November Rain

      Мама не отвела взгляда. Я услышала собственное «Чёрт» и поняла: дальше уже нельзя делать вид, что это просто кусок чёрного пластика в картонном рукаве. Она стояла посреди комнаты, как будто время вокруг неё остановилось. Пальцы тихо скользили по этикетке, ощупывая знакомую шероховатость, я вдруг заметила: на конверте возле центра едва видная, асимметричная царапина, как тонкий шрам. Она провела по нему ногтем и будто вздрогнула от холодка памяти.       — Тогда мне только исполнилось девятнадцать, — сказала она наконец. Голос вышел немного сиплым и очень спокойным, тем самым голосом, в котором больше воздуха, чем эмоций. — Университетская осень. У нас окна в аудиториях запотевали по утрам, и всё время пахло мокрым линолеумом и дешёвым кофе. Я тогда носила смешную куртку цвета горчицы, и мне казалось, что она делает меня смелее. Алан учился на два курса старше, и у него было то внимание к мелочам, которое обезоруживает. Он не лез в разговор, он просто оказывался рядом ровно в тот момент, когда ты думала о том же. «Случайная» встреча у ларька, «случайный» дождь под одним зонтом.       Она посмотрела на меня и улыбнулась так, как улыбаются, когда вспоминают себя глупее и светлее.       — Он тогда уже умел быть не таким как все. Это было… элегантное давление. Понимаешь? Письмо от профессора с рекомендацией, которая вдруг появляется именно тогда, когда я решаю подаваться на стажировку. Билеты на концерт, о котором я только вчера проговорилась на семинаре. И всегда эта его спокойная иллюзия выбора: «Если тебе неудобно — откажись». И было неудобно. Но я не отказывалась. Тогда ещё нет.       Она подняла пластинку чуть выше, к свету, рассматривая каждый миллиметр этого конверта.       — Стинга я всегда любила, — сказала мама и тихо усмехнулась. — Я часто ходила по коридорам и напевала под нос любимые песни. Он, конечно, услышал. И в день рождения принёс вот эту — первую, самую первую, ту самую редкую, с автографом. Сказал, что друзья из Лондона помогли. А я не допытывалась, просто поверила. Я была в восторге настолько, что даже моя рациональность ушла на десятый план. Просто приняла. Тогда казалось: что плохого, если кто-то точно знает, что ты любишь?       Она прикрыла глаза и тяжело вздохнула:       — Потом маленькие странности стали вырисовываться в узор. У него тогда вообще не было никакого отношения ни к искусству, ни к университетской жизни, в которой мы все варились. Он не задерживался в аудиториях, не посещал секции, не ходил на студенческие концерты, его никогда не было на тех вечеринках, где мы могли просто сидеть на полу с гитарой и дешёвым вином. У него словно была своя отдельная территория, и она никак не пересекалась с нашей. Его интересовали только связи и сделки, которые происходили за закрытыми дверями, разговоры с людьми постарше, в дорогих пальто и с пустыми лицами. О таких делах никто никогда не говорил вслух, но все чувствовали, что там, где он появлялся, воздух становился другим, слишком плотным, слишком серьёзным для наших лет.       Она поставила пластинку на полку, немного прикусила губу и зависла на пару мгновений. Кажется, я впервые увидела на её лице ту усталую складку между бровями, которую обычно скрывает её ровная речь.       — А когда мы уже расстались, Алан превратился в тень. Он не преследовал. Он просто… был. На остановке. На концерте факультетского оркестра. В очереди в буфете, где он никогда раньше не стоял. И каждый раз он непременно попадал в зону моего видения. Настолько, чтобы я заметила. Настолько, чтобы никто другой не подумал, что это специально. Он специально показывал, что будет всегда где-то рядом. И тогда я решила, что просто буду игнорировать его. Доучилась, диплом, работа. Встретила твоего отца — ты знаешь, как это было. Джон просто был светлым и прекрасным человеком; с ним можно было говорить о счетах и смеяться над идиотскими шутками. И дурачиться, и обсуждать будущее. Мы поженились, сняли крошечную квартиру над пиццерией, копили на дом. Через пару лет родилась ты.       Она чуть задумалась и улыбнулась маленькой, совсем домашней улыбкой. Той, в которой слышен запах детского крема и сухих пелёнок.       — Дом мы всё-таки купили. Смешной, с круглыми ручками на дверях и яблоней, которая давала пять яблок в год. А потом твоего отца сократили на работе. Зарплата исчезла. Мне в школе платили смешно, подработки закрывали только еду и коммуналку. Мы начали продавать вещи, без которых сможем обойтись: кофеварку, парадный сервиз, какую-то безвкусную, но дорогую цепочку, что Алан дарил в те «красивые» времена… Я даже забыла, что она лежала в коробке. Ничего этого не хватало. И тогда я достала её, — она снова взяла пластинку в руки, — последнюю вещь, за которую было не стыдно просить много. Я предполагала, сколько она стоит.       Голос у неё стал ровнее, как у человека, который долго шёл по узкой тропе и всё-таки вышел на дорогу.       — Мы закрыли пару последних платежей по дому. И выкарабкались. Ты росла, очень быстро, как трава после ливня, я помню, ты была невероятно улыбчивой девочкой, и этот дом, казалось, держался на твоём смехе. А Алан… Алан всё время «случайно» был поблизости. На нашу свадьбу он прислал букет, неприлично огромный. Во время моей беременности звонил и предлагал оплатить роды в частной клинике. После твоего рождения — купить нам дом побольше. Всё это под соусом, будто его любовь — это то, что не зависит ни от выбора, ни от брака. Я тогда ещё не знала слово «границы», но очень хорошо чувствовала, что это не нормально. Его присутствие делало воздух липким. Он вроде был вежлив и мил, но с годами стало понятно, что это было просто психологическое насилие. И я боялась. Боялась за мою семью.       Она села, положив пластинку на колени, и посмотрела прямо мне в глаза:       — В последний раз, когда он пришёл, твой отец был в ночной смене. Он сам себя пригласил на чай. Сидя на нашей кухне сказал, что не может смотреть, как я «мучаюсь», что у него есть возможности, а мои принципы… Они портят мне жизнь. Он говорил спокойно, приятно. В этом была страшная ловушка: если не слушать, можно было подумать, что он заботится. Я помню, что у меня дрожали кисти, и я поставила чашку так сильно, что она звякнула. Я сказала ему впервые жёстко и громко: «Это ненормально. Я тебя боюсь. Отстань от нашей семьи». Я сказала это взрослым голосом, которого раньше не знала. Он долго молчал, потом кивнул и ушёл, как всегда, в своей сдержанной манере.       Мама опустила голову, делая небольшую паузу. Слова давались ей с трудом, но она продолжала:       — Тогда же он узнал, что пластинки больше нет. Без понятия, как, но он всегда знает больше остальных. И это невероятно задело его. Видимо, для него этот подарок был не вещью, а каким-то якорем, что ли… На следующий день пришло короткое сообщение. Всего три слова: «Мы ещё встретимся». С тех пор, почти двадцать лет он не давал о себе знать. Полная тишина. Никаких букетов, никаких случайностей. Я решила, что всё кончилось. Со временем, я научилась не оглядываться.       Она положила пластинку на стол, словно больше не хотела её видеть.       — И вот, она у тебя. Причём не просто такая же. Та самая. С этой царапинкой, с этим едва заметным изгибом у конверта. Я бы узнала её из тысячи. Она вернулась через тебя, Алекс. И это… — она отвернулась к окну. — Это не нормально. Это страшно. Потому что он вернул её мне через твою жизнь. Значит, он всё-таки не отпустил, он ждал.       Я услышала, как набираю воздух и как он становится тягучим словно мёд. Слова, которые я давно держала на кончике языка, соскользнули сами:       — Я купила её на аукционе за сорок восемь тысяч, — сказала я. — На его деньги. Это была услуга за услугу. Ничего серьезного, но мне намекнули, что я обязана её выкупить.       Мама закрыла глаза. Это было не удивление, а немое понимание.       — Конечно, — тихо сказала она. — Это очень на него похоже. Не просто дать о себе знать, а сделать это так эффектно, чтобы я поняла как далеко он может зайти в своей мести.       Она снова посмотрела на меня, взгляд был ясный, и в этой ясности не было ни крика, ни паники, только простая усталость человека, который приносит правду, как тяжёлую миску на стол.       — Я не знаю, что он замышляет. Но понимаю, что просто так он ничего не делает. И вот он пришёл через тебя. Я… мне страшно не за себя. За тебя. Потому что ты — гораздо смелее и честнее меня тогда. И ты не умеешь жить по чужим правилам.       Я кивнула, хотя она не спрашивала. В голове шумело, у меня не получалось до конца осознать весь масштаб того, что происходит.       — Мам, — сказала я, и голос стал твёрже, чем я рассчитывала, — вам с отцом нужно уехать. В отпуск… В путешествие, посмотреть другие страны. Мне заплатят после концерта, я помогу.       — Алекс… — начала она, но я подняла ладонь, просто чтобы остановить объяснения, которых и так было слишком много за одну ночь.       — Ты мне нужна живая, спокойная и на расстоянии. Нельзя дать ему дотянуться до тебя. Вдруг ему снесёт крышу, если вы увидитесь. — Я попыталась улыбнуться, но вышло криво. — А ты… ты сделала главное. Ты показала, откуда всё это началось.       Мы сидели молча. Чайник на кухне вскипел и вывел нас из глубоких раздумий.       — Он не даёт вещам просто лежать, — сказала она уже почти шёпотом. — Он двигает ими, как фигурами. Если это вернулось, значит, он сделал ход. Не забывай: он умеет ждать. Почти двадцать лет — тоже ход. Я слишком хорошо это знаю.       Я кивнула. В комнате было тихо, даже обычное тиканье часов казалось громче в сотни раз. Я взяла пластинку и спрятала глубже, туда, где лежат зимние шарфы и альбомы с фотографиями из детства. Дверца шкафа закрылась мягко, как крышка пианино.       — Я не дам ему нами завладеть, — сказала я в эту мягкую тишину. — И я буду играть по-своему.       Мама резко подняла глаза. Там не было ни улыбки, ни облегчения — только тревога.       — Алекс, ты не обязана лезть в это. Ты можешь уехать. Мы вместе уедем.       Я покачала головой.       — Мам, мне кажется, в таком случае он нас из-под земли достанет. И даже если бы не достал… я связана контрактом. Я не смогу просто исчезнуть. Это не та жизнь, где можно собрать чемодан и сбежать.       — Контракт… — она повторила слово так, будто оно было приговором. — Эти бумажки не стоят твоей безопасности.       — Стоят, — отрезала я. — Потому что через них я держусь за сцену, а без сцены у меня будто и нет ничего. Я просто буду внимательна.       Мама провела рукой по лицу, как будто пыталась стереть с кожи всё, что только что рассказала.       — Я боюсь за тебя, — выдохнула она. — Слишком сильно боюсь.       Я обняла её, почувствовала, как дрожат её плечи.       — Доверься мне, — сказала я тихо. — Если я буду всё время убегать, он уже победил.       Она не ответила сразу, только крепче вжалась в меня, как будто хотела удержать силой. Потом кивнула — и в этом кивке ощущалось не согласие, а тяжёлое признание, что выбора действительно нет.

***

      Мне снились нелепые, неприятные сны — не кошмары в обычном смысле, а слайды без логики, которые кто-то торопливо просматривал на проекторе: мама стоит спиной у окна и держит в руках пластинку, а в отражении стекла вместо её лица — моё; я иду по длинному коридору концертной площадки, и каждая дверь, в которую я стучусь, оказывается закрыта; кто-то, похожий на Блэйка, машет рукой из пустого зала, где только одно кресло. Я будто карабкалась на поверхность через слой желе и только к рассвету, когда воздух стал почти холодным, меня отпустило. Я открыла глаза и поняла, что в голове — ясность. Как после глотка ледяной воды, когда тебе стало легко и хорошо.       Я встала, завязала волосы в небрежный пучок и пошла в сторону шуршания — мама уже была на кухне. Она делала тосты, варила кофе. Я потянулась за кружкой, но мама перехватила, как перехватывают у ребёнка слишком тяжёлую вещь.       — Я налью, — сказала она. Голос у неё был ровный, без вчерашнего дрожания, но между бровей ещё держалась тонкая вертикальная складка.       — Я сегодня проснулась нормальной, — сказала я, хотя бессмысленно было оправдываться перед утренним светом. — В смысле… голова перестала быть стеклянной.       Мы позавтракали молча. Тосты оказались такими вкусными, по-домашнему, хрустящими и я ловила себя на том, что разглядываю крошки на столе очень внимательно, как будто это они сейчас выйдут на сцену вместо меня.       Я переоделась в широкие спортивные штаны и толстовку, под это утро нужна была ткань, которая обнимает и сохраняет ощущение уюта. Волосы спрятала под бейсболку, чтобы лишний взгляд в зеркало не напоминал, кто сегодня будет на афишах. Мы вышли.       В такси мама держала руки на коленях, пальцы касались друг друга, и я хотела сказать что-то будничное про музыку по радио или про погоду, но слова так и не вырвались наружу. Мы ехали в потоке машин, с людьми, которыми тоже пришлось вылезти из тёплых кроватей и жить эту жизнь. Я смотрела на выцветшие баннеры над бульваром и думала, что эти надписи живут дольше, чем их придумавшие, и это немного утешает: ты не обязана быть понятой сразу.       Концертная площадка встретила нас внутренним гулом: шаги людей в наушниках, рации, звук тачек с аппаратурой, металлический скрип конструкций, которые, всегда кажутся не очень надёжными, но всё-таки как-то держатся. У входа охрана улыбнулась мне, формально, но с теплом. Нас провели по коридору с серыми стенами, где каждая дверца была подписана: «Алекс Рейн», «Гримерка 2», «Сцена. Левый выход».       В мою гримёрку почти сразу пришла куча народа: стилисты, визажисты, люди, отвечающие за «образ» и прочие их помощники. Кто-то вешал на крючки полупрозрачные чехлы с костюмами, кто-то раскладывал на столике украшения в ряд. Другие во всю подбирали и готовили косметику.       Краем глаза я заметила Кэсси, она стояла у двери, как тень. В руках, как всегда, планшет в строгом черном чехле и телефон. Пальцы её двигались быстро, но аккуратно, будто за каждым флажком, который она ставила в расписании, стоял надзиратель. Я поймала её взгляд в зеркале, как в кино, когда герой смотрит прямо в камеру, но на самом деле не видит зрителя.       — Как тебе? — спросила я у неё, когда на меня натянули первый вариант — серебряную сетку с миллиардом пайеток поверх чёрного платья, в отражении на меня смотрела девица в блестящей броне.       — Угу, — отозвалась она, подняв глаза буквально на пару секунд. После чего снова что-то записала в своих заметках или отчётах.       Я дождалась, может, она добавит хоть слово. Но ничего. Звук её «угу» повис где-то возле ламп вокруг зеркала и оттуда бледно моргал. Я подумала, какое странное чувство, что мне хочется услышать от неё даже не похвалу, а просто настоящую интонацию.       Мне казалось, что она потихоньку открывается мне, особенно, после той её речи на презентации альбома… Но, кажется, мне просто показалось.       — Слишком, — выдохнула я. — Будто на новогодней ёлке главный шарик.       Стилистка взмахнула руками:       — Алекс, публика любит ярких. На сцене нужно быть фигурой, которую запоминают. Хотите выйти в футболке и джинсах? Можно, конечно. Но вы сольётесь с фоном.       Я закатила глаза, потому что была бы рада слиться. С фоном или вообще — не важно. Но стянув с себя это великолепие, я приняла от них новую вешалку.       — Тогда давайте золото. Чёрно-золотое платье. Оно мягче, теплее. — Начала отстаивать новый наряд девушка.       — Чёрно-золотое, — тихо повторила Кэсси себе под нос и добавила очередную отметку.       Через пару минут в зеркале на меня смотрела моя идеальная версия в золотистых бликах. Платье сидело безупречно, подчёркивало линии, казалось, в нём можно было бы выйти хоть на «Грэмми». Но внутри я всё равно чувствовала недовольство. Слишком правильное. Слишком типичное.       — Красиво. Но… не моё, — сказала я и дёрнула плечом. — Давайте не платье. Что-то другое.       — Кэсси, — позвала я, — а ты что думаешь?       Она чуть ощутимо замерла, как если бы на секунду уронила карандаш и успела поймать его на лету, и сказала:       — Мы ещё укладываемся по времени, можешь спокойно выбирать.       Я усмехнулась. Дипломатичный отказ от эмоций. Может быть, она действительно так живёт? Небольшими, очень чёткими задачами, без права на своё собственное мнение. Или просто у неё никто никогда не спрашивал мнения?       — Есть один вариант… но он смелый. Брюки, открытый живот… — сказала стилистка и выжидающе уставилась на меня.       — Показывайте, — отрезала я.       Они достали чехол и раздвинули молнию. Я чуть подалась вперёд. На вешалке висел костюм, который сразу выделялся на фоне всего, что было до этого.       Первым, что бросилось мне в глаза, был жакет. Чёрный, укороченный, с чёткой линией плеч. Вся поверхность была покрыта бисером и стеклянными подвесками. Они тянулись вниз цепочками, сплетались дугами, блестели мягким светом и создавали ощущение, что ткань дышит. Он выглядел невероятно красиво, но при этом не вызывающе, строгость кроя и хаотичный блеск украшений держали баланс.       Под ним виднелся топ-бра. Чёрный, плотно расшитый мелкими бусинами, с акцентами из более крупных, собранных в рисунок. Линия шла чуть выше рёбер, и я сразу заметила, что между ним и жакетом останется открытая полоса кожи. Смело, но не откровенно.       И только потом я обратила внимание на брюки. Широкие, прямые, из плотного матового материала. Они ниспадали ровными складками, не облипая ноги, а держали форму, будто продолжая общий ритм жакета. Простые на вид, но именно они собирали весь костюм в единое целое, не давая верхней части выглядеть перегруженной.       Я стояла и рассматривала всё это вместе. И чем дольше смотрела, тем больше понимала: это не случайный набор вещей, а готовый образ. Сильный, цельный, сценический.       — Вау… — выдохнула я, даже не пытаясь скрыть, как загорелись глаза. — Это очень красиво, — сказала я почти автоматически. — Давайте я примерю.       Стилистка сразу помогла мне снять предыдущее платье и аккуратно влезть в брюки. Ткань приятно легла на кожу, тяжёлая, но не жёсткая. Топ застегнули на крючки, бисер слегка холодил. Жакет сидел чётко по плечам, не провисал, не тянул, и я почувствовала, как выпрямилась спина.       Я подошла к зеркалу. Сначала я рассматривала себя придирчиво, не торчит ли живот, линия плеч, насколько будет удобно петь в этом. Потом медленно провела руками по бокам брюк, расправила полы жакета и вдруг поняла: в отличие от платьев, здесь я не выглядела куклой. Я выглядела как серьёзная женщина и человек, которому есть что сказать.       — Ну вот, — тихо сказал один из стилистов, довольно улыбнувшись. — Совсем другое дело.       Я кивнула.       — Да. Это точно оно.       Мама сидела в углу на мягком кресле. Она старалась не мешать, руки на коленях, сумка у ног, взгляд, восхищенный, но немного растерянный. Она несколько раз ловила мои глаза и улыбалась, не той улыбкой, которая говорит «всё будет хорошо», а той, что говорит «я с тобой». При виде этого варианта она не скрывала своего восторга и полностью поддержала мой выбор.       — Пойдём на площадку, — сказала визажистка. — Проверим свет с этим костюмом. И волосы — пучок или распущенные?       — Распущенные, — сказала я. — Спрячу за ними вторые подбородки.       Кэсси отметила что-то, развернулась, как маленький дирижёр, дающий взмах оркестру, и вся группа двинулась за ней по коридору. На сцене было пусто и громко одновременно: прогоняли бас, где-то рвано кашляли колонки, свет ходил по полу мягкими кругами. Я встала на отметку, где висела клейкая лента.       — Подними голову, — сказал человек с клипбордом. — И, шаг влево. Теперь вправо. Отлично. Свет любит тебя.       Я усмехнулась и спела пару тактов — «а-а», «м-м», проба голоса. Такое эхо в пустоте. Вот бы остаться здесь одной.       — Саундчек через полчаса, — сказала Кэсси. — Надо пройтись по сложным моментам некоторых песен. Затем прогнать свет на соответствие всем моментам. И ещё… Бри приехала, сказала, что скоро найдет тебя.       — Конечно, наверняка нужно снять сторис о том, что я так волнуюсь и так жду этого вечера, — мои глаза отправились по уже давно известной траектории.       Стилисты ещё пару раз поправили костюм, как будто он — живое существо, которое надо успокоить и наконец отпустили меня. Мама принесла спасительную бутылку воды, будто прочитав мои мысли о том, что меня замучила жажда.       — Ты в порядке? — шёпотом.       — Я в порядке, — ответила я. — Думаю, что этот день будет мой. Если кто-то решит иначе, то у него будет проблем больше, чем он планирует.       Мама кивнула, её губы слегка дёрнулись в полуулыбке и она погладила меня по плечам.       Саундчек тянулся дольше, чем хотелось. Техники суетились, поднимали и опускали микрофон, заставляли меня петь одни и те же слова снова и снова, проверяя баланс. То звук уходил в глухоту, то внезапно пронзал уши свистом. Мониторы двигали ближе, дальше, ставили новые отметки на полу. Я стояла в свете рабочих ламп и делала то, что от меня требовали: шаг вперёд, шаг назад, «раз-два», кусок припева. Всё механически, всё по инструкции.       Перед глазами тянулся пустой танцпол. Чёрный пол с белыми метками, редкие проблески света. Пустое пространство, которое скоро будет набито людьми, превращённое в единый пульс. А пока оно казалось равнодушным и мёртвым, будто проверяет, достойна ли я, чтобы его заполнить.       В гримёрке было слегка душно от света ламп и запаха косметики, но хотелось посидеть в тишине. Я взяла телефон, чтобы убить время, и тут экран мигнул новым уведомлением.       Имя высветилось сразу: Роуз.       «Красивая. Даже слишком.»       Я застыла, пальцы будто примерзли к экрану. Прочитала раз. Второй. Третий. Эти слова били сильнее любого длинного признания. Сухо, коротко, но в них было что-то, чего я не ожидала. «Даже слишком». Зачем он это добавил? Подкалывает? Или, наоборот, сорвалось с языка больше, чем собирался сказать?       И вместе с этим стало тревожно. Он видел меня. Прямо сейчас. Но откуда? Фото ещё не выкладывали. Значит… он где-то здесь. Может быть в зале, среди техников, за кулисами.       Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Хотела написать ответ и спросить «где ты?». Но каждая буква выглядела лишней. Он бы всё равно не ответил по-другому, только ещё одной холодной фразой.       Телефон остался в руке, а мысли закрутились быстрее, чем шаги за дверью. Он был здесь. Смотрел. И этого оказалось достаточно, чтобы мне стало сложнее дышать.       Я едва успела вдохнуть, как всплыло ещё одно уведомление. От Ника.       «Я успел! Отпросился чуть пораньше. Уже стою в очереди у входа. Всё будет шикарно, ничего не бойся, я болею за тебя.»       Я почти рассмеялась от перепада. Сначала сообщение Роуза, пронзившее нервы сразу в двух направлениях: от него кольнуло тревогой и в то же время сладко задело, будто кто-то щёлкнул по струнам внутри меня. Потом Ник, со своей обычной теплотой и простотой. И это так по-настоящему сбалансировало всё внутри, что в груди стало чуть легче.       Я убрала телефон, глубоко вдохнула и почувствовала, что мысли всё равно будут возвращаться к этим двум сообщениям ещё долго.       — Час до выхода, — внезапно сказала Кэсси, выдёргивая меня из размышлений.       В этот момент дверь открылась, и влетел Клинк. Он выглядел собранным, но в глазах была явная тревожность. Он пытался её унять быстро тараторив слова, но получалось так себе.       — Алекс, детка, отлично выглядишь! Всё проверили? Всё на месте? Ничего не упустили?       — И тебе привет, — гораздо более спокойно ответила я. — Да, у Кэсси, как всегда, всё под контролем.       — Прекрасно, но не расслабляйся: сегодня в зале люди, которых нельзя разочаровать. Инвесторы, журналисты, блогеры, несколько очень серьёзных критиков. Это твой шанс, но и твоя проверка.       Он сжал моё плечо чуть крепче, чем нужно, и уже у выхода бросил:       — Пошли, Кэсси. Нам надо подготовить кое-какие бумаги.       Она поднялась и вышла за ним, оставив меня одну.       Я посмотрела в зеркало. Лицо спокойное, но внутри всё дрожало.       — Ты справишься, — сказала я самой себе тихо. — Ты обязана справиться.       Снаружи нарастал шум. Люди собирались в зал, и гул множился, будто стена между мной и ими становилась всё тоньше.       Время шло, а я была будто в трансе, наслаждалась последними минутами тишины.       Дверь снова приоткрылась. Кэсси вернулась на секунду и произнесла так же ровно:       — Десять минут.       Я поднялась. Пора. Сердце билось быстрее, чем шаги по коридору.       За кулисами воздух был тяжёлый от света и проводов. Техники переговаривались короткими словами, проверяли мой микрофон, кто-то махнул рукой: «Всё готово».       И тут появилась Бри. Она подошла слишком близко, улыбка у неё была натянуто-ласковая.       — Слушай, тут такое дело… Хочу тебя быстренько предупредить… Мы подумали и решили: не будем заминать историю с Роузом. Наоборот, сделаем на это ставку. Вы очень эффектная пара.       — Что? — я застыла как вкопанная. — Подожди, ты…       — Потом объясню. Время. — Она даже не дала мне закончить, взяла за локоть и подтолкнула вперёд. — Всё, твой выход.       И мир перед глазами вспыхнул светом сцены.       Я вышла и меня накрыло. Свет в глаза, жар софитов, гул, от которого дрожит воздух. Передо мной не просто толпа, а целое море тел, плотный танцпол, который будто дышит вместе со мной и толкает воздух прямо в сцену. Гул усиливается, и я машинально сжимаю микрофон, он будто часть моей руки.       Я сказала что-то приветственное, слова утонули в крике, но это и нужно было. В зале ответили так, что вибрация прошла по полу, по каблукам, по ногам вверх в грудь. Музыка ударила, и всё завертелось. Первая песня — как прыжок в холодную воду: резкий, освежающий, оглушающий. Вторая — уже волна, которая подхватила меня и несёт.       Я двигаюсь: бегу вдоль кромки сцены, протягиваю руку в зал, ловлю чей-то взгляд, чьё-то «я тебя люблю» в крике. На секунду подхватываю чью-то ладонь, отпускаю и бегу дальше. Воздух рвётся в лёгкие жадными глотками, дыхание горячее, но голос держится, не срывается, идёт уверенно. Я чувствую, как каждая мышца работает сама, без приказа — тело уже знает, что делать.       Крики, вспышки телефонов, десятки рук вверх, я прыгаю, смеюсь, увожу голос в верхушку куплета, чувствую, как зал взрывается вместе со мной. Вижу, как где-то в центре подпевают почти хором, и внутри поднимается нечто необъяснимое — смесь эйфории и ужаса. Это мой зал. Это мои люди. Но я всё ещё боюсь потерять их в любой момент.       Я ухожу в бок, на секунду ловлю взгляд с техниками за кулисами, возвращаюсь к центру, играю с залом, заставляю их подпевать одну строчку, потом другую. Пульс колотится, ноги становятся ватными, но вместо усталости приходит ещё больший подъём. Как будто тело само качает энергию обратно из этого танцпола, они кричат мне, я кричу им.       В какой-то момент я смеюсь сама с собой, так странно, громко, так, что микрофон ловит этот смех и заливает зал. И они отвечают тем же. Я уже почти не думаю — просто живу. Каждая нота проходит сквозь меня, каждое движение — это не поза и не заученное, а настоящее, рваное, живое.       И всё идёт именно так, как я когда-то мечтала: когда ты растворяешься на сцене, а в ответ получаешь целый океан энергии.       — А теперь… — я перевела дыхание, почувствовала, как рубашка прилипла к спине. — Моя самая любимая.       Свет погас полностью. Темнота. На долю секунды — пустота, где слышно только моё сердце.       И — пианино.       Живое. Близкое. Чистые ноты. Но это нихрена не по плану. У нас нет клавиш в этом сет-листе. Я хочу сказать в микрофон «что происходит?» и не успеваю: включается узкий прожектор. Луч выхватывает рояль. И его.       Эксл Роуз.       Он сидит ровно, руки на клавишах, голова чуть опущена. Играет так спокойно и легко, без лишних движений, без старания произвести впечатление. Я чувствую, как мне отрезает воздух. У меня дрожат пальцы на микрофоне. Почему именно эта песня? Сам запомнил её после презентации и выбрал или это всё чёртовы пиар-ходы?       Я стою далеко, в тени. Свет на него, не на меня. Зал ревёт, но этот шум как будто проходит мимо ушей. Я слышу только рояль. Он поднимает взгляд, не сразу, а через пару тактов и смотрит прямо туда, где я стою. Я ловлю этот взгляд и понимаю: мне надо петь. Сейчас.       Я начинаю из темноты, не подходя ближе. Первые строки пою с расстояния, стою как вкопанная. Голос то цепляется, то выравнивается. Мы смотрим друг на друга через всю сцену, как будто между нами натянут тонкий провод. Я сжимаю микрофон сильнее, чтобы не дрожали ладони. Внутри горячо и страшно. Страшно оттого, что я сейчас чувствую. Оттого, что это слышится в каждой ноте.       Я решаюсь сделать шаг. Потом ещё один. Прожектор едва тянется за мной, медленно, как будто тоже не решается. Его пальцы двигаются уверенно, почти автоматически, но в этих сухих движениях больше жизни, чем во всех соло, что я слышала. Он снова поднимает глаза. И всё. Меня тянет ближе.       Я иду к нему. Кажется, я слышу, как скрипит мой каблук по сцене, так тихо в голове. На слове «борьба» он на долю секунды задерживает аккорд и этого достаточно, чтобы я успела вдохнуть, не сорваться. Он делает это специально. Для меня. Тепло расползается где-то под рёбрами.       Мы ближе. Я уже вижу, как у него на правой руке белеют костяшки, он играет с отдачей. Слышно, как мягко ложится педаль. Я останавливаюсь в метре от него. Дальше — опасно: если подойду сразу, меня просто разорвёт. Он кидает короткий взгляд будто проверка: держусь? Я киваю еле заметно. Продолжаю.       Я делаю ещё шаг. И ещё. Зал будто перестал существовать: шум отступил, остались мы и совсем немного воздуха между нами. Я почти вплотную к роялю, но всё ещё стою. Мне хочется коснуться его плеча, рукава, клавиш рядом с его ладонью, чтобы убедиться, что это не фокус от Бри, не чей-то сон. Хочется, и я глотаю это желание, как слишком горячий чай. Он это видит. Я знаю, что видит.       Прожектор садится нам на плечи, делает нас двоих центром. Он не улыбается. Я — тоже.       Я чувствую, что ноги держат всё хуже. Колени как ватные, кровь стучит в ушах. На последнем припеве я осторожно сажусь на край сцены, недалеко от рояля, свешиваю ноги.       Держусь за микрофон обеими руками. Пою последние строки сидя. Голос вибрирует, но не от фальши, от того, что в груди тесно.       Он доигрывает мелодию до конца ровно, чисто. Снимает ногу с педали, давая звуку уйти, как выдох. В зале секунда пустоты, а потом — взрыв. Крики, свист, вспышки, моё имя смешивается с его фамилией. Я улыбаюсь широко, по-настоящему. Поворачиваюсь к нему.       Он чуть улыбается в ответ, едва заметно. Встаёт. Подходит ко мне. Аккуратно протягивает руку. Я кладу свою ладонь в его, и он легко тянет меня вверх. Мир на секунду качается, но он держит крепко. Его ладонь скользит на мою спину, выше талии, туда, где ещё горячо, то ли от прожектора, то ли от его взгляда. Он приобнимает, аккуратно и уверенно. Мы вместе доворачиваемся к залу и кланяемся.       Я слышу, как кто-то визжит прямо у сцены, как будто рядом. Чувствую, как он снимает руку, делая полшага в сторону, давая мне пространство вернуться в себя. Он не говорит ни слова. И мне кажется, что это правильно.       Я стою, и у меня всё ещё дрожат колени. Пульс в горле. В голове одна мысль: «Как он на это согласился?»       Музыка возвращается и возвращает меня в этот миг. Я подношу микрофон, киваю группе, что можно продолжать. Я ещё горю. Я пою. Ещё две. Ещё одна. Я двигаюсь больше обычного, нужно прожечь этот жар до конца, иначе он расплавит мне ребра.       — Спасибо вам! — у меня сорвало голос, но зал только сильнее ревёт. — Вы просто космос!       Поклон. Ещё один. Шаг назад. Прожекторы режут свет, и я проваливаюсь в полумрак закулисья. Там пахнет горячим металлом и пылью от софитов, прогретым пластиком техники, сладковатым дымом от генераторов, резиной проводов и от этого микса запахов внезапно так спокойно. Я упираюсь ладонями в стену, дышу, пытаюсь вернуть пульс в норму. Пальцы всё ещё помнят его ладонь. Плечо помнит его тепло. Тело, будто после забега, когда мышцы гудят, но ты жив.       И я понимаю: слухи теперь точно не замять. И страшно. И хорошо. Потому что в этой песне между нами будто случилось то, чего мы оба боимся, но чего оба хотим. И если честно, часть меня именно ради этого вообще выходит на сцену: чтобы ненадолго перестать врать самой себе.       За кулисами всё кипело — технари что-то перекрикивали, кто-то тащил кейсы, кто-то улыбался и хлопал меня по плечу: «Ты сделала это!», «Боже, как круто!». Я кивала, но слова проваливались мимо, будто были на другом языке. Меня трясло. Я ожидала, что упаду без сил, что ноги подкосит, но вместо этого адреналин врезался с новой силой, и казалось, что тело сейчас не выдержит. В груди тесно, сердце колотится так, что я сама себе эхо.       Я свернула в коридор — и увидела его.       Эксл. Стоял, как будто весь этот безумный зал и световое шоу было не с ним. Плечо прислонено к стене, голова чуть опущена, что-то смотрит в телефоне. Спокойствие, от которого хотелось закричать.       — Что ты сделал?! — мой голос сорвался на крик, хриплый и рваный. — Я думала, сдохну там, думала, вообще не смогу начать петь! Что за приколы, Роуз?!       Он чуть вскинул глаза, слегка ухмыльнулся, но не ответил. И это вывело меня ещё сильнее.       Я психанула. Подошла почти бегом, специально врезалась в него и вцепилась в рубашку обеими руками. Уткнулась лбом в грудь и выдала из себя какой-то странный, рваный звук — не крик и не слово, а что-то между рычанием и мычанием. Воздух горел в горле. Я топнула ногой, потом ещё раз, будто требуя от него реакции, как будто если он не двинется, я взорвусь прямо здесь.       А он стоял. Как камень. Тепло его тела чувствовалось сквозь ткань, но руки оставались неподвижными.       — Господи, да что с тобой не так?! — я дёрнула его за рубашку, голос сорвался. — Обними меня, Роуз! Меня сейчас нахрен разорвёт!       Я сама на секунду опешила от своей смелости, но в этот момент он будто пришёл в себя. Резко, словно внутри что-то щёлкнуло. Его руки пошли не по жакету, не по ткани, а сразу под него, прямиком к моей коже.       Ладони оказались прохладными, и от этого контраст стал мучительным. Я сама горела изнутри от адреналина, от света прожекторов, от эйфории, и его пальцы, скользящие по бокам, по рёбрам, будто вырезали во мне остужающие линии. Но в эти же секунды кожа вспыхивала жарче, чем прежде. Моё тело вздрогнуло так сильно, что дыхание перехватило. Всё вокруг отодвинулось… Коридор, голоса, движение. Осталось только его прикосновение. Я поймала себя на мысли о том, какие у него сильные и властные руки. Он держал меня уверенно. Напряженные пальцы сомкнулись на спине, и вдруг я ощутила, как его большой палец едва заметно двинулся. Мягкое, почти невинное поглаживание. Маленькое движение, а отклик такой, что по позвоночнику прошёл разряд, заставив сердце пропустить удар.       Я подняла глаза и встретила его взгляд. Лицо оставалось спокойным, но не осталось незамеченным, как он чуть крепче прижал меня к себе, будто проверял, выдержу ли. Его руки казались слишком сильными для того, чтобы они могли быть просто поддержкой. И всё же в них была аккуратность, внимание к каждому моему движению. Я ненавидела себя за то, что тело отвечало благодарностью. За то, что хотелось остаться в этих руках, остаться в этих прикосновениях. Слишком близко. Слишком по-настоящему.       Но и уйти не могла. Наоборот, прижалась сильнее. Его пальцы держали так крепко, что у меня наконец впервые за весь вечер появилось ощущение, что я целая. Я не развалюсь на куски, пока он держит. И продолжала дышала ему в грудь, рвано, сбито. Слышала его сердце: медленное, уверенное. Чужое спокойствие против моей бури. И вдруг он заговорил.       — Ты даже не представляешь, насколько я тебе завидую, — сказал он низко, почти шёпотом, но каждое слово казалось таким громким. — Я уже начал забывать, как это, когда эмоции переполняют так, что некуда девать.       Он немного помолчал и добавил:       — И… ты не взорвешься, я держу тебя.       Я замерла. Его слова впились, как крючки. Так честно. Без сарказма, без привычной усмешки. Голос был серьёзный, тёплый. А его ладони на коже будто собирают меня обратно в целое.       Это пугало. И одновременно тянуло.       Я вцепилась в его спину сильнее, ногти упёрлись сквозь ткань. Слёзы жгли глаза, но я не дала им выйти, а пыталась поймать дыхание, выровнять его, но грудь всё равно дрожала. Мир вокруг растворился. Только его руки, его голос и моё сердце, которое билось так, будто хотело вырваться прямо ему в ладони.       Я знала: этот момент останется во мне. И именно его буду вспоминать, когда станет совсем плохо. Не сцену, не овации, а его руки на моей коже и эту фразу, которая звучала честнее всего, что он когда-либо говорил.       Я всё ещё держалась за него, пытаясь унять дыхание, когда за спиной послышался быстрый шаг.       — Алекс?.. — голос Кэсси дрогнул.       Я обернулась, но не сразу отстранилась. Её глаза расширились, на секунду она застыла, как будто увидела что-то, чего не должна. Взгляд метнулся от меня к его рукам, которые всё ещё лежали у меня на спине под жакетом. Эта короткая пауза длилась вечность.       Она осеклась, моргнула, и в следующую секунду её лицо снова стало ровным, почти каменным. Будто ничего не произошло.       — Тебя зовут обратно, — сказала она спокойно, глядя прямо на меня. — Зал скандирует, все требуют бис. Нужно выйти и спеть ещё одну песню.       Мир резко вернулся, гул зала пробился сквозь стены, действительно ритмичный, мощный, настойчивый. Люди звали меня. Они не хотели отпускать.       Я сглотнула, освободилась из его рук слишком быстро, почти грубо, будто это могло скрыть, как сильно я таяла секунду назад. Поправила жакет, глубоко вдохнула. Перед тем как повернуться к Кэсси, я всё-таки подняла глаза и встретилась взглядом с ним. Коротко. Но этого хватило, чтобы сердце снова дрогнуло. В его глазах не было усмешки, только тишина и что-то, что я не могла расшифровать.       Я отвернулась первой и кивнула Кэсси.       — Ладно, — выдавила я. — Пошли.       Она только коротко кивнула, делая вид, что ничего странного не заметила.       А он остался там, в коридоре, с этим спокойным, непроницаемым лицом. И я чувствовала его взгляд на себе даже тогда, когда шагнула обратно к свету.       Мы шли рядом. Шум зала нарастал, будто кто-то поднимал регулятор громкости. Я никак не могла унять дрожь, в голове ещё бился его голос и тяжесть его рук на моей коже.       Я открыла рот:       — Кэсси, я…       Она остановилась на полушаге, посмотрела на меня. Долго, внимательно. Не осуждающе, просто так, будто видела меня насквозь. В её глазах мелькнула та самая осечка, которую я уже видела секунду назад, но теперь она собрала себя.       — Я ничего не видела, — сказала она спокойно.       Я задержала дыхание и кивнула. Слов не хватило, но внутри поднялась такая благодарность, что я едва не шагнула к ней ближе. Боже, как же я была ей благодарна за это молчание.       И вот снова свет ударил в лицо. Я шагнула на сцену, и зал встретил ревом. Настоящим, оглушающим. Я подняла руку, и крик взорвался сильнее. Сердце ухнуло куда-то в пятки.       Я поднесла микрофон к губам:       — Вы даже не представляете… — голос хрипел, но зал стих, чтобы услышать. — Это невероятно. Ваша энергия… это больше, чем я могла когда-то мечтать. Я думала, что упаду без сил, но вы сделали так, что я стою здесь, кажется, что могу всё.       Толпа разорвалась в аплодисментах, кто-то закричал «мы любим тебя». Я улыбнулась, едва сдержав слёзы.       — Эта песня для вас.       Музыка пошла мягко, и я пела уже не для шоу, а просто для людей. Каждая нота казалась исповедью, а свет прожекторов лучом солнца в кромешной тьме. Я не прыгала, не бегала. Я просто стояла и пела.       Когда последняя нота затихла, я подняла глаза в зал. Телефоны сверкали звёздами, сотни рук тянулись ко мне. В горле пересохло, но я всё же сказала:       — Спокойной ночи, Лос-Анджелес.       Эти слова вырвались сами. Зал заорал так, что у меня закружилась голова. Я улыбнулась, поклонилась и ушла за кулисы.       Я шагнула в коридор, сердце всё ещё колотилось, ладони дрожали. Но стоило заметить Бри у стены, которая будто ждала меня, злость сама поднялась к горлу.       — А ты не хочешь мне кое-что объяснить? — выпалила я, даже не скрывая, что голос звенит.       Она чуть приподняла бровь, спокойно, будто ничего особенного не произошло.       — Что объяснить? Ты сама видела. Всё сработало идеально. Зал орал, химия между вами была безупречной. Мы не прогадали.       Я резко шагнула ближе.       — «Мы»? Ты вообще поняла, что сделала? Меня никто не спросил. Я не давала согласия на это. Я не хочу, чтобы кто-то думал, что я здесь благодаря тому, что скачу по чужим постелям.       Бри сложила руки на груди, на лице играла тонкая улыбка.       — Алекс, люди не думают про постели. Они думают про искру, про магию, про то, что вы вместе на сцене. И именно это делает тебя сильнее.       — Ага, конечно, — процедила я сквозь зубы, — так они бы и думали, будь мы все героями рока в летнем лагере.       Я смотрела на неё и вдруг почувствовала лёд. Вот оно. Всё это время я думала, что Бри хотя бы отчасти играет на моей стороне. Что она, может быть, искренне болеет за меня, видит во мне не только инструмент. Но сейчас стало ясно, что я обычный проект, материал, разменная карта. И ей всё равно, какой ценой это работает.       Я уже открыла рот, чтобы продолжить нападать, но сбоку раздался торопливый голос:       — Алекс! — Это был один из ассистентов, запыхавшийся, с гарнитурой в ухе. — Тебя ждут. Срочно. В вип-зале.       Я не успела ничего спросить, как он уже жестом показывал идти за ним. Бри даже не шелохнулась, только посмотрела вслед.       Коридоры мелькали, люди расступались, и у меня внутри тревожной волной поднималось непонимание. И когда дверь передо мной открыли, я остановилась на секунду. Вип-зал оказался странно тихим после шума сцены. Воздух здесь пах не потом и гримом, а вином и кожей дорогой мебели. Я вошла и на секунду даже дыхание сбилось. За столиком, в идеально приглушённом свете, сидели двое. Он — в идеально выглаженном костюме, с тем же безупречным спокойствием, от которого мороз пробегает по коже. И она — напряженная, немного скукожившаяся с растерянным взглядом.       Алан Блэйк.       И моя мать.       — Алекс, — протянул он с тёплой улыбкой, будто мы были старыми друзьями. — Блестяще. Ты была на высоте!       Я осталась стоять, словно прибитая к полу, сердце ещё колотилось, то ли от концерта, то ли от рук Роуза, то ли от слов Бри.       Он чуть наклонил голову, бросив взгляд на Эвелин.       — Представляешь, кого встретил на твоём концерте? Мир так тесен.       Мама сидела напротив него с натянутой полуулыбкой и руками, сжатыми в замок. Я видела, что она еле держится.       Моё собственное тело словно только сейчас осознало, где я нахожусь. Адреналин ещё не ушёл, но его накрыло другой волной — холодом. Какого чёрта здесь происходит?       — Садись, — сказал он. Голос звучал вежливо, но интонация не оставляла выбора. — Расслабься. Мы же празднуем твой триумф.       Он налил вино в бокал и подвинул его ко мне.       — Выпей. Ты заслужила.       Я сжала кулаки, стоя на месте. Казалось, что если сяду, то признаю правила его игры. И в этот момент я поймала мамины глаза. Она смотрела на меня так, словно хотела сказать «не спорь», но за этим взглядом скрывался страх и его было больше, чем поддержки. Я никогда не видела её такой. И от этого внутри всё перевернулось ещё сильнее. А он улыбнулся так, будто мы собрались за воскресным семейным ужином. Только глаза оставались ледяными.       Я села.       — Мы тут с Эвелин мило поболтали, — произнёс он, глядя на меня поверх бокала, словно только я и была целью всего вечера. — Повспоминали прошлое… и немного о будущем. Оно ведь такое туманное, верно? Никогда не знаешь, что ждёт за поворотом.       Он неприятно улыбнулся.       — Ты бы знала, Алекс, как легко это самое будущее изменить, — чуть наклонился вперёд. — Сегодня у тебя триумф. Восторг зала, огни, овации. Все влюблены в тебя. А завтра… — он щёлкнул пальцами, и этот звук словно разрезал воздух, — завтра можно так больно упасть, что никто даже не успеет подхватить, если ты понимаешь о ком я.       Мама напротив него сжала руки так, что костяшки побелели.       — Кстати об этом, — он произнёс это небрежно, но я знала: ни одно слово не было случайным. — Ваш дуэт. Роуз… Он, как всегда, театрален. Но вы смотрелись вместе. Скажу даже больше, вы смотрелись так, что весь зал вам поверил. — Он чуть сощурился. — Даже я почти поверил.       Меня пронзило током. Я хотела возмутиться, сказать, что это не его дело, но слова застряли в горле, а он сделал глоток вина из своего бокала, неспешно, смакуя каждую ноту этого напитка и наблюдая за моей реакцией.       — И, конечно, — продолжил он после короткой паузы, — В зале был твой друг. Николас. Верный парень, всегда рядом. Такие люди обычно сильнее всех страдают, когда близкие оступаются. Так… просто мысли вслух, ничего серьёзного. Пока.       Меня передёрнуло. Он знал, что Ник был там. Как? Почему вообще ему есть до этого дело?       Он вдруг улыбнулся шире и развёл руками:       — Но не будем о мрачном. Сегодня у нас праздник. Ты меня впечатлила. Я же инвестор, и привык награждать тех, кто оправдывает мои ожидания.       Он достал папку из кожи и положил её прямо передо мной.       — Вот кое-какие активы. Фирма по мерчу. Всё абсолютно легально: фанатская продукция, аксессуары, одежда с твоим именем. Красиво, прибыльно, и главное, уже полностью отлажено. Тебе даже ничего делать не нужно. Люди работают, процессы идут. Это просто подарок. Дополнительный доход, который можно пустить в твоё развитие — на клипы, альбомы, команду.       Он говорил так спокойно, будто предлагал букет цветов, а не сомнительные бумаги, от которых можно было ожидать чего угодно.       Я мотнула головой и оттолкнула папку.       — Слишком щедро. Я не могу это принять.       Он даже не посмотрел на меня. Его глаза скользнули к маме.       — Эвелин, — сказал он мягко, почти упрёком. — Ты ведь всегда отказывалась от моих подарков. На свадьбу, во время беременности, после рождения Алекс. Всегда сторонилась. И вот результат: твоя дочь стоит и сомневается, заслужила ли она что-то лучшее. Разве это правильно?       Мама опустила взгляд. В её лице отразилась смесь стыда и страха.       Я поняла, что это не предложение. Это проверка. Он играл в ту же игру, что и двадцать лет назад: давил на неё через других.       И я знала: если сейчас снова откажусь, он найдёт другой способ. Более болезненный. Блэйк встал и сам протянул мне ручку, не спеша, с той самой безукоризненной вежливостью, что всегда маскировала угрозу. Его пальцы накрыли мою ладонь, холодные и тяжёлые, и прежде чем я успела отдёрнуть руку, он мягко, почти не оставляя выбора, вложил металл в мои пальцы. Давление усилилось, как будто он подталкивал меня, заставлял сомкнуть пальцы на ручке. Они дрожали так, что я едва удерживала её. В голове было пусто. Я не понимала, в чём именно подвох, но знала одно: раз это от Блэйка, подвох есть. И он обязательно аукнется.       Я только поднесла ручку к бумаге, как в сумке завибрировал телефон. Экран вспыхнул: Ник.       Сердце рвануло, но я сбросила звонок, стараясь, чтобы лицо ничего не выдало.       Подписываю первую страницу. Телефон снова завибрировал, он звонил второй раз. Я сжала зубы, сбросила снова и опустила взгляд, будто ничего не произошло.       Быстро открыла сообщения, написала: «Я задержусь с мамой. Не жди меня». И нажала отправить, чувствуя, будто предаю его прямо в этот момент.       Подпись легла на последнюю страницу. Каждый штрих ручки будто прожигал бумагу насквозь, оставляя след не только там, но и во мне самой.       Когда я подняла глаза, он всё ещё стоял рядом, чуть склонившись, и выглядел совершенно довольным, будто речь шла о чём-то простом и незначительном.       — Вот так, — сказал он почти ласково. — Умница.       Его ладонь неожиданно легла мне на голову. Он провёл пальцами по волосам, будто это был дружеский жест поддержки. Но внутри всё сжалось: слишком чужое, слишком властное прикосновение. От него хотелось отшатнуться, но я застыла, как в капкане. Было мерзко и так страшно, от собственной беспомощности, от осознания загнанности в угол и непонимания, что будет дальше. В животе камнем легло чувство: только что я сделала шаг туда, откуда обратной дороги не будет.       Он вальяжно прошел к своему креслу, откинулся на спинку, будто разговор был исчерпан, и улыбнулся чуть шире:       — На сегодня хватит. Я дам знать, когда ты мне снова понадобишься.       Сказал так буднично, словно речь шла не обо мне, а о каком-то инструменте в его коллекции. Он нажал кнопку на телефоне, стоящем на его столе, и в комнату тут же вошёл человек в костюме.       — Вас проводят и отвезут домой, — добавил Блэйк, снова подняв бокал.       Мы с мамой встали, не сказав ни слова. Я чувствовала себя словно после леденящего душа, который организовали без спроса.       Коридоры мелькнули размыто, дверь распахнулась — и на нас тут же обрушился свет вспышек и крики.       — Алекс, каково было выступать с Роузом?       — У вас дуэт? Это только начало?       — Что между вами на самом деле?       — Какие эмоции, когда зал кричал его имя вместе с вашим?       Я моргнула, ослеплённая вспышками, и на секунду замерла, не зная, куда идти. В каждом вопросе — он. Его имя. Его тень. Никто не спрашивал о моих песнях, о моём концерте, о том, что я вообще сделала сегодня. Всё крутилось вокруг него.       Внутри всё переворачивалось: меня одновременно трясло от бешенства и… от чего-то другого. Я не могла не думать о нём, о том, как он сидел за роялем, как смотрел на меня. И сейчас меня невероятно разозлило то, что моя карьера может перестать быть только моей.       Охранник распихал журналистов, мы с мамой протиснулись к машине. За рулём сидел водитель Блэйка. Он молча вышел и открыл нам двери, и мы сели внутрь.       Машина тронулась, и в салоне повисла тишина. Никаких вопросов, никаких слов. Только наши дыхания и шорох шин по асфальту.

***

      На следующий день я проводила маму в аэропорт. Утро было серым, тяжёлым, небо будто намеренно нависло над городом, прижимая к земле. Мы почти не разговаривали всю дорогу: слова застревали в горле, как комья. Её ладонь всё время лежала на моей руке, и это простое прикосновение казалось единственным, что держало меня в равновесии. Перед входом она остановилась, посмотрела на меня так, словно хотела сказать ещё тысячу вещей, но в итоге только крепко обняла. Дольше, чем обычно. Так крепко, что я почти не могла вдохнуть.       — Береги себя, — прошептала она в мои волосы.       Я кивнула, не доверяя голосу, и наблюдала, как её фигура растворяется в потоке людей. С каждым шагом её шагом, пустота внутри меня возрастала, будто я действительно осталась одна на какой-то линии фронта.       Я не сразу поехала домой. Села в зале ожидания, где пахло кофе и выпечкой, и позволила себе просто сидеть, не глядя по сторонам. Телефон лежал в руке, но экран был тёмным. Я уставилась в него и почувствовала, что все мысли только о вчерашней ночи после концерта.       Мы сидели на кухне, не включая свет. Только жёлтая полоска из коридора и лунный отсвет на её лице. Она держала кружку с остывшим чаем, но так и не сделала ни глотка. Я слышала, как фарфор дрожал о блюдце, совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы понять, насколько она напряжена.       — После концерта меня провели в ту комнату, — сказала она наконец. Голос был сухим, будто чужим. — Не пригласили, Алекс. Провели. Настойчиво, будто выбора у меня не было.       Я затаила дыхание.       — Он был… пугающе вежлив. Говорил, что я всё так же прекрасна, как и много лет назад. Сказал спокойно, почти ласково. — Она на секунду замолчала. — А потом сказал: «Но я не простил тебя. И никогда не прощу».       Фраза ударила так, будто прозвучала прямо здесь, над нашими головами. Я видела, как у мамы дрожат пальцы, как губы чуть сжаты, чтобы голос не сорвался.       — Он сказал это так, будто констатировал факт, — продолжила она шёпотом. — Будто всё это время только ждал момента, чтобы напомнить.       Я тогда не нашла слов. Мы обе молчали, и тишина была тяжелее любой угрозы.       Громкое объявление в аэропорту выдернуло меня из воспоминания. Я моргнула, выпрямилась в кресле, но внутри всё ещё звенело эхо его слов. Телефон в ладони ожил, экран вспыхнул какими-то уведомлениями. Но я открыла один-единственный чат, который мне был так необходим и долго смотрела на пустую строку сообщения. В голове шумело, сердце билось в висках. Обычно я бы начала издалека, осторожно. Но сейчас во мне не осталось сил для кружев.       Я написала одно:       «Эксл, ты должен мне всё рассказать.»