November Rain

      Прошло пару дней с того самого вечера, когда я поцеловала его. Не так много, но этого оказалось достаточно, чтобы всё внутри кипело каждую секунду моего существования. Я старалась не думать. Или, точнее, думала, но делала вид, что не думаю.       Пыталась занять себя всем подряд: репетиции, студия, вокал, эти бесконечные разогревы перед микрофоном, где ты стоишь одна в полумраке и поёшь одно и то же слово, пока не начнёшь ненавидеть собственный голос. Это помогает. Почти. Когда у тебя рот занят делом, голова замолкает. Забавно звучит, правда?       Но по вечерам всё равно возвращалось. Не только сам момент, но и то, как он потом посмотрел. Этот короткий, тихий, почти равнодушный взгляд. Его слова «забудь, забей, херня»… И вот теперь мы оба делаем вид, что нам действительно плевать.       Но я должна собраться. Стоит только чуть ослабить хватку и всё посыпется. Стоит позволить себе что-то почувствовать и всё вокруг становится зыбким, как будто ты идёшь по пустыне. Слишком много херни происходит, чтобы сейчас позволить себе такую роскошь как расслабиться. Блэйк постоянно рядом, даёт о себе знать во всех сферах жизни, словно он у меня где-то на подкорке. Каждый шаг теперь нужно проверять и выверять, как на минном поле. Никому нельзя доверять. Ни продюсерам, ни прессе, ни тем, кто улыбается чуть шире обычного.       Может, Роуз и смог бы меня защитить, если бы всё вдруг пошло к чёрту. Но лучше не проверять. Лучше не дожидаться, когда момент доверия снова обернётся тем, что ты останешься стоять одна. Я уже это проходила.       Возможно, я действительно всё раздуваю. Может, я накручиваю, придумываю себе страхи, которых нет. Может, он вообще не так уж близко.       Но я всё чувствую именно так: слишком остро, слишком лично, будто кожа срезана и даже лёгкое дуновение ветра обжигает.       И чем сильнее я доверяюсь ему, тем больше всё это прорывается: сквозь слова, через взгляды, через то, как он просто стоит рядом.       Я понимаю, что, играя с ним в пару, можно легко забыть, где заканчивается этот театр и начинается правда. А мне сейчас это не нужно. Пора стать собранной, осторожной, недоступной.       Пусть я ошибаюсь, пусть перегибаю, пусть выгляжу черствой, но если я позволю себе почувствовать хоть что-то по-настоящему, развалится всё. Я развалюсь. Или меня развалят.       Проще делать вид, что тебя всё это не трогает. Проще — не значит легче, но другого выхода нет.       Единственное, что хоть как-то держало мою голову на поверхности, конечно же, работа. Работа не предаёт, не спрашивает, не требует объяснений. Она просто есть: распорядок, расписание, задачи. Всё чётко.       Так что я работала.       Репетиции, съёмки, звонки, новые прогоны. Кофе из автомата, кроссовки и спортивки, заметки на телефоне, записи в блокноте. Механическая жизнь.       Я даже начала верить, что могу просто существовать дальше, но в этот момент в репетиционку вошла Кэсси и сказала своим фирменным спокойным голосом:       — Алекс, Клинк просил тебя зайти. Но не тебя одну, если ты понимаешь о ком я.       Идеально.       Кабинет Клинка всегда казался мне странным. Слишком просторный, слишком чистый, будто это не рабочее место, а декорация для кино про офисную жизнь. Огромные окна, вид на Лос-Анджелес, где всё переливается светом, люди внизу суетятся, машины двигаются наперегонки, а мы выше всего этого. Здесь всегда пахнет кофе, кожей и его парфюмом — дорогим, узнаваемым, таким же самодовольным, как он сам.       Когда я вошла, Роуз уже сидел там, в кресле, которое стоит ближе к окну. Телефон в руках, взгляд в никуда. Он даже не поднял голову, когда я зашла. На нём была чёрная рубашка, рукава закатаны до локтя. Я заметила эти прожилки на предплечьях, и внутри что-то опять дрогнуло. Я мгновенно себя одёрнула, но взгляд всё равно скользнул выше, к вороту рубашки, где расстёгнута верхняя пуговица, к цепочке, блеснувшей на коже, к лёгкой щетине. Он выглядел как человек, который не старается производить впечатление, но всё равно делает это безупречно. Спокойный, будто собранный из железа, с тем выражением лица, от которого у всех вокруг по коже пробегал лёгкий, неприятный холодок.       Он сидел в кресле, как будто это его кабинет, не Клинка. Нога на ногу, пальцы лениво щёлкают по экрану телефона, взгляд усталый, будто ему всё это наскучило задолго до нашего появления.       И всё равно в нём было что-то, от чего хотелось держать дистанцию, но одновременно и подойти ближе. Я знала, что это опасная комбинация. Именно с такими людьми совершаются ошибки, о которых потом думаешь месяцами.       — Ну вот и наши звёзды в сборе, — Клинк расплылся в улыбке, как будто только что выиграл в лотерею. — Алекс, садись, не стесняйся.       Он был в отличном настроении. Настолько отличном, что даже Бри, сидевшая сбоку с ноутбуком, не пыталась его сдерживать. Она лишь бросила короткий взгляд на нас обоих, как учительница, проверяющая, не подрались ли ученики на перемене.       — Вы не поверите, — Клинк поднял руки, будто собирался нас благословить, — но я доволен. Реально доволен.       Шум после концерта не стихает, цифры растут, СМИ с ума сходят, фанаты вырезают ваши фотографии, чтобы соединить. Короче, всё как надо.       Я кивнула. Роуз промолчал, только откинулся в кресле, скрестив руки на груди.       — Так что, — продолжил Клинк, — наша маленькая легенда про «самую неожиданную пару года» заходит просто идеально.       Бри, подтвердите.       — Абсолютно, — не поднимая глаз от ноутбука, ответила она. — Удочка заброшена. Теперь нужно подкрепить его чем-то, что выглядит не как пиар.       — То есть как пиар, но не слишком явно, — уточнила я.       — Вот именно, — Клинк улыбнулся. — Немного «случайных» фото, немного совместных появлений. Ну чистый Голливуд.       Я почувствовала, как Роуз усмехнулся, даже не глядя на него, просто услышала этот короткий смешок. Я усмехнулась тоже, но скорее от раздражения.       — Вы же оба понимаете, зачем это нужно, — вмешалась Бри. — Алекс надо продвигать, а Ганзам не давать угасать.       — Угасать? — он слегка улыбнулся, облокотившись на спинку кресла. — Рановато нас хоронить, Бри. Смотрите, как бы на ваших похоронах не успели сыграть.       Я мельком встретилась с ним глазами и сразу отвела взгляд. Он выглядел спокойно, но я видела, что внутри него всё кипит. Мы оба были как два человека, вынужденные сидеть за одним столом после драки. И ни один не хочет первым извиняться.       — Отлично, — подытожил Клинк, явно делая вид, что не замечает напряжения в кабинете. — Тогда договорились. И да, ребят, у меня в выходные день рождения. Все будут: артисты, журналисты, продюсеры. Для вас у меня тоже есть приглашения. Отказы не принимаются.       Он достал из ящика два плотных конверта, протянул нам.       — Придёте вдвоём. Красиво.       — Ну а как иначе, — ответила я автоматически.       Роуз забрал свой конверт молча, кивнул, сунул в карман и поднялся первым.       Я тоже встала.       Клинк хлопнул в ладони, словно завершал генеральную репетицию:       — Всё, свободны. Работайте, улыбайтесь, радуйтесь. И, пожалуйста, не убейте друг друга до субботы.       На выходе из кабинета я услышала, как Роуз спокойно сказал:       — Поздравляю, — произнёс даже не глядя. — Официально мой кошмар стал частью промо.       Я чуть усмехнулась:       — Потерпишь, это же твоё любимое, делать вид, что тебе всё по барабану.       Он остановился, обернулся через плечо и сказал:       — О да, я в этом куда лучше, чем ты.       — Ты лучше лезешь под кожу, когда никто не просит.       Уголки его губ дрогнули в саркастичной ухмылке:       — Ну хоть кто-то должен тебя держать в тонусе.       — Спасибо, обойдусь без идиотских одолжений.       Он кивнул, всё с той же полуулыбкой:       — Это вряд ли.       И ушёл вперёд.       Я осталась стоять посреди коридора, будто в меня что-то воткнули и выдернули обратно. Воздух вокруг стал слишком густым, дышать было трудно, но я не шевельнулась. Хотелось сказать что-нибудь. Хоть глупость, хоть ругательство, просто чтобы он обернулся. Но слова застряли где-то в горле, как комок. Вместо этого я только сжала пальцы в кулак и тихо выдохнула. Злость смешалась с чем-то другим… странным, тёплым, ненужным, от которого хотелось избавиться, но не получалось.

***

      Походы по магазинам — это пытка, из тех, что не требуют насилия, но выматывают сильнее любого концерта. Вроде идёшь просто посмотреть платье, а в итоге теряешь веру в человечество, вкус и себя. Так и я, решив самостоятельно выбрать наряд на день рождения Клинка, почти потеряла надежду.       Я бродила по торговому центру, как зомби. Всё вокруг блестело, мигало, играло радостной музыкой, будто мир пытался убедить меня, что шопинг — это праздник. Но нихрена, это просто ад с кондиционером.       В первом магазине всё выглядело так, будто дизайнеры договорились: «Давайте шьём только бежевое. Чтобы женщины выглядели как латте, но без пены».       Я провела рукой по гладкой ткани очередного «платья мечты» и тихо пробормотала:       — Ну да, видимо, кто-то мечтает выглядеть как стена в ипотечной новостройке.       Следующий отдел был противоположностью: всё кричало, блестело, искрилось, как будто тут одевались звёзды дешёвых реалити. На вешалке висело платье с бахромой, перьями и камнями одновременно. Я подняла бровь.       — Ну вот, наконец-то, оно! Привлеку всё внимание, может заодно денег себе соберу на лечение для душевнобольных.       Консультант, которая прибежала почти в ту же секунду, что я зашла, уже бодро втирала про «уникальный фасон», но я даже не слушала. Всё это было одинаково фальшиво. Никакой индивидуальности не существовало. Было только массовое производство, чтобы всё как у всех. Я ещё зашла в два магазина, но и там тоже ничего. То, что вроде выглядело прилично, делало из меня монахиню на рейве. А всё остальное было таким унылым, что даже манекены, кажется, впали в депрессию.       Через пару часов я уже ощущала раздражение каждой клеткой. Казалось, что сам воздух в торговом центре пропитан отчаянием и безнадёгой. Я вышла на улицу и плюхнулась на стул в первом попавшемся кафе через дорогу, заказала капучино и уставилась на людей с пакетами.       Счастливые, чертовы люди. Им, видимо, удаётся быть довольными жизнью после трёх часов примерок. Может, они в чём-то знают какой-то секрет?       Я допила кофе, вздохнула и уже потянулась за телефоном — вызвать машину и сдаться. Пусть стилисты потом решают, что «подходит к событию». Я уже привыкла, что за меня всё подбирают: плейлист, макияж, тон одежды, настроение. Всё. А я только исполняю.       Но когда выходила из кафе, краем глаза заметила витрину в стороне: неонов нет, манекены в тени, внутри тусклый тёплый свет. Магазин выглядел так, будто прячется от всего этого торгового ада.       Ладно, последний шанс, — пронеслось в голове.       Внутри пахло тканью и лавандой. Музыка тихая, почти шёпот. Девушка, работающая там, просто спокойно поприветствовала меня, без вечного «чем могу помочь?», за которое обычно хочется придушить.       Я шла вдоль вешалок, перебирая ткани пальцами, и впервые за день почувствовала, что существуют вещи, сделанные с душой. Платья были другие, без этой дешёвой попытки понравиться всем сразу. Каждое со своим характером.       У одного — благородная строгость, у другого — мягкая, почти интимная женственность. Были и такие, в которых хотелось выйти на сцену, и такие, в которых можно было бы просто молчать, и этого хватило бы.       Я примерила одно. Красивое, струящееся, но в нём я будто исчезла, платье буквально затмило меня своей красотой. Второе было с идеальной посадкой, но какое-то слишком правильное, для более официального мероприятия. Третье такое тонкое, сдержанное, и всё равно не то. Всё вроде хорошо, просто не моё.       Смотрелась в зеркало и думала, что, наверное, так и бывает с людьми: вроде всё идеально, но не цепляет. Нет того крошечного импульса, от которого сердце чуть подскакивает в груди.       Консультантка относилась с пониманием, не суетилась, не пыталась «дожать». Просто предложила чай и сказала, что у них есть ещё один зал поменьше, там висят совершенно другие вещи.       — Какие другие? — Спросила я.       — Они штучные, вторых таких просто не существует, — ответила она.       И вот там, в углу второго зала, я увидела его.       Чёрное, асимметричное, будто нарисованное одной уверенной линией. Открытое плечо, тонкий рукав с прозрачной вышивкой, как твёрдый акцент. Ткань мягко струилась вниз, чуть шурша, как чьё-то невесомое дыхание. Не платье, а просто чудо.       Слава богу, село оно идеально. Другого исхода я не пережила бы. Платье было сдержанное, но в нём было что-то по-настоящему сильное. Без лишнего блеска, без показного шика. Просто идеальный крой, лёгкая ткань, уверенность в каждой детали. Оно не пыталось произвести впечатление, но делало это по умолчанию. Лёгкое, струящееся, но при этом будто защищающее от всего мира. Оно будто говорило за меня: да, я великолепна и мне не нужно это доказывать.       Я крутанулась перед зеркалом, и впервые за долгое время мне понравилось то, что я вижу. Без торгов, без внутреннего «ну, пойдёт». Просто — да.       — Беру, — сказала я, не раздумывая.       Девушка улыбнулась искренне, а я поймала себя на странной мысли: я давно ничего не выбирала сама. Ни одежду, ни музыку, ни даже слова. Всё, что происходит, давно кем-то продумано — как будто я персонаж в чужом сценарии.       А это платье — моё. Маленький кусочек свободы.

***

      В день вечеринки я проснулась раньше, чем прозвенел будильник. Сделала горький кофе, без сахара, чтобы не было соблазна расслабиться, и включила музыку без слов — просто ритм, чтобы не думать.       Позже приехала визажистка — моя, не из лейбла. Эмбер красила меня несколько раз для разных мероприятий, ещё до всей этой «славы». Она знала, что я не люблю эти маски с тонной контуринга и блёстками. Поэтому всё было сдержанно: чистая кожа, мягкие тени, чёткие стрелки. Макияж, в котором можно смотреть в зеркало и видеть себя, а не персонажа, придуманного кем-то ещё.       Когда я надела платье, то ещё раз убедилась в правильности своего выбора. Мягкая ткань легла по телу, прохладная и послушная. В нём было всё, что я хотела: простота, сила, контроль. И впервые за долгое время я почувствовала, что выгляжу не «как надо», а так, как хочу.       Телефон на тумбочке вспыхнул.       Роуз: Я приехал. Выходи как будешь готова.       Я подошла к окну. У подъезда стояло такси, явно не из дешёвых, чёрный седан бизнес-класса с приглушённым светом фар и идеально вымытым корпусом. Водитель, кажется, собирался выйти и открыть для меня дверь, но Роуз уже опередил его и, привычно не спеша, огляделся по сторонам.       У него был притягательно-беспечный вид, который не требует усилий. На нём удлинённый пиджак цвета ржавого кирпича, свободный, чуть помятый, будто снял его не с вешалки, а с чужого плеча. Под ним чёрная футболка с принтом и куча тонких браслетов на запястьях, которые звенят при каждом движении. Светлые джинсы, в хлам разодранные, с дырками до колен и ниже, но которые выглядят не неряшливо, а по-своему дерзко, как будто каждая прореха намеренная. Волосы прямые, падают на плечи, и всё это вместе создаёт эффект безупречной небрежности: ни одного лишнего жеста, но полное ощущение, что он знает, что делает. Такой образ будто говорит: «я вообще не старался, но, похоже, снова выгляжу чертовски хорошо».       Я взяла сумочку, накинула пальто и вышла из подъезда.       Он стоял, облокотившись на машину, с телефоном в одной руке и сигаретой в другой, как будто всё происходящее его не касалось. Но когда поднял голову — замер. На секунду. Взгляд скользнул по мне медленно, внимательно, слишком долго для просто вежливого осмотра.       Я увидела, как у него что-то дрогнуло в лице, совсем чуть-чуть, будто он не ожидал, что я могу выглядеть так. Но уже через мгновение он вернул себе привычное выражение: усмешку, лёгкую наглость в уголках губ, это фирменное «мне всё равно».       — Чёрт, — сказал он негромко, с тем самым тоном, где сарказм только прикрывает что-то другое. — Надо было предупредить, что ты выйдешь в таком виде. Я бы хоть докурил, чтоб не подавиться.       Я усмехнулась, подходя ближе.       — Бедняга, не выдержал зрелища?       — Просто не люблю неожиданности, — сказал он. — Особенно те, после которых начинаешь сомневаться, кто здесь главный.       — Сомневайся сколько хочешь, — ответила я спокойно. — Но водителю сам скажешь, куда ехать.       Он хмыкнул и открыл передо мной дверь, чуть склонив голову, почти с уважением, но так, чтобы это не выглядело как жест вежливости.       — После тебя, рок-звезда.       Я театрально закатила глаза:       — Не начинай.       — А кто сказал, что я заканчивал? — ответил он спокойно, но уголок губ всё равно дрогнул.       Я покачала головой и села внутрь, стараясь не показать, как от его тона по коже пробежало знакомое, раздражающее тепло.       Он закрыл дверь, обошёл машину и сел рядом. Пахло его парфюмом — терпким, немного горьким, вперемешку с сигаретным дымом и прохладой с улицы. В салоне стало тесно. Не физически, а как будто воздух стал гуще.       Такси тронулось. Мы ехали молча. За окном мелькал город: огни, витрины, вывески. Он сидел, чуть откинувшись назад, и смотрел вперёд, будто что-то обдумывал. Потом повернул голову ко мне, взгляд спокойный, но цепкий.       — Если ты собиралась сегодня устроить переворот, у тебя получилось, — сказал он, почти лениво.       — Просто платье, — ответила я.       Он усмехнулся.       — Угу. Вот именно поэтому всем остальным придётся делать вид, что они на тебя не пялятся.       Я фыркнула, глядя в окно:       — Тебе стоит потренироваться, у тебя это тоже не выходит.       — Может, я и не пытаюсь, — сказал он тихо.       Я почувствовала, как мурашки пробежали по коже, и сделала вид, что поправляю браслет, лишь бы избегать его взглядов.       Он это говорит специально? Подкалывает? Делает комплимент? Или просто выводит на эмоции, как всегда, чтобы посмотреть, как я отреагирую?       У него всё время этот тон… между насмешкой и чем-то настоящим, будто каждое слово может быть и шуткой, и признанием одновременно.       И как же меня это бесит. Но, кажется, он как раз это понял и пользуется.       Потому что если бы он говорил прямо, то я бы знала, как себя вести. А так, будто он снова втягивает меня в игру, где правила знает только сам Эксл Роуз.       Машина свернула с основной дороги, и город сразу стал тише, как будто кто-то убавил громкость. Дальше охрана у ворот, сканер, сверка списков, короткое «добро пожаловать» от секьюрити, и такси катится по подъездной аллее, где всё до миллиметра вычищено: низкие подстриженные живые изгороди, белые каменные шары на тумбах, ровный ряд пальм, под которыми светят узкие наземные споты. По бокам стоят припаркованные машины гостей: элегантные седаны, редкие спорткары, один винтажный кабриолет, будто выставка, только с настоящими номерами.       Дом Клинка — это не просто дом, а стеклянная крепость на склоне. Фасад почти весь прозрачный, внутри многоуровневые залы, лестницы без опор, свет уходит вверх, как в музее. Слева виднеется терраса с подогреваемым бассейном, вода подсвечена мягко, неон не режет глаз. Справа выстроилась длинная линия огней, как посадочная полоса; дальше видно нижний сад с дорожками и оливами в огромных бетонных кашпо. На крыльце два высоких цилиндрических обогревателя, от них идёт лёгкое тепло, перемешанное с запахом жасмина и дорогого табака.       Такси останавливается у ковровой дорожки. Роуз выходит первым и обходит машину. Распахивает дверцу и подаёт руку. Спокойным жестом, без вычурности. Я выхожу, каблук уверенно встаёт на камень у кромки ковра. В ту же секунду — вспышки. Где-то справа слышится «Это они!», слева тоже щелчок затвора и чья-то просьба повернуться.       Роуз не даёт мне шанса замереть: берёт мою кисть, уверенно кладёт её к себе под локоть и ведёт вперёд. Его рука тёплая, надёжная. А я всё ещё чувствую растерянность перед скоплением журналистов.       Мы делаем шаги по дорожке, улыбаясь, но не останавливаясь.       Из холла слышится живая музыка, я стараюсь абстрагироваться от нахлынувшего хаоса. Тянется мягкий, упругий ритм, бас упирается в пол. Оттуда же, гул голосов, и редкие хлопки, кто-то приветствует новых гостей. Двери открыты настежь. В проёме сам Клинк и его жена. Он в идеально сидящем тёмном костюме без галстука, улыбка шире, чем обычно; она высокая, светлая, с собранными в гладкий хвост волосами и минималистичным атласным платьем цвета шампанского. Её зовут Оливия Клинк и имя ей идёт: тихая уверенность, хищный взгляд под маской добродушия.       — Наконец-то, — Клинк расправляет руки, будто готов обнять сразу весь зал. — Наши главные провокаторы. Добро пожаловать.       — С днём рождения, — сказала я, принимая бокал, который мне как раз успел подать официант. — Судя по шуму, вечеринка уже на высоте.       — Она только начинается, — отвечает он с широкой улыбкой, легко ударяя своим бокалом о мой. — И у неё точно есть шанс войти в историю.       — Лишь бы не в криминальную хронику, — вставил Роуз, чуть ухмыльнувшись, похлопал его по плечу и добавил: — С днём рождения, Майкл.       — Спасибо, спасибо! — Клинк расплывается в благодарностях, заметно довольный вниманием.       — Рада видеть, выглядите убийственно, — говорит Оливия, скользя по мне взглядом — оценивающе, но профессионально, как человек, который видел тысячи платьев и знает, когда вещь «сидит». — Приятно видеть, когда выбирают со вкусом.       Роуз едва заметно усмехается и начинает двигаться дальше, не снимая моей руки с локтя.       Немного поодаль я замечаю Бри Линн, она стоит чуть в стороне, телефон в руке, жестом подаёт знак: «два шага вправо, свет тут лучше». Рядом Кэсси, что удивительно, без планшета, щурится на нас от ярких ламп.       Внутри зал огромный: высокий потолок, ровные ряды точечных светильников, глянец белого пола, где отражается свет и тени гостей. На стенах целая история Майкла Клинка, аккуратно оформленная в рамки: чёрно-белые фотографии со старых съёмок, где он у пульта, рядом со сценой, в окружении музыкантов. Под ними целая коллекция наград: золотые и платиновые диски, Grammy, Billboard Music Awards, и десятки прочих табличек с выгравированными именами артистов.       Отдельная стена отведена под афиши альбомов, выпущенных под его лейблом — Mötley Crüe, Guns N’ Roses, Megadeth, несколько новых рок-групп и пара неожиданных рэперов, явно для разнообразия портфолио. Всё это выглядело не как интерьер, а как экспозиция: тщательно выстроенная, идеально освещённая, демонстрирующая, кто здесь главный.       В углу находилась невысокая сцена, но полностью готовая: микрофоны, гитарные стойки, мониторы, подключённые кабели. Казалось, в любую секунду кто-то из приглашённых может просто выйти и сыграть, без лишних объявлений.       Над баром подвес из стеклянных шаров, за стойкой работают пять барменов, лёд шуршит по металлу, на подносах — флейты с шампанским и узкие бокалы с прозрачными коктейлями. Рядом тянутся фуршетные столы, идеально выстроенные, будто по линейке: оливки на шпажках, тарталетки с креветками, канапе с лососем, тонкие дольки инжира на сыре. Всё блестит, пахнет свежестью и дорогим вином. Между столами плавно перемещаются официанты, подливая шампанское и ловко подбирая пустые бокалы.       К нам почти сразу подходит один из фотографов: молодой, с камерой и вспышкой наперевес, и идеально выученным приветливым выражением лица.       — Ребята, улыбочку, — говорит он, отступая на шаг и поднимая объектив.       Я машинально выпрямляюсь, но не успеваю даже сделать нормальное лицо, как Роуз уже берёт ситуацию под контроль. Одним движением разворачивает меня к свету, ладонью чуть касается спины, притягивая ближе. Его рука остаётся на талии, уверенно, будто он делает это не впервые.       Он поворачивает голову ко мне, и в следующую секунду я чувствую его дыхание у щеки, слишком близко, чтобы не заметить.       — Так лучше, — тихо говорит он, не глядя, просто чуть улыбается в сторону фотографа.       Вспышка.       Я моргаю, пытаясь собраться, но он всё ещё стоит рядом, чуть ближе, чем нужно для кадра. И это бесит, потому что в такие моменты у меня перехватывает дыхание от его собранности и выверенных движений.       Через пару минут в зале к нам подходит Бри: уверенная, собранная, как будто даже музыка вокруг играет под её шаг. В руках у неё планшет и бокал шампанского, что уже само по себе выглядит как вызов законам адекватности.       — Так, — говорит она вполголоса, но так, чтобы мы точно вникли в суть. — Нужно пару официальных фото с именинником и его женой. Два общих, парочку «случайных» с ними и отдельно с вами, потом — свободны. Можете просто тусоваться, улыбаться, делать вид, что вам весело, стандартная программа. Но пока здесь фотографы не забываем улыбаться друг другу и держаться за ручки.       Роуз лениво отставляет бокал на ближайший стол, бросает короткий взгляд на меня и подаёт руку, как будто приглашает в танец.       — Готова? — спрашивает тихо.       — Разве у меня есть выбор? — отвечаю.       Бри уже машет нам, фотограф на месте, Клинк и Оливия стоят у центра зала, под идеально выверенным светом. Мы подходим. Вспышки включаются почти сразу.       Первый кадр формальный: бокалы, улыбки, всё по инструкции. Второй чуть ближе, Оливия кладёт ладонь мне на плечо, Клинк делает вид, что смеётся над шуткой Роуза.       — Отлично, — говорит фотограф, щёлкая затвором. — Ещё одно, живее, да?       Роуз вдруг делает шаг ко мне, легко разворачивает, ладонь скользит к талии. Я не успеваю даже отреагировать, а он уже ближе, чем нужно. Слишком близко. От него пахнет табаком и вином, его дыхание почти касается щеки.       Ещё несколько дней назад я была уверена, что смогу держать дистанцию. Что стану стеной: холодной, ровной, непробиваемой. А вот теперь стою, и вся эта решимость куда-то испаряется. Всего пара его уверенных движений и я уже теряю равновесие. Внутри всё плывёт, как будто кто-то резко поменял температуру воздуха.       Боже, неужели это и правда будет настолько трудно?       — Улыбочку, — спокойно говорит фотограф.       — Идеально, — удовлетворённо произносит Бри. — Вот это и пойдёт в прессу.       Я молча беру бокал со стола, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение. А ему, кажется, даже нравится провоцировать это во мне.       Я не успела даже выдохнуть, как очередной журналист вырос прямо перед нами — будто материализовался из воздуха. Микрофон под нос, дежурная улыбка, глаза горят, как у человека, который вот-вот поймает сенсацию века.       — Алекс Рейн, Эксл Роуз, можно буквально пару слов? Все говорят о вашем романе. Это правда или пиар?       Я приподнимаю уголки губ, включаю ту самую выверенную улыбку, холодную, как лезвие. Улыбку человека, который не спит третью ночь и умело учится превращать раздражение в оружие.       — Думаете, мой ответ что-то изменит? — спрашиваю спокойно. — Люди всё равно верят только в то, что им нравится.       — Ну то есть… вы не отрицаете? — он почти подпрыгивает от радости, будто поймал рыбу, которая сама прыгнула в ведро.       — Отрицать Эксла Роуза? — хмыкаю, даже не глядя на него. — Это как отрицать гравитацию. Притягивает, хочешь ты того или нет.       Роуз медленно поворачивает голову, уголок губ чуть дрогнул: знакомая смесь самодовольства и азарта.       — Эта женщина — мой личный закон Ньютона, — произносит он ровно. — Чем сильнее сопротивляюсь, тем больнее прилетает. Иногда с масштабом катастрофы.       — Не переживай, — отвечаю так же спокойно, чуть наклоняясь к нему. — Я справлюсь с последствиями. Главное, чтобы ты не захлебнулся в собственном эго.       Улыбка журналиста застывает где-то между любопытством и паникой.       — Так… вы всё-таки вместе?       — Конечно, — говорю я, не моргнув. — Видите? Нас влечёт друг к другу, искры взрываются, люди вокруг плавятся. Всё как в сказке.       Роуз тихо смеётся. Низко, хрипло, с тем самым оттенком насмешки, от которого по спине пробегает ток. Он наклоняется чуть ближе, почти вплотную к моему уху.       — И это ты называешь «держать себя в руках»?       — Это я называю «работать на публику», — отвечаю ровно. — А ты просто статист с красивыми скулами.       Язвительно улыбаюсь, поднимаю бокал и, не спеша, провожу пальцами второй руки по этим самым скулам. Легко, будто невзначай, но намеренно. Кожа под подушечками пальцев тёплая, чуть шершавая от щетины. Он не отстраняется, а только едва заметно дёргается, будто под кожей что-то вздрогнуло: мышца, нерв, или, может, просто момент. Заметить это могла только я — короткое, почти невольное движение, но я чувствую его кончиками пальцев. Глаза у него потемнели, и воздух между нами будто становится плотнее, тяжелее, как перед грозой.       На секунду кажется, что всё вокруг стихло: камеры, музыка, голоса. Только мы. И этот тонкий момент, где флирт становится чем-то опасно похожим на правду.       Чёрт побери.       Он действительно отреагировал. Пусть на долю секунды, но я это почувствовала каждой клеткой. Не притворился, не отыграл, а просто сдал себя этим крошечным движением. И почему-то от этого внутри всё сжимается сильнее, чем должно. Он не имеет права вот так реагировать. Не сейчас. Не после всего.       Но, конечно, имеет, он же Эксл Роуз, человек, который даже тишиной умеет действовать на нервы.       — Холодная работа, — шепчет он. — Горячие методы.       — Ну, кто на что учился, — говорю я, не опуская глаза.       Он едва заметно качает головой, усмехаясь уголком губ, а журналист тем временем окончательно теряется, мямлит «спасибо» и спешно сваливает, будто только что случайно подглядел за чем-то слишком личным.       — Кажется, публика довольна.       Он хмыкает:       — Я бы сказал — возбуждена.       Я улыбаюсь, будто ничего не услышала, и отхожу, оставляя его стоять среди вспышек и шёпота, с тем самым взглядом, от которого трудно дышать.       Гул голосов постепенно стихает, будто кто-то невидимый провёл рукой над залом и убрал лишний шум. На сцену выходит ведущий с идеальной улыбкой и дорогим пиджаком, тот, кто умеет растянуть одно поздравление на двадцать минут.       — Дамы и господа, прошу внимания! — объявляет он, и свет плавно приглушают, оставляя только мягкое золото прожекторов. — Сегодня мы отмечаем день рождения человека, без которого половина этого зала, возможно, уже бы сошла с ума!       Зал взрывается аплодисментами, кто-то свистит, кто-то кричит «браво!».       Появляется сам Клинк: уверенный, сияющий, рядом с ним — Оливия, излучающая спокойствие и ту самую уверенность, которую можно позволить себе только тогда, когда у тебя всё под контролем.       Начинаются первые поздравления — семейные. Его жена берёт микрофон, говорит что-то тёплое, но лаконичное: про поддержку, про долгие годы, про то, что он превратить в музыку всё, что угодно, а стресс — в успех. Потом к ним выходят пожилые родители, нарядные, тронутые вниманием. Мать говорит пару слов о детстве, отец шутит, что продюсерский талант у сына появился ещё в семь лет, когда он собрал детский хор в коттеджном посёлке. Все смеются.       Дальше друзья и коллеги: парочка старых музыкантов, кто-то из звукорежиссёров, несколько людей из лейбла. Каждый по очереди поднимает бокал, добавляя что-то вроде «вот уж у кого терпение бесконечное и нервы стальные». Атмосфера становится чуть теплее, камернее, почти домашней, насколько это вообще возможно на мероприятии с прессой.       И только после этого ведущий снова поднимает руку, заставляя зал притихнуть.       — А теперь слово тем гостям, кто сегодня, пожалуй, заставил нас всех поверить, что рок всё ещё жив и способен на громкие чувства!       Я улавливаю момент, как Роуз слегка касается моей руки, его жест короткий, почти незаметный, но достаточный, чтобы я поняла: пора.       — Пойдём, — тихо говорит он.       И мы выходим вперёд: под свет прожекторов, под взгляды и шёпот, под мерцание вспышек, которые всегда бьют чуть ослепительнее, чем нужно.       — С днём рождения, Майкл, — говорит Роуз спокойно, но в его голосе есть то самое уверенное тепло, которое он включает, когда хочет очаровать кого угодно. — Спасибо тебе за веру в музыку и за то, что до сих пор держишь этот сумасшедший корабль на плаву. Долгой и счастливой жизни.       Он протягивает подарок, маленькую коробку, завёрнутую в чёрную глянцевую бумагу. Я даже не знаю, что там, и, честно говоря, рада этому. Хоть по этому поводу никакой головной боли.       Клинк берёт коробку, улыбается широко, как человек, который уже понял, что это что-то чертовски дорогое.       — Спасибо вам большое. Не ожидал от вас... совместного подарка. — Он делает ударение, и зал тут же оживляется — шепот, тихие смешки, кто-то даже присвистывает.       Я сохраняю улыбку. Роуз тоже, только его чуть шире, увереннее, будто он наслаждается каждой секундой этого представления. Он не сводит с меня взгляда, и в нём то самое спокойное, ленивое любопытство, от которого внутри будто поднимается жар.       — Без неё, как без сигареты после концерта. Можно, но зачем? — говорит он, глядя прямо на меня, голос чуть ниже обычного.       Зал смеётся.       Я поднимаю бокал, делаю глоток, позволяю паузе повиснуть, прежде чем ответить.       — Осторожнее, — произношу я с улыбкой. — От вредных привычек потом трудно избавиться.       Он усмехается. Коротко, низко, с тем хриплым оттенком, который будто скользит по коже. Зал снова смеётся, ловя в этом лишь шутку, не догадываясь, что внутри не просто игра, а напряжение, натянутое, как струна. Между нами всё выглядит легко, почти весело, но в каждом слове проскальзывает ток, от которого хочется то шагнуть ближе, то сбежать.       Клинк поднимает бокал, глядя в зал:       — Спасибо всем, кто сегодня здесь. Я не стану говорить про достижения и цифры, мы все знаем, ради чего работаем. Поэтому скажу просто: я счастлив, что рядом со мной всегда были сумасшедшие, талантливые и, чёрт возьми, живые люди.       Он делает паузу, кивает кому-то за сценой.       — И чтобы доказать, что возраст — не помеха драйву, встречайте… изюминку сегодняшнего вечера!       Свет резко меняется: прожекторы смыкаются в белую линию на сцене. Несколько секунд — тишина, а потом появляются они. Толпа взрывается аплодисментами.       — Он издевается… — выдыхаю я, не веря глазам.       На сцену выходят Maroon 5. Живьём. Настоящие. В зале кто-то кричит от восторга, кто-то снимает сторис, а я просто стою, глядя, как Адам Левин берёт микрофон, улыбается и бросает в зал короткое:       — С днём рождения, Майкл! Давай повеселимся!       Музыка заполняет всё: бар, воздух, людей. Я поворачиваюсь к Роузу, но он лишь слегка усмехается, глядя на сцену, потом на меня.       И впервые за весь вечер я позволяю себе просто смотреть, практически, с раскрытым ртом. Без позинга и масок. Потому что когда зал подпрыгивает в такт, когда бас пробивает пол, а свет дробится на сотни бликов, то кажется, будто всё действительно возможно. Пусть даже на пару песен.       Сцена вспыхнула светом так ярко, почти ослепительно. Аккорд прорезал воздух, и зал будто одновременно вдохнул. А потом — взрыв. Гитарный рифф, свет, барабаны, которые идут прямо в грудь. Всё вокруг оживает.       Гости, ещё минуту назад чинно сидевшие за столами, поднимаются как по команде. Кто-то кричит от восторга, кто-то подбрасывает руки, кто-то снимает всё на телефон, забыв, что это не концерт, а юбилей.       Всё похоже на сон. На фильм. На клип — именно тот, Sugar, где они врываются на свадьбы и поют среди людей. Только с маленькой поправкой: не свадьба, а вечер, полный золота, света и людей, которые внезапно вспомнили, каково это — радоваться просто так.       Конфетти выстреливает из пушек, падает с потолка серебряным дождём, липнет к волосам, к плечам, к шампанскому в бокалах. Свет скользит по лицам, и на секунду кажется, что все здесь герои одной истории, где нет ни лжи, ни договоров, ни страхов.       У меня по коже бегут мурашки. Настоящие, от этой музыки, от света, от этого взрыва жизни, который невозможно описать. Ради таких моментов стоит жить, стоит терпеть, падать, вставать, петь, ошибаться. Ради таких мгновений можно вынести все проблемы и пройти все испытания.       Я чувствую, как ритм подхватывает тело и больше не могу стоять. Начинаю двигаться, смеюсь, кручу бокал в руке, чувствуя, как звуки проходят сквозь кожу. Платье струится по ногам, волосы цепляются за плечи, и я будто растворяюсь в этом гуле музыки, света и чужих голосов.       Роуз рядом. Стоит, чуть наклонив голову, с тем самым видом человека, который вроде бы не танцует, но этот ритм игнорировать невозможно. Его губы тронуты лёгкой улыбкой, такой спокойной, почти детской. Я ловлю этот момент, он действительно выглядит счастливым. Как будто его броня спала на несколько секунд и позволила побыть немного живым.       Я замечаю его взгляд: прямой, внимательный, слишком пристальный, чтобы притвориться, будто не чувствую. Он делает шаг ближе. Пальцы касаются моей руки, тёплые, уверенные и прежде чем я успеваю понять, он поднимает её чуть выше, двигается так, будто мы на танцполе только вдвоём.       Он проводит меня через себя, лёгким, почти невесомым движением. Я вращаюсь, платье взлетает вокруг ног, воздух холодит кожу, волосы разлетаются, и на секунду всё будто замирает. Свет, шум, смех... всё это где-то не здесь. Есть только этот поворот, этот момент, где я чувствую себя свободной, живой и почти беззащитной.       Он ловит мою ладонь снова. Сжимает чуть крепче, чем нужно. Роуз улыбается. Тихо, с тем самым выражением, от которого в комнате будто становится теплее. Он не говорит ничего, просто держит мою руку. И я понимаю, что впервые за долгое время я не думаю, не защищаюсь, не просчитываю. Просто дышу. Просто танцую.       И плевать, может, это шампанское. Или общая эйфория, этот шум, свет, музыка, все эти смеющиеся люди вокруг. Плевать, что завтра он, скорее всего, снова пошлёт меня к чёрту, а я сделаю вид, что мне всё равно и пошлю его в ответ. Сейчас — неважно. Сейчас я просто хочу остаться в этом моменте. Раствориться в нём, пока не кончилась песня.