не произойдёт. Это не моя коробка». Но сердце всё равно билось так, будто я опоздала не на полчаса, а на целую жизнь.       Я почти уговорила себя выдохнуть, но в этот момент дверь распахнулась так резко, что тишина в холле вздрогнула, как вода от камня.       Вошли пятеро. Чёрные куртки с крупными жёлтыми буквами на спинах, одинаковые тяжёлые ботинки, перчатки. Не охрана здания, не частники — управление по борьбе с наркотиками.       Они двигались практически синхронно: двое — прямо на мужчину у кафедры, третий — к коробке, четвёртый и пятый — оцеплением по периметру. Никаких криков «всем лежать». Только короткие, отточенные команды, в которых даже глаголы звучали как результат, а не просьба.       — Мистер Грант, — без вопроса, чистое утверждение. — Руки за спину.       Со стороны это прозвучало почти вежливо, но в этой вежливости не оставалось места для отказа. Мужчина повёл плечом, будто собирался задать встречный вопрос и в ту же секунду один из агентов перехватил его локоть, второй прижал ладонь к лопатке и провернул корпус вперёд. Металл наручников щёлкнул дважды — ровно, как метроном. Ремешок часов у мужчины свистнул по воздуху и ударился о камень пола, этот звук впился мне под кожу.       Я сидела на кресле, и у меня было ощущение, что оно провалилось на несколько сантиметров вниз. Голова осталась на уровне прежней высоты, а тело — нет. Пульс полез куда-то в горло и выше, его стало слышно в ушах. Пальцы сами по себе вжались в подлокотники; кожа на ладонях вдруг стала шершавой — будто кто-то поменял её на другую, с другой температурой, с другими нервными окончаниями.       Третий агент тем временем поднял коробку, будто держал вещь, которую нельзя обидеть. Перенёс на узкий сервировочный столик у стены, а канцелярский нож в его руках стал хирургическим скальпелем. Бумага зашуршала, но не порвалась. Скотч отъехал, верхний слой слез, показав картон, потом — белый конверт. Логотип группы словно ударил меня. Я услышала собственный выдох. В нём было что-то вроде «нет», но без звуков, только воздух.       — Вы не имеете права! — голос мужчины взлетел. — Вы вообще знаете, кто я?! Чё вы творите, уроды?!       — У вас есть право хранить молчание, — ровно проговорил агент, стоящий у его головы.       Слова прошли мимо меня, но смысл врезался в кожу — эта формулировка узнаваема на любом языке.       — Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас. Вы имеете право на присутствие адвоката во время допроса. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Ваши права вам понятны?       — Да пошёл ты! — возразил мужчина и продолжил брыкаться.       Мужчина в форме лишь сильнее прижал его к полу и повторил:       — Ваши права вам понятны?       — Понятны, — кряхтя, еле произнёс мужчина.       Женщина за кафедрой будто перестала быть живой. Такой белой кожа бывает только один миг — между шоком и тем, как организм решает, будет ли падать в обморок. Она не упала. «Дворецкий» у входа выпрямился — не вытянулся по струнке, а встал так, чтобы быть точкой опоры, если его позовут. Он не вмешивался, не его уровень.       Четвёртый агент достал из кармана маленький жёсткий чехол, вытряхнул на столик мерную линейку и полоски для фотофиксации. Пятый уже снимал всё на планшет — без суеты, как будто у каждой вещи был давно выучен нужный ракурс. Эти люди не импровизировали, они явно всегда знали, что нужно делать.       Конверт раскрыли максимально аккуратно. Внутри лежала пластинка в антистатическом пакете, а между обложкой и вложенной прокладкой что-то ещё. Агент, который резал, засунул туда пальцы в перчатках, потянул из глубины прозрачный пакет. Затем второй. В каждом — белый порошок.       Один из пакетов положили на стол, извлекли маленький пластиковый флакон, капнули несколько капель реактива на край порошка. Капля расплылась и стала темнеть — оттенок менялся с молочного на огненно-оранжевый, потом на бурый. Агент кивнул. Этот кивок для протокола. Другой зафиксировал цвет на планшет, рядом поставил маркер с цифрой.       Я не слышала фоновую музыку — я слышала воздух. Как вентиляция в потолке, идеально скрытая, на секунду усилила шум, и этот шум стал похож на шёпот. Я почувствовала, что меня начинает подташнивать — не в желудке, а где-то в солнечном сплетении, как будто туда налили слишком много холодной воды. Колени стали вязкими, и я понимала, что если сейчас встать, то ноги меня не удержат.       Мужчина продолжал кричать, ругаться, дергаться: «адвоката», «мне подбросили», «вы за это ответите». Угол его рта дёргался, и я подумала, что, наверное, больше всего в мире он привык к словам «я сам», а сейчас они не имели никакого веса. Его фразы ломались, когда металл под локтями напоминал о себе. Агент держал его так, чтобы не было больно, ровно с тем профессионализмом, от которого становится страшнее.       Один из агентов — молодой, с глазами цвета мокрого асфальта — подошёл к женщине за кафедрой:       — Журналы входа-выхода за сегодняшнее утро и их копии. Записи камеры с открытия до текущего момента — на носитель. Доступ к комнатам хранения — под контроль.       Голос у него был глухой, без агрессии, но бесповоротный. Женщина кивнула.       Пятый агент, тот, что фотографировал, повернулся ко мне. Я почувствовала взгляд в тот самый момент, когда он посмотрел на моё лицо, будто кто-то положил ладони мне на шею. Я подняла глаза. Он кивнул и подошёл.       — Мисс, ваши имя и фамилия, пожалуйста. Документ при себе? Контактный номер. Вы присутствуете как свидетель.       Я кивнула. Горло было высохшим, практически до хруста, будто не пила воды несколько дней. Я вытащила кошелёк, нашла ID. Отдала. Он взглянул, продиктовал коллегe цифры, а тот вбивал их в планшет. Я назвала номер телефона — он снова передал. Вернул карточку — лёгкое касание пластика о мою ладонь показалось самым тяжелым на свете.       — Благодарю. Возможно, мы свяжемся с вами. А сейчас вам лучше оставаться в помещении. Это займёт немного времени.       Я кивнула снова. Слова внутри меня застревали в какой-то вате. Они доходили до языка, но не разворачивались в звук. Я пыталась вдохнуть глубже — получалось ровно на сантиметр, и каждый сантиметр был на вес золота. Зрение то расширялось, то сужалось — мир на мгновение становился тоннелем: столик, пакет, перчатки, чёрно-жёлтая полоска маркеры, торец конверта.       — Вынуждены ограничить доступ на пятнадцать минут, — обратился другой к женщине за кафедрой. — Двери на магнит. Никого не впускать, не выпускать, кроме нас. Это временно.       Она кивнула и обернулась к «дворецкому». Тот нажал на сенсорную панель у входа, где всегда горел зелёный индикатор. Свет сменился на янтарный.       Слева — движение. Вернулись девушки из подсобного помещения, одна — с чёрной пластиковой коробкой-носителем, другая — с кипой бумаг: журналы, распечатки. Её руки дрожали — едва заметно, как лист у открытого окна. Агент забрал носитель, проверил индикатор записи, не глядя протянул напарнику. Тот положил коробку в жёсткий чехол, защёлкнул.       Затем ещё один пакет с порошком — из глубины конверта, за вкладкой. Его тоже положили на стол, сфотографировали с линейкой, капнули реактив — капля потемнела иначе, в зеленовато-синий оттенок.       «Разные вещества», — подумала и с ужасом поймала себя на этом спокойном «разные», будто речь шла о видах ткани. Почему-то захотелось смеяться — и я тут же испугалась этого желания. Смех был бы здесь хуже крика.       Мужчина попытался развернуться, но запястья держали крепко. Он вновь попытался начать угрожать, пытался называть имена, но его резко осадили:       — Достаточно, — сказал один из агентов. Без злости. Как выключают трек, который всем уже изрядно надоел.       Он наклонился к мужчине, поднял с пола упавший ремешок часов, убрал в прозрачный пакет с зиплоком, подписал: «личная собственность». А я с идиотским вниманием следила за тем, как маркер оставляет буквы на пластике, — как будто в этом было что-то магическое или просто важное.       Я попробовала сесть глубже в кресло — и не нашла места. Спина стала слишком прямой. Я слышала собственный пульс и считала его — не вслух, а где-то на пальцах, сложенных на сумке. Сначала сбился счёт, потом восстановился сам собой. Я подумала: ещё три вдоха, ещё три выдоха, и всё закончится, — не как обещание, а как способ довести себя до следующей минутной отсечки.       — Мисс, — снова голос рядом. Тот же молодой агент, только теперь его взгляд был чуть мягче, — скорее, профессиональная забота, чем человеческая. — Всё в порядке?       «Нет», — ответила я мысленно. Произнесла: — Да.       Пакеты с порошком упаковали в жёсткие прозрачные контейнеры с пломбами. Конверт от пластинки сложили в отдельный файл, сам винил — обратно, в антистатик, но уже как улику. На столике, где обычно лежат каталоги, появились бирки — белые прямоугольники с чёрными цифрами. Их фотографировали, как фотографируют места преступлений в сериалах: сверху, под углом, с линейкой, без линейки.       — Встаём, — коротко сказал старший мужчине в наручниках. Тот попытался упереться, но быстро понял, что это жест бессмысленный. Его подняли на ноги так, чтобы он не стукнулся ни о стол, ни о край стола. Я отметила эту нелепую заботу на фоне всего происходящего.       Его повели к двери. Он продолжал говорить, но слова утратили форму — превратились в гул раздражённого, испуганного зверя, который не знает, куда броситься.       Когда дверь закрылась за ними, в холле было слышно, как работает лампа дневного света. Женщина за кафедрой медленно выдохнула. Дыхание у неё было, как у человека, который провёл на глубине минуту.       Ко мне подошла вторая девушка-администратор:       — Мисс Рейн, — она сдержанно кивнула. — Прошу прощения за… — она подбирал слово, — форс-мажор. Сейчас проводим финальную проверку помещения, и мы вернёмся к выдаче вашей покупки. Это займёт немного времени. Если хотите, могу предложить воду или кофе.       Я кивнула. Сказала «да, пожалуйста» так тихо, что сама едва услышала голос.       Интересно, что они собрались мне отдавать? А вдруг они сейчас поймут, что это была пластинка из моего заказа и всё по новой, только уже я в главной роли? Какая чертовщина… Я не понимаю…       Она вернулась с прозрачным стаканом и маленькой бутылкой. Вода пахла ничем, и от этого казалось, что это лучший запах в мире. Я сделала глоток и провалилась в него целиком. Жидкость прошла горло как гладкий камень, и с каждым сантиметром вниз тело становилось чуть более моим. Я почувствовала, что могу дышать глубже. Ещё глоток — и пальцы, наконец, отцепились от подлокотника сами, без приказа.       Я прислушалась к своему телу. Сердце билось всё ещё быстро, но уже не в горле, а там, где ему положено. Кожа на шее перестала быть слишком чувствительной к воздуху. В груди потихоньку растворялся ледяной комок.       В дверь заглянул сотрудник охраны здания. Он был бледнее, чем обычно, но держался; кивнул женщине за кафедрой. Она кивнула в ответ. В этом обмене было простое человеческое: «обошлось».       Через несколько минут один из оставшихся агентов, забирая последние подписанные бумаги и протоколы, разрешил вернуться к прежнему режиму работы, попрощался и удалился.       Будто ничего и не было.       Я почти машинально расписалась на бумагах — буквы выходили кривыми, как будто их писал кто-то другой. В голове шумело, в пальцах не хватало силы удерживать ручку.       — Всё верно, — с дежурной улыбкой сказала администратор и поставила рядом коробку. — Можете проверить.       Я знала, что должна. При всех камерах, при этом взгляде сотрудницы — спокойном, уверенном — отказаться выглядело бы ещё страннее. Я вскрыла плёнку, отогнула картон. Там она была. Моя пластинка. Почему тогда у него такая же? Не верю в такие совпадения.       Моя чертова, золотая пластинка. Но сверху — тонкий белый конверт. Я не сразу решилась взять его в руки. Пальцы затряслись, боясь обнаружить что-то лишнее.       Наконец я сжала бумагу и оторвала край конверта. Открытка. На ней — всего две строчки:       «Передавай Эвелин привет. И помни: за необдуманные действия бывают необратимые последствия».       Я почувствовала, как горло сжало, будто внутри кто-то перекрыл кран с воздухом. Удар сердца — раз. Второй. Третий. Словно кто-то барабанил изнутри, требуя выхода.       Мама.       Это было не просто сообщение. Это был удар в самое уязвимое место.       Я быстро сунула открытку обратно, захлопнула коробку и прижала её к груди так, что ребра заныли. Автопилот включился: расписалась ещё где нужно, кивнула, пробормотала «спасибо». И вышла.       Дверь закрылась за спиной мягким хлопком.       Улица встретила меня слишком ярким светом. Воздух будто стал плотным, как гель, в котором приходится проталкиваться. Я встала на тротуаре и поняла: не знаю, что делать.       Руки дрожали. Коробка казалась неподъёмной, хотя вес у неё был прежний. Она тянула вниз, как будто в ней лежал бетонный блок. Сердце билось так сильно, что я слышала его в висках, в зубах, даже в коленях.       Это был спектакль?       Подстава?       Если бы я пришла вовремя — они бы схватили меня?       А если нет, то зачем всё это? Ради чего этот цирк?       Внутри нарастала паника. Я обернулась — люди на улице, прохожие, машины. Обычный день. Но мне казалось, что все они смотрят. Что за каждым окном, за каждой камерой кто-то следит. Что я — цель.       Пальцы онемели. Ноги будто стали ватными. Я сделала шаг. Второй. Каждое движение давалось с усилием. Как будто я двигалась в замедленной съёмке, а мир вокруг жил в обычной скорости.       Я увидела вывеску той самой кофейни через дорогу.       Почти бегом пересекла улицу, мне посигналила машина, резко притормозившая в паре метров от меня. Чёрт. Под ногами скрипнул гравий, ударились каблуки, и на секунду я ощутила, что теряю равновесие. Прижала пластинку ещё сильнее, будто она могла выпасть и разбиться, а вместе с ней и я.       Внутри кофейни было шумно. Слишком шумно. Бариста выкрикивал имена заказов, кофемашина шипела, люди смеялись. Всё это било по голове, словно железные ложки по кастрюлям. Но одновременно давало иллюзию безопасности.       Я заняла маленький столик у окна, поставила коробку себе в ноги. Достала телефон. Пальцы всё ещё дрожали так, что едва попадали по экрану.       Звонить. Нужно звонить.       Я понимала: это похоже на панику, настоящую, которую ничем не заглушишь.       Но кому звонить?       Ник? Но он даже не знает, что я участвовала в этом долбаном аукционе. Что ему сказать? «Привет, Ник, короче, я хотела замолвить за тебя словечко, поэтому пришлось купить пластинку почти за пятьдесят тысяч, и тут ФБР шмонает зал, а потом мне вручают открытку с приветиком маме»? Он решит, что я поехала кукухой.       Родителям? Нет. Пока нет. Я представила лицо мамы, если она услышит хоть половину из того, что со мной только что произошло. Её голос, полный тревоги. Это будет как нож. Я не могла этого допустить.       Клинк? Господи, да Клинк может быть в самом эпицентре всей этой истории. Он слишком спокойно относится ко всему. В любой момент у него готово объяснение, договорённость, «всё под контролем». Может, он и есть тот, кто держит пульт с кнопкой.       Я снова посмотрела на коробку. В голове вспыхнуло: Роуз.       Он был рядом во время аукциона. Не просто рядом — он тогда сел со мной в коворкинге, нависал над клавиатурой, подсказывал, когда нажать, когда сбавить темп, а когда рискнуть. Значит, он единственный, кто поймёт, о чём речь.       Я сглотнула, пальцы так сильно дрожали, что несколько раз промахнулась по экрану. Всё равно нажала на его имя. Гудки потянулись, как секундомер моей паники.       — Алло? — его голос был с хрипотцой, будто я выдернула его из сигареты или сна.       — Эксл?.. — у меня горло сжало так, что звук вылетел сиплым шёпотом. — Эксл, пожалуйста… скажи, что ты можешь говорить…       — Рейн? — он будто прищурился голосом, будто уже напрягся. — Что опять случилось?       — Они… они только что… — я не могла собрать фразу, воздух застревал в груди, и мне хотелось просто кричать. — В пункте выдачи… пластинка… какой-то мужчина… его схватили, чёрт, их было несколько человек, ФБР или кто они там… они нашли наркотики, понимаешь?! В пластинке! — последние слова я кричала шёпотом, оборачиваясь в зал кофейни, боялась, что кто-то подслушает.       На том конце повисла короткая тишина.       — Рейн, дыши, — сказал он наконец, резче, чем хотелось бы.       — Да пошёл ты со своим «дыши»! — сорвалось у меня. — Я тут держу в руках пластинку за сорок восемь тысяч долларов, в которой лежала, мать её, открытка! — я судорожно вытащила её из сумки, пальцы сжимали конверт так, что он готов был порваться. — Знаешь, что там написано? «Передавай Эвелин привет». Это имя моей матери! Моей матери, Эксл!       Он молчал дольше, чем я могла выдержать. Внутри всё обрушилось: сердце колотилось, как будто я стою на краю крыши и сама себя толкаю вниз.       — Где ты? — наконец прозвучало спокойно, но слишком твёрдо.       — В кофейне, через дорогу от этого проклятого офиса, — я задыхалась, слова сбивались. — Я не знаю, что делать, я боюсь выйти отсюда, я боюсь, что за мной следят, я боюсь вообще дышать, понимаешь?!       — Слушай меня внимательно, — перебил он. — Сядь так, чтобы тебя было видно людям вокруг. Не вздумай выбегать в переулки или садиться в чужие машины. Поняла?       — Я не… я… — мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не разреветься прямо в трубку. — Почему это всё со мной, Эксл?       — Потому что ты вписалась в дерьмо, которое не умеет играть по правилам, — отрезал он и шумно выдохнул. — Но сейчас не время для истерик, ясно? Дай мне пятнадцать минут. Я найду тебя. — Пятнадцать минут… — я зажмурилась, потому что казалось, что за это время мир успеет закончиться. — Эксл, если со мной что-то случится…       — Ничего с тобой не случится, — перебил он снова, и теперь в голосе не было злости, только жёсткая уверенность. — Не накручивая себя.       Связь оборвалась, а я осталась с телефоном, который дрожал в руке так, будто это он, а не я, на грани истерики.

***

      Я сидела, уткнувшись взглядом в недопитый кофе, и не могла заставить себя отпить хоть немного. Всё внутри било током, будто я проглотила пчелиный рой. Пальцы дрожали на чашке, ногти скребли по керамике. Когда дверь скрипнула и зазвенел колокольчик, я даже не подняла голову — просто знала, что это он.       Роуз прошёл к столику быстрым, резким шагом. Никаких «как ты» и «всё нормально?». Только короткий взгляд — на меня, на коробку рядом, затем движение руки. Купюра упала на стол рядом с чашкой.       — Вставай, — бросил коротко.       Я послушалась автоматически, как на поводке. Он подхватил коробку, сжал моё запястье так, будто проверял, не исчезну ли я, и повёл к выходу. Воздух снаружи ударил прохладой, но легче не стало.       У машины он открыл дверь и, почти физически усадив меня, закинул пластинку под сиденье. Сел рядом.       — Теперь слушай. Паника — твой враг. Всё, что они хотят, — чтобы ты сорвалась.       Я уставилась на него, и в груди что-то взорвалось.       — Так, стоп! — слова вырвались сами, с визгом, со злым скрежетом. — Я не могу просто сидеть, будто ничего не произошло!       Дёрнула ручку, вылетела из машины.       — Блять, Алекс! — услышала его за спиной.       Асфальт качался под ногами, я шла куда-то без цели — только бы не оставаться в этом душном салоне, где он излучает спокойствие, а меня разрывает изнутри. Повернула за угол, в переулок, пахнущий мокрой штукатуркой, табаком и жирной пиццей из соседнего кафе. Сердце било так, что я слышала только его.       — Алекс! — он догнал. Его шаги звучали жёстко, зло. Он схватил за плечо, развернул.       — Ты что нахер творишь?!       Я вырвалась. Воздуха не хватало, лёгкие резало.       — Я задыхаюсь! — выкрикнула, почти сорвав горло. — Не могу просто сидеть рядом с тобой и слушать, как ты своим спокойным голосом выдаёшь инструкции, будто я робот.       Он шагнул ближе, глаза в упор.       — А ты хочешь, чтобы я тоже начал орать? Думаешь, это поможет?! — его голос был резкий, как хлыст, но не сорвался в крик.       — Я хочу, чтобы хоть кто-то понял, что мне страшно! — слёзы уже катились сами, злые, горячие. — Наркотики, моя семья, предупреждения…       Слёзы продолжали идти, не спрашивая разрешения. Он смотрел на меня, челюсть стиснута так, что скулы дрожали. Вены вздулись на шее. Но в глазах мелькнуло что-то другое — тёплое, но сразу спрятанное.       — Я понимаю, — тихо, но твёрдо. Слова ударили сильнее, чем крик. — Но я не имею права это показывать. Кто-то из нас должен держаться в норме.       — А я что, не могу сорваться? — взвыла я, упершись ладонями в холодную стену. Бетон был шероховатый, ледяной, пальцы заныли. — А ты… весь такой рациональный, правильный, каменный? Зато в норме, да?!       Я развернулась и ударила кулаком по стене, больно, до костяшек. Боль вспыхнула и смешалась с истерикой. Он шагнул ближе, попытался взять меня за руку, но я выдернула.       — Отпусти! — сорвалось. — Ты не понимаешь! Ты там не был!       — Я как раз всё понимаю, — сжал он зубы. — Если ты сейчас дашь слабину — они тебя сожрут.       — А если я уже вся на куски?! — крикнула я. — Кушать подано!       Я шагнула к нему — не просто шагнула, а будто вся тяжесть накопленной злости толкнула меня вперёд. Меня трясло изнутри от его ледяного спокойствия, от этой выверенной рациональности, которой он будто плевал мне в лицо, пока я захлёбывалась паникой. Хотелось сорвать с него эту маску контроля, заставить хоть на миг почувствовать то, что выворачивало меня изнутри. Я почти видела, как моя рука врезается в его щёку — чтобы хрустнуло это долбаное равнодушие, чтобы ему тоже стало хоть каплю больно, как мне сейчас.       Плечо вздрогнуло, пальцы уже сжались в кулак, я занесла руку… и именно в этот момент он перехватил меня. Его пальцы сомкнулись на моём запястье — крепко, резко, но без боли. Этот хват сбил весь замах, сбил саму мысль о том, что я собиралась сделать.       Внутри что-то взорвалось от бессилия: я не могла двинуться дальше, и от этого бесилась ещё сильнее.       И прежде чем я успела выкрикнуть всё, что рвалось наружу, он резко накрыл мои губы своими. Это было не про нежность — это было про выживание. Его поцелуй рухнул на меня, как тяжёлый дождь, смывающий вспышки агрессии.       Я ахнула, воздух застрял в горле. Сердце сбилось с ритма и заколотилось в беспорядке. Он держал моё лицо своей ладонью, большим пальцем прижимая скулу, будто боялся, что я рассыплюсь прямо здесь. И в этом странном, грубом движении было что-то спасительное: меня наконец перестало трясти, потому что трясло уже нас обоих.       Его губы двигались настойчиво, ритмично — то сильнее, то мягче, словно он сам нащупывал способ уговорить мою истерику замолчать. Он прервался на миг, вдохнул — и я почувствовала этот короткий промежуток, когда его дыхание обожгло моё лицо. И тут же снова вернулся, настиг, забрал то, что я даже не думала отдавать.       Я вцепилась в его футболку — не потому что не могла оттолкнуть, а потому что мир в этот момент утратил все точки опоры. Ткань под пальцами стала единственным реальным предметом, и я держалась за него, как утопающая держится за край лодки.       Я не хотела отвечать. Но мой рот сам отозвался: сначала неловко, неуверенно, потом глубже, горячее, сильнее. Он скользнул языком по моим губам — требовательно, не оставляя выбора, и я приоткрылась, как будто это было предрешено. Его язык нашёл мой, и движение превратилось в отдельный ритм: раз — нажим, два — уступка, три — пауза, четыре — новый рывок. Это было дыхание, это был пульс.       Я слышала его сиплый вдох, когда он углублял поцелуй, и чувствовала, как его пальцы на моей талии то впиваются, то отпускают, позволяя мне сделать хоть глоток воздуха. Между нами было слишком тесно, жарко, теснота перехватывала горло, но вместе с этим — приносила странное, иррациональное облегчение.       Я таяла в этом. Растворялась в его настойчивости, в том, как он словно выцарапывал меня из собственной паники. И понимала: если бы у меня был выбор, я бы ни за что не позволила себе этого. Но сейчас выбор забрал он. И я позволила — больше, чем когда-либо прежде.       И, может быть, в другом времени, в других обстоятельствах я позволила бы ещё больше — осознанно, по собственной воле, трезво и с пониманием того, что происходит. Но не здесь, не сейчас. В этот момент это было не про романтику и не про влечение. Это было что-то спасительное, как внезапный воздух для лёгких, когда уже тонешь и готова опуститься на дно. Его губы стали для меня не обещанием, а глотком воздуха, за который я цеплялась, лишь бы не утонуть в собственной пропасти.       И я резко отстранилась. Сама. Потому что ещё мгновение — и я бы перестала существовать отдельно от него.       Я дышала часто, рвано, губы горели, тело дрожало. Я посмотрела на него, и в горле сорвалось:       — Ненавижу тебя.       Он выдохнул сквозь короткую усмешку, облизнул слегка набухшие губы и сказал спокойно, почти с облегчением:       — Лучше так.       Силы ушли так внезапно, что я буквально сползла по стене вниз, сжавшись, прижимая ладонь к лицу. Он присел рядом, облокотился спиной на ту же стену, согнул ноги в коленях и, как ни в чём не бывало, достал из кармана пачку сигарет. Щёлкнул зажигалкой, вдохнул. Я посмотрела на него и, не знаю почему, но раздражение снова начало расти внутри меня. Резко выхватила сигарету у него из пальцев, затянулась.       — Сто лет не курила, — пробормотала я, скривившись. Дым резанул лёгкие, но в этом было что-то живое, возвращающее.       Он чуть усмехнулся и спокойно достал ещё одну, прикурил для себя.       Мы посидели так пару минут, в тишине, только дым заполнял пространство между нами. Я чувствовала, как постепенно дыхание выравнивается, но внутри всё ещё колотило, как после падения с высоты.       — Знаешь, — сказал он наконец, выпуская дым в сторону, — иногда молчание лечит лучше слов.       — А иногда убивает, — отрезала я, щурясь сквозь дым.       — Тебя пока не убило, — спокойно ответил он.       Я фыркнула и снова затянулась, кашлянув в полголоса. На миг показалось, что мне снова двадцать и сигареты могут решать какие-то проблемы.       Мы докурили до фильтров. Он стряхнул пепел, поднялся и посмотрел на меня сверху вниз. Протянул руку и сказал:       — Я отвезу тебя домой. Тебе нужен ледяной душ и тишина.       Я покачала головой, глядя в асфальт:       — Не хочу.       — Алекс…       — Я сказала, не хочу, — перебила я. — Я не могу сейчас сидеть в четырёх стенах.       Он не сразу ответил. Достал ещё одну сигарету, прикурил, вдохнул никотин, глянул на меня исподлобья и вдруг усмехнулся:       — Тогда я отвезу тебя ко мне. Там стен гораздо больше, выберешь себе любую.       Я моргнула, как будто он только что ляпнул что-то совершенно дикое:       — Ты серьёзно? — вырвалось у меня. — Думаешь, я вот в таком состоянии поеду к тебе домой?       Он ухмыльнулся уголком рта, облокотился на крышу, стоящей рядом, машины и посмотрел так, что у меня внутри снова всё взорвалось.       — А разве нет? — Он выдержал небольшую театральную паузу под мой остолбеневший взгляд и продолжил. — Ты что, реально решила, что я тебя туда трахаться зову? Успокойся. Я не настолько конченный, чтобы думать об этом, когда ты на грани истерики. Не свидание это, не романтика, не ночь с розами и шампанским. Это я, мать твою, пытаюсь тебя в порядок привести. Чтобы ты хотя бы снова научилась дышать, а не шаталась, как после обстрела.       Я уставилась на него, сжимая кулаки. Бесило всё: его тон, эта ухмылка, спокойствие, будто он один тут владеет здравым смыслом. Но, чёрт побери, вместе с этим бесило ещё и то, что часть меня вздохнула с облегчением. Хоть кто-то рядом не срывается. Хоть кто-то способен держать меня в руках, когда я сама себя держать не могу.       — Ты мудак, — выдохнула я, чувствуя, как голос дрогнул.       — Зато честный, — спокойно ответил он. — Поехали уже, пока ты не свалилась прямо здесь. Выбор невелик: либо сидишь и дохнешь в своей панике в одиночестве, либо поехали со мной.       — Ага, конечно. Как будто у тебя там санаторий для неврастеников.       — У меня там хотя бы не кофейня с убогим латте, — хмыкнул он. — Так что, давай, не выпендривайся. Пойдем в машину, отвезу.       Я уставилась на него. Он говорил так, будто это не предложение, а уже решённый факт.       — Я к тебе не поеду, — пробормотала я, но голос прозвучал неуверенно.       — Поедешь, — сказал он без всякой интонации, только глядя прямо, так, что в животе неприятно ёкнуло. — Ты сейчас сама себе враг, Рейн. А я хотя бы понимаю, как тебя собрать обратно.       Он стряхнул окурок и снова протянул мне ладонь.       — Ну?       Я медлила, уставившись на его пальцы. Казалось, что если возьму за руку — то это уже будет капитуляцией.       — У тебя всегда всё через силу, да? — выдохнула я, пытаясь скрыть дрожь.       — Ты по-другому не слышишь, — ответил он, и уголок его рта чуть дёрнулся.       Я протянула ему руку — не в знак доверия, а чтобы просто подняться с холодного тротуара. Он без лишних слов подхватил и рывком поставил меня на ноги. Я сжала его ладонь чуть крепче, чем собиралась, но сразу же выпрямилась, глядя прямо.       — Только к тебе я не поеду, — сказала я жёстко. — Отвези меня домой.       Он кивнул, выдохнул дым и бросил окурок в урну. Спокойный, как всегда, чертовски спокойный. Взял меня за руку — не грубо, но так, что возражать было бессмысленно.       — Пошли.       В машине я всё никак не могла устроиться: то переплетала пальцы и сжимала их до боли, то перекатывала стопы по коврику, словно пыталась согнать напряжение вниз. Руки сами находили колени и снова покидали их, и в этом мелком круге движений я застряла, не находя покоя.       — Дыши глубже, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от дороги. — Ещё немного, и будем у твоего дома.       — Я стараюсь, — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит. — Но всё внутри всё равно бьётся, как птица о стекло.       Он бросил короткий взгляд в мою сторону — не строгий, скорее внимательный.       — Тогда попробуй слушать меня, — сказал он спокойнее, чем прежде. — Сейчас это лучшее, что ты можешь для себя сделать.       Я выдохнула, прикрыла глаза и сжала ладони на коленях, позволяя словам лечь поверх хаоса, будто тонкая ткань поверх огня. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох…       У моего подъезда было тихо. Он выключил двигатель.       — Сейчас ты поднимаешься, принимаешь ледяной душ и ложишься отдыхать. Это приказ.       — Ты мне не командир, — прошипела я.       — Отлично. Но если ты завтра свалишься с нервным срывом — не жди, что я буду тебе аплодировать.       Я посмотрела на него — и впервые за весь вечер, сквозь этот ужас, паническую дрожь и сжатое горло, мне захотелось усмехнуться. Сука. Всё равно сука. Но именно эта его спокойная наглость держала меня на земле.       Я вышла из машины резко, хлопнув дверью так, что даже стекло вздрогнуло. Хотелось, чтобы он понял — хватит, не лезь. Ах, да. Я открыла дверь снова: «Спасибо большое», — сказала я сквозь зубы, даже не взглянув, и, не дожидаясь ответа. Затем снова хлопок дверью, рванула к подъезду. Внутри меня всё горело.       Поднялась по лестнице, ключи чуть не выронила — пальцы дрожали так, будто я только что держалась за ток. Замок поддался, дверь отворилась с неприятным скрипом. Я вошла, и сразу скинула ботинки. Один швырнула так, что он улетел в комнату, другой остался валяться в коридоре. Куртка слетела с плеч и плюхнулась прямо на пол.       Я хотела разорвать пространство: руками, ногами, криком, дыханием. Внутри рвалось столько всего сразу, что я сама не могла понять — плакать мне, орать, бить кулаками по стенам или закопаться под пол.       Да какого, блядь, хрена он вообще себе позволяет? Его чёртова холодная голова, эти правильные, чёткие слова — всё, чем он меня только сильнее загонял. Я едва не ударила его там, в переулке. Надо было ударить. Надо было. Но нет — он решил меня заткнуть. Где-то на краю сознания я понимала: выгляжу как больная истеричка. Любая мелочь доводит до взрыва, меня бесит даже то, что в нормальном состоянии я бы спокойно пережила. Всё слишком остро, слишком громко, слишком близко. Меня разрывало изнутри — смесь злости и страха, которые не имели формы, но хватали за горло. Но понимание не помогало. Оно только злило сильнее. И вот именно в этот момент он решил меня заткнуть. Поцеловать. Господи, что это вообще было? Что это значит? Кто он такой, чёрт возьми, чтобы так делать? Я металась мыслями, сердце колотилось так, будто я только что пробежала марафон, и в то же время внутри будто пустота, пустая комната, в которой гулко отдавался каждый шаг.       И тут — звук, с которым открывается входная дверь, за моей спиной.       Я замерла. Медленно, как в кошмаре, обернулась.       В дверях стоял он. В руках — коробка с пластинкой. Его лицо — спокойное, почти ленивое. Как будто вся моя жизнь, перевёрнутая к чёрту, для него — просто эпизод, фильма, который он уже видел.       — Во-первых, — сказал он, шагнув внутрь, — какого хера ты не закрываешься на замок?       Я моргнула. Рот сам собой открылся, слова не находились.       — А во-вторых… — он поднял коробку, слегка потряс ею. — Тебе это, кажется, не надо?       Меня снова затрясло. Паника, злость, облегчение, снова паника — всё по кругу.       — Откуда ты вообще знаешь какая квартира? — выдавила я. Голос дрогнул, то ли от страха, то ли от ярости.       Он пожал плечами, будто это был самый тупой вопрос на свете.       — Какая разница, если это спасает твою задницу, — спокойно сказал он.       Сердце ухало, мысли летали, как осиный рой: «Что. За. Ëбаный. День.».       Я смотрела на него и понимала: всё, у меня не осталось сил ни орать, ни плакать. Хотелось одновременно выгнать его, обнять, ударить и спросить, какого чёрта он всё время оказывается там, где рушусь я.