Шёпот Дежавю

Медленно и неохотно гору начинал освещать блеклый утренний свет. В кухне, той самой, что Бомбур и Дори превратили в подобие временного очага, клубился лёгкий пар. Бомбур, уже с утра пораньше, громко ворчал, раскладывая по плошкам кашу и хлеб, который они чудом сохранили. Рядом с ним, рукава закатаны, волосы слегка сбились на бок, с натянутой улыбкой, стояла Нерис. — Осторожно, горячо, — проговорила она, подавая Бомбуру деревянную миску. — Хотя кому я это говорю… — Мне? — фыркнул гном. — Да у меня иммунитет к таким горяченным плошкам, леди! Они оба усмехнулись. Дори с важным видом разложил ложки. Он был аккуратен даже сейчас, всё под прямым углом и даже слегка отполировано краем рукава. Он зевнул, прикрывая рот рукой: — Я всё же настаиваю, что в следующий раз тебе нужно будет разбудить Оина. Уверен, даже сонный, он поможет тебе не хуже меня. — Только если с добавлением своей мази, — буркнул Бомбур. Из дальних углов начали подтягиваться первые проснувшиеся. Фили, взъерошенный, с комком своего плаща в руке. Кили, всё ещё не до конца в сознании. Братья сели, не открывая глаз, на скамью у стены. У входа в кухню прошаркал Бифур, за ним — Глоин, который почесывал бороду. Нори молча опустился на камень, взял хлеб и сразу начал жевать. Двалин стоял у стены, опершись могучим плечом, зевнул так, что даже топор, прислонённый рядом, завибрировал. — Похоже, ночь была длинной, — заметила Нерис, осторожно подливая горячий чайный отвар в кружки. — Могла быть и длиннее, если бы кое-кто перестал перебирать золото как мышь крупу, — хрипло отозвался Двалин. Наступила тишина. Нерис на секунду остановилась, повесив чайник на крючок. Взгляд её скользнул в сторону выхода из кухни — туда, где начиналась дорога к королевским покоям. Торин не появлялся с ночи. Запах поджаренного хлеба и дымка от травяного отвара наполнили кухню уютным теплом. Девушка взяла глиняную миску с кашей и кружку. Рядом Бомбур что-то бормотал себе под нос, продолжая раскладывать еду, а Дори молча складывал чистые полотенца. И тут в кухню неспешно вошёл Балин. Он потирал лоб, в глазах его было что-то усталое и слишком серьёзное для раннего утра. — Балин, доброе утро, — обернулась к нему Нерис. — Он… он там, да? Старый гном кивнул и устало сел рядом с Двалином, протянув руки к горячей кружке, которую ему тут же сунул Бофур. — Я всё-таки дошёл до него, — сказал он после глотка. — Ночью. Пару слов перебросили. — И? — не выдержал Бомбур. — Как он? Советник провёл ладонью по бороде, чуть щурясь. — Не спал всю ночь, судя по всему. Думает. Слишком много. Как камень, — ответил Балин. — Твёрдый, молчаливый и всё глубже уходит вглубь себя. Он вздохнул, наклонившись вперёд. — Велел мне идти спать. А потом остался в разрушенных покоях один. Я не стал настаивать… На мгновение повисло молчание. Нерис опустила взгляд в плошку с едой, всё ещё тёплую, и крепче сжала её в ладонях. — Я отнесу ему завтрак, — сказала она наконец. — Каша в разрушенных покоях не самая королевская трапеза, но хоть что-то. Гномы переглянулись. Дори нахмурился, Кили и Фили почти одновременно замерли, Бомбур даже поставил на место поварёшку. — Не лучшее утро, чтобы подкрадываться к нашему королю, — тихо заметил Двалин. Бифур, стоявший у стены, жестами показал что-то вроде «он её пальцем не тронет, вы же сами видели, как он к ней относится». Кивнул в сторону коридора с такой уверенностью, будто всё уже решено. Нерис прищурилась — поняла только половину и растерялась. — Что… он сказал? — обернулась она. — Ничего, — фыркнул Бофур, хмыкнув и отворачиваясь. Кили усмехнулся, а Фили склонил голову к плечу, делая вид, будто завязывает шнурок, хотя он был в сапогах. Нерис смутилась, крепче сжав миску. — Просто… он тоже должен что-то съесть, — пробормотала она. — Даже если завтракать в одиночестве. Балин посмотрел на неё чуть мягче, затем кивнул. Двалин провёл ладонью по шишке, которая зияла синяком на макушке и хмыкнул: — Хорошо. Но если он будет рычать — просто скажи, что это моя идея. — А если это не сработает? — усмехнулась хоббит. — Тогда скажи, что это была идея Бомбура. Он всё равно кормит нас всех. Пусть возьмёт на себя и последствия. — Эй! — возмутился Бомбур, помешивая кашу. — Я тебе пересолю твою порцию!

***

Тепло ещё не остывшей глиняной миски приятно согревало ладони. Нерис шагала медленно, стараясь не расплескать отвар, не уронить хлеб, не наступить на коварный камушек под ногами. Балин объяснил ей дорогу: правый коридор от зала Совета, затем по мосту, мимо разбитой арки — туда, где когда-то были покои королевской семьи. Пока что всё это напоминало больше пыльные руины. Когда она приблизилась к мосту, соединяющему две каменные части зала, её шаг невольно замедлился. Под ней зияла пропасть — камень, веками выдолбленный, срезанный, добытый. Тьма рудника уходила вниз, как пасть великана. Девушка машинально прижала завтрак ближе к груди и пошла вперёд, глядя не вниз, а только вперёд. В этот момент она остановилась. Откуда-то впереди, из-за арки полуразрушенного дверного проема, донеслась мелодия. Медленная. Тихая. Она сразу поняла. Арфа. Сначала она подумала, что ей показалось. Арфа в Эреборе? После всего? Сейчас? Она сделала ещё шаг — и звук стал чище и увереннее. В мелодии слышались и паузы, и неловкие ноты, но… в этом было что-то личное. Слишком личное. Нерис остановилась у стены, прижавшись к холодному камню. Она не решалась войти. Это играл Торин. Она почувствовала, как её дыхание сбилось, как сердце стукнуло на миг чаще. В первой жизни она видела его с мечом, Оркристом, с топором, на троне, в бою, в раздумьях. Но никогда — с арфой. А ведь у гномов песня — это часть рода, часть памяти. А может… именно поэтому он и играл. Словно кто-то другой открылся ей сейчас — Торин, не король, не воин, не упрямец, а просто… сын, брат, мужчина, сидящий в руинах своего дома, в одиночестве. И мелодия его звучала, как разговор — не для кого-то, но изнутри. Нерис сжала пальцы на крушке и плошке. Подумала, стоит ли войти. Она осталась стоять у стены, глаза её смотрели на каменный пол, а сама затаила дыхание, слушая. И арфа продолжала звучать — тихо, упрямо и нежно. Мелодия медленно угасала, ноты становились тоньше, будто струны дрожали от дыхания самого воздуха. И вдруг в памяти Нерис вспыхнуло другое: вечер, Шир, её дом. Время до похода. Тот самый вечер. Словно в прошлой жизни… можно было бы так сказать, если бы это не оказалось чистой правдой. Она сидела тогда на ступеньке лестницы, босыми ногами касаясь дерева, и смотрела вниз стеклянными глазами. В столовой гномы ели, смеялись, спорили — но один из них сидел у очага. Он начал петь. Торин. Голос был низкий, будто рождённый в глубинах самой Горы, густой, с металлическим отзвуком и при этом… удивительно чистый. Тогда, в той жизни, она подумала, что впервые слышит, как звучит настоящая тоска. Теперь — спустя жизнь, память, смерть и возвращение — она слышала тот же голос, только не через песню, а через музыку. Он играл — так же, как тогда пел. О чём-то своём. Нерис прижалась спиной к стене, выдохнула. Горло сжало. «Ты даже не знаешь, как изменил мою судьбу тем голосом…» — пронеслось в её мыслях. Её руки опустили еду на пол с тихим звуком. Мелодия закончилась. Слёзы катились по её лицу сами собой. Но как только она услышала, что гном начал подходить к проходу, она резко начала вытирать их. — Я слышу, что я не один, — прозвучал голос. Мужчина резко выглянул из-за угла и наткнулся на девушку, сидящую на каменном полу. Она начала резко вставать. — Что ты делаешь? — спросил он. Она лишь молча протянула руки с едой. Торин остановился. Несколько мгновений он просто смотрел на неё — на растрепанные пряди, на смущённый взгляд, на то, как упрямо она держит плошку перед собой, будто это был щит. Он заметил её глаза, покрасневшие от слёз, но ничего не сказал сразу. Он медленно опустил взгляд на еду, потом снова поднял его на девушку. — Ты плакала? — спросил он негромко, но в голосе не было холодности, скорее некая забота. — Нет, — выдохнула она слишком быстро, отвернувшись и вытирая ладонью щеку. — Просто… пар от еды в глаза попал. Её попытка оправдаться прозвучала по–детски. Торин чуть склонил голову, будто сомневался, но настаивать не стал. Он аккуратно взял плошку из её рук. — Я не знала, что ты умеешь играть, — сказала Нерис тише. Король молча сел на каменную треснувшую скамью у стены, поставил еду рядом и ответил после паузы: — Это было… давно. Тогда в Эреборе у нас было время для песен. И для музыки. Он посмотрел на свои пальцы. — Теперь вряд ли. Нерис присела напротив, не решаясь заглянуть ему в глаза. — Но ты всё ещё помнишь, — прошептала она. — И играешь. Он поднял на неё взгляд и открыл рот, чтобы ответить, но секунду помедлил. Он смахнул пыль с рукавов плаща, что слетела с музыкального инструмента. — Иногда я просто… хочу вспомнить, что я не только тот, кто держит меч или ведёт за собой. Что где-то глубоко я всё ещё сын и брат, — он бросил взгляд в сторону разрушенных коридоров. Она кивнула. Он поднял на неё взгляд. Словно искал подтверждения, что в нём ещё осталась эта часть. — Это была красивая мелодия, Торин, — улыбнулась девушка. На мгновение он посмотрел на неё, и в его взгляде мелькнуло нечто такое, от чего у неё перехватило дыхание. Торин будто хотел что-то сказать, что-то важное, но слова остались в нём, невысказанные. Он взял ложку, зачерпнул еду и с суховатой полуулыбкой произнёс: — Скажи Бомбуру, что я ценю его усилия. Даже если он снова добавил гвоздику в кашу. Но затем отложил её обратно в плошку и провёл ладонью по колену, словно стряхивая пыль с воспоминаний. — Я нашёл её этой ночью, — сказал он тихо, будто доверяя ей нечто хрупкое. — Мою арфу. Она стояла там, у стены, покрытая пылью веков, но… целая. Ни времени, ни булыжники, ни пламя её не тронули. Он перевёл взгляд на стену, за которой стоял тот самый инструмент. Его голос звучал почти с благоговением: — Ты понимаешь? Всё вокруг в руинах, а она… просто ждала. Ждала, когда её снова коснётся рука того, кто когда-то научился на ней играть. Нерис слушала молча. — Я не прикасался к ней со дня, когда покинул Эребор, — продолжил Торин. — И всё же пальцы вспомнили. Даже если душа — почти нет. И в этот миг она не видела перед собой ни воина, ни короля, ни наследника рода Дурина. Только гнома. Просто Торина. — Ты пробыл тут всю ночь? — тихо спросила Нерис, едва слышно, словно боясь разрушить ту хрупкую тишину, что ещё витала в воздухе после его музыки. Торин медленно повернул голову, взглянул в сторону, где в полутени стояло массивное кресло, обитое потускневшей кожей. Там, у арфы, в разрушенной комнате с растрескавшимися стенами и обрушенным потолком, он сидел до рассвета. Он кивнул. Медленно и молча. Как будто слова были лишними. — Здесь… легче думать, — наконец пробормотал он. — Или забываться. Сам не пойму. Он провёл рукой по лицу, как бы стряхивая остатки сна, которого почти не было. Его глаза были ясны, но в них витала тяжесть — как у того, кто пережил бурю в одиночку и не знает, утихла ли она. — Как твоя спина? — внезапно спросил он, чуть наклонив голову, изучая её взглядом. Голос был всё таким же ровным, но в нём сквозила обеспокоенность, не прикрытая привычной суровостью. Нерис удивлённо моргнула, не ожидая этого. Несколько секунд она просто смотрела на него, будто не сразу поняв, о чём речь. — Уже лучше, — ответила она, невольно касаясь пальцами места на ребрах, где ещё вчера болело особенно сильно. — Оин наложил новую мазь. Он сказал, что выживу… опять. Гном чуть усмехнулся краем губ, смотря на девушку. — Ешь, — кивнула Нерис, двигая плошку поближе к нему. — Остынет. Тон её был непривычно твёрдым, почти хозяйским, и на мгновение Торин приподнял бровь, как будто удивлён, что кто-то в этой горе осмелился ему приказывать. Но взгляд хоббита не дрогнул. Она стояла на своём. Гном выдержал паузу, потом чуть склонил голову, усмехнулся, качая головой, не веря, что его заставляют есть кашу. — Приказ принят, — пробормотал он с тихим смешком. Тишина в королевских покоях была глубокой, почти сакральной. Лишь слабый стук ложки о плошку нарушал её, будто эхо далёких времён, когда стены Эребора были полны голосов и смеха. Торин ел молча, тень чего-то ускользающего — может, покоя, может, надежды — ещё теплилась в его глазах. Нерис сидела неподалёку, всё ещё ощущая в пальцах дрожь от слышанной ранее мелодии. Но эта хрупкая тишина была разорвана, словно камень рухнул с высоты. — Торин! — грубый, глухой голос Двалина разнёсся по проходу, словно сигнал тревоги. Он шагнул в проём, плечи напряжены, лицо хмуро. — Гости. У ворот. Король поднял голову. Лицо его сразу потемнело. Он отложил плошку в сторону и медленно встал. Как будто плащ тьмы вновь лег на его плечи, вытесняя всё живое и тёплое. — Кто именно? — голос его прозвучал хрипло, сдержанно. — Трандуил, — ответил Двалин мрачно. — Он верхом, на своём звере. Рога его видны ещё с балкона. С ним дюжина эльфов, пеших и верховых. Бард тоже прибыл. На коне. Молчание. Торин опустил взгляд. Тот миг, что был минуту назад между ним и хоббитом — выветрился, исчез, как дым. Он отвёл глаза от неё, будто стыдясь того, что позволил себе быть живым хоть на мгновение. Лицо его стало неподвижным, словно высеченное из горной породы. — Они пришли требовать, — слова были как клинки. — Как шакалы у костей павшего зверя. Нерис сжалась, неосознанно прикоснувшись к груди, к тому самому месту, где под тканью скрывался Аркенстон. — Торин… — её голос был тих, почти умоляющий. Но он не обернулся. — Не открывать ворота, пока я сам не прикажу, — бросил он через плечо Двалину. — Я выйду. Ты со мной, найди Глоина, Бофура, Бифура… Хоббит стояла на месте, слова гнома тонули в её мыслях, она уже почти не слышала Торина. — Понял, — глухо кивнул Двалин. Тяжёлые шаги гномов отдавались гулом по каменному полу. Когда они миновали мост, их фигуры слились с темнотой коридора и будто растворились в ней. Нерис не сразу осознала, что всё ещё держит в руках остывшую плошку с недоеденной кашей. Он снова закрывался. Он снова уходил — туда, где даже она могла не достучаться. Хоббит стояла в проходе, где ещё витал слабый, но тёплый аромат еды. Она сжала руками плошку и беззвучно выдохнула — не потому что стало легче, а потому что сердце выстрелило в грудь с первобытным ужасом. Пронёсшиеся слова эхом гремели в её голове: «У ворот — эльфы. Трандуил. Бард.» Но в ту самую секунду, когда она услышала шаги и слова о приближении кого-то, тело сжалось в панике. В её разуме всплыла другая картина. Из воспоминаний. Чёрное знамя с эмблемой орков, варги, громада, идущая к Горе. Азог. Лик смерти. Она почти зашлась в панике. «Он уже здесь?» — пронеслось в её голове, пока Двалин не назвал имена. В прошлый раз всё случилось так быстро — Смауг пал, и совсем скоро — слишком скоро — под Эребором бушевала война. Битва. Боль. Кровь. Прах. Торин. Кили. Фили… И она выдохнула. Резко. Почти болезненно. Сердце попыталось вернуться в ритм. Она чуть не уронила плошку. Но облегчение не продлилось и мгновения. Потому что в её памяти жило нечто более коварное: те, кто пришёл под благовидным предлогом, но с требованием. Не когти, не клыки, не вонь варгов и рёв барабанов, но холодная жадность, обернутая в шелка. Две стороны медали. «Кто из них опаснее?» — мелькнула мысль. — «Орк, что бьёт в лоб, или король, что давит улыбкой?» Она всё ещё не знает, когда явится настоящий враг. Когда ворота обрушатся не от копыт лесных лосей, а от ударов таранов и топота варгов. Азог где-то там. Он уже собирает свои силы, точно так же, как она собирает свою храбрость. Но теперь она была сбита с толку. «Когда?» Когда он ударит? Когда начнётся война? Когда ей нужно будет спасать своих гномов? — Я не знаю, — прошептала она себе. — Я не знаю, в какой момент моё знание о прошлом станет бесполезным. И сколько ещё я успею изменить… Она посмотрела в сторону, где исчезли гномы. Нерис резко развернулась и побежала по мосту, откинув пустую плошку на ближайший каменный выступ. Если всё снова пошло по кругу, если битва на пороге — значит, времени у неё почти не осталось. Она проскочила мимо кухни и почти врезалась в чью-то крепкую грудь. — Эй! — в унисон сказали два голоса. Её моментально поймали в объятия — крепкие, но осторожные. Фили держал её за плечи, Кили придерживал с другой стороны, словно она и правда весила не больше маленького мешка с яблоками. — Ты уверена, что ты хочешь туда? — тихо спросил Фили, внимательно вглядываясь в её глаза. Нерис подняла на него взгляд — острый, твёрдый, как выкованный клинок. Жало. Хоббит вспомнила про него, машинально положив руку на ножны. Фили сглотнул. Его хватка ослабла. Кили тоже взглянул на брата, затем на неё и отступил. — Я помню, — сказала она спокойно. — Я помню, как на меня смотрел Трандуил, когда Торин пытался сжечь его взглядом в Лесном Дворце. Нерис оттолкнулась от Кили, отступив на шаг назад, расправила плечи и посмотрела на обоих гномов снизу вверх с той же твёрдостью, какую они привыкли видеть в глазах Торина. Тон её голоса был сдержанным: — Он не любит ваш род. Но меня он слушал. Не с симпатией, не по доброте, но внимал. Потому что я не гном. Гномы переглянулись в сомнении. Фили приподнял бровь, а Кили слегка склонил голову, и Нерис продолжила, чуть тише, но ещё увереннее: — Сейчас, у ворот, никто из вас ему не понравится. Ни одному из вас он не поверит. Я могу быть тем мостом, который он ещё не решится сжечь. Наверное… На самом деле она сомневалась в том, что лесной король хоть взглянуть на неё сможет после того, как она устроила массовый побег из его тюрьмы. Но ей нужно было убедить братьев. — Только смотри… — пробормотал Кили. — Если этот олень с короной хоть слово скажет не так — зови нас. — Обязательно, — бросила через плечо хоббит, уже убегая дальше, края её рубашки выбились из штанов.

***

Серое утро окутало Одинокую Гору густыми облаками, а небо, похоже, вовсе не собиралось проясняться. Ветер рвал полы плащей и боевых кафтанов. Трандуил приближался верхом на своём могучем лосе, рога которого напоминали увядшие корни древнего дерева. За ним — десяток эльфов в золотистых и серебристых доспехах. Бард ехал поодаль. У самого входа в Гору их встречала шестерка гномов. Торин стоял в центре, сжимающий в руке Оркрист. Двалин — по левую сторону, хмур и грозен, словно буря на горизонте. Балин — чуть позади, сдержанно-настороженный. Глоин, Бифур и Бофур — с обеих сторон, как стены, молча сканировали приближающихся гостей. Нерис стояла чуть в глубине коридора, спрятавшись за каменной аркой. Её дыхание было неглубоким, а ладони — влажными от напряжения. Она слышала, как копыта лося клацают по камню. Она мельком выглянула из-за угла, чтобы оценить ситуацию. Трандуил остановился перед воротами Эребора. Он сошёл с седла грациозно, без лишнего движения, как вода стекает по камню. Его мантия коснулась пепельной земли. Торин чуть выдвинул вперёд Оркрист, позволив утреннему свету отразиться на клинке. Трандуил заметил. Эльф не проронил ни слова, но его взгляд на долю секунды замер на мече, глаза прищурились. Он узнал его. И понял: меч, отданный в хранилище, каким-то образом оказался снова в руках гнома. Он ничего не сказал. Но Торин уловил малейшее движение его бровей и уголков рта. Намёк на внутреннюю реакцию. Он усмехнулся холодно, бросая взгляд в сторону Барда. — Говорите, зачем вы пришли, — проговорил он ровным, почти ледяным голосом. — Или мне угадать? Голос Дубощита глухо отдавался от каменных стен, как звон молота по наковальне. Его глаза не мигая смотрели прямо в лицо Трандуилу. Ожидание висело в паузе между фразами. Каждое слово здесь может стать началом мира или предвестием войны. Взгляд эльфа скользнул по гномам у ворот, задержался на лице Торина, но потом чуть прищурился, вглядываясь вглубь Эребора. Он искал кого-то. И не нашёл. — Как неудачно, что королю под горой приходится тратить время на угадывание, — произнёс он с ледяной насмешкой. — Но я упрощу тебе задачу, сын Траина. Он сделал шаг вперёд, и только Бард, сопровождающий его, казался хоть сколько-то сдержанным и разумным. Он чуть покосился на Трандуила, уже предчувствуя, что дипломатией тут и не пахнет. — Ты прекрасно знаешь, зачем я пришёл, — продолжил Трандуил. — Я требую лишь того, что было обещано. Белые самоцветы Ласгалена. Я заказал их у ваших ювелиров и кузнецов много лет назад. Мой народ передал вам плату за работу. Но когда пришло время забрать результат — мне отказали. Балин нахмурился, но молчал. Глоин стиснул зубы. Бифур жестом показал Бофуру, чтобы тот не встревал. Торин не отреагировал сразу. Он выпрямился, словно стал выше. Только Оркрист чуть дрогнул в его руке. Трандуил прищурился: — Твой дед, Трор, спрятал ожерелье в своих сокровищах. Не из-за справедливости. А из жадности. Торин тяжело выдохнул, сдерживая растущее раздражение. Он шагнул ближе, его тень легла под ноги эльфа. — Я не спешу платить по долгам, которые ваш народ сам испортил надменностью и холодным высокомерием. Трандуил не ответил. Лишь скрестил руки на груди и посмотрел чуть свысока — так, будто гномы всё ещё были под землёй, а он — лесной король, стоящий над ними. Торин замолчал. Нерис стояла, крепко вжавшись в холодную стену, сердце её колотилось. Потому что здесь — две воли, два короля. И оба не собираются отступать. — Это было решение короля, — продолжил Торин с нажимом. — Он имел право распоряжаться сокровищем Эребора. И он его использовал, когда ты, эльф, пришёл без должной платы, рассчитывая, что честь гномов продешевит перед твоими взглядами сверху вниз. Трандуил прищурился. Он ничего не ответил, но выражение его лица стало хищным. — Даже сейчас, — продолжил Торин, — когда я стою на месте моего деда, я не намерен отдавать тебе самоцветы Ласгалена. Сокровище не будет выдано в угоду гордости лесного короля. — Ты правда хочешь спорить о цене памяти, Торин? — резко произнёс Трандуил. — Эти самоцветы не просто драгоценность. Это память о тех, кого я потерял. Он не пояснил, кого именно имел в виду — но голос стал колючим, как ледяной шквал в весеннюю ночь. Бард чуть нахмурился, желая вмешаться, но замер, чувствуя, что эти двое говорят не только о камнях — а о чём-то, что уходит вглубь веков. Он не решился подать свой голос в качестве посланника Эсгарота. Трандуил бросил взгляд на Оркрист, снова — уже внимательнее. Он знал, где он должен быть. И точно не у гнома. Перед каменными вратами Эребора воздух словно сгустился — каждый обмен репликами между Трандуилом и Торином был как удар по давно треснувшему стеклу. Напряжение чувствовалось всеми, кто стоял рядом. Глоин бросал взгляды на Балина, Бифур и Бофур молча ждали, когда что-то сорвётся. И именно тогда… Раздался рёв. Глухой, могучий, звериный. Он перекатился по пустоши, как раскат грома. Из-за поворота тропы, ведущей от северных склонов, в вихре пыли вырвался силуэт гигантского медведя. Его шерсть была взъерошена, пасть приоткрыта, из неё шёл пар. Он нёсся прямо к воротам, не сбавляя скорости. Трандуил инстинктивно отшатнулся, его мантия взметнулась в воздухе. Его лось громко фыркнул и попятился назад, вскидывая голову. Барду пришлось натянуть поводья, чтобы конь не понёс прочь. Гномы схватились за оружие. Беорн остановился за несколько шагов от эльфа и гномов. Его дыхание было шумным, грудь тяжело вздымалась. И только тогда, с его широченной спины спрыгнули двое всадников. — Леголас? — выдохнул Трандуил, не скрывая удивления. Принц Лихолесья плавно встал на ноги и молча взглянул на отца. Его лицо было сосредоточенным и мрачным. Тауриэль спрыгнула следом, её плащ взметнулся, и она тут же подошла ближе к принцу. Леголас оглядел и Трандуила, и гномов. — Ты выбрал ужасное время, чтобы прийти сюда, отец, — наконец произнёс он, глядя прямо в глаза Трандуилу. — Потому что то, что мы увидели — не оставляет времени для таких разговоров, с которыми ты явился сюда. Торин хмуро сдвинул брови, сжимая рукоять Оркриста. Трандуил бросал внимательные взгляды то на сына, то на гномов. Беорн издал хриплый рык, что-то вроде усмешки, прежде чем отойти в сторону и начать принимать свой человеческий облик. Нерис, всё ещё спрятавшаяся за каменной стеной, сжала губы. Тишину, наступившую после слов Леголаса, пронзил слишком бодрый голос. И слишком не вовремя. — Ну, раз уж все в сборе, вот и убийца Смауга подоспел, — с усмешкой, будто стараясь разрядить атмосферу, выдал Бофур. Гномы, как один, резко повернулись к нему. Бифур всплеснул руками, явно понимая, что сейчас будет. Тишина повисла гробовая. Трандуил медленно повернул голову, как будто не сразу поверил в услышанное. Его проницательный взгляд метнулся от гнома к сыну, от сына к Тауриэль, потом снова к Леголасу. — Ты? — голос его прозвучал как удар далёкого грома. — Ты убил Смауга? Леголас не отвёл взгляда. Он стоял прямо, сдержанно, как солдат перед судьёй. — Ты не рассказал мне, — резко начал Трандуил. — Ты позволил мне думать, что ты на востоке с патрулём. А на самом деле — ты прыгнул в пасть проклятому Рамалоки! Ты мог погибнуть! Голос дрогнул и тут же вернулся в холодный, гневный тон: — Эти… эти гномы бросили тебя туда, как козла на жертвоприношение! Они не отдают долг, не признают вины, и теперь ещё… используют моего сына?! Он явно не обращал внимания на Тауриэль, будто её вообще не существовало в этой картине. Торин стиснул челюсть, но не сказал ни слова. Но Леголас сделал шаг вперёд, перехватывая взгляд отца. — Это было моё решение. Никто меня не отправлял, никто не приказывал, — он поднял голову выше. Трандуил молчал. В его взгляде всё ещё была ярость, но теперь вперемешку с чем-то более глубоким — страхом и горечью, возможно, даже гордостью, хотя он бы скорее сам бы себя проклял, чем признал это. — Ты стал кем-то, кого я не узнаю, — произнёс он медленно. — И, кажется, я знаю, кто на это повлиял. Он всё-таки метнул короткий, ледяной взгляд на Тауриэль: — Но об этом мы поговорим позже. Леголас же лишь молча стоял, позволяя буре пронестись мимо. Он больше не был мальчиком, живущим в тени отца. И Трандуил это чувствовал. — Моя доплата, — едва слышно, но с ледяной уверенностью сказал он, глядя прямо в глаза Торину. — Вы использовали то, что дорого мне. Убили дракона, вернули свой камень. Он прищурился. — С помощью моего сына. Это и есть моя оплата в дополнение ко всему. Никто не ответил. Бард вздрогнул, и кажется, хотел что-то сказать, но Леголас уже резко шагнул вперёд, с такой внезапной яростью, что даже лось лесного короля вздрогнул, почуяв резкое движение. — Я не собираюсь становиться товаром, который можно предложить в обмен на ожерелье, — отчеканил принц. Лесной король медленно повернулся к сыну, в его взгляде были молнии, сверкающие под тонкой вуалью королевского спокойствия. Его голос стал тише, но от этого не менее страшным: — Ты забыл, кто ты, Леголас. Ты — принц Лихолесья. Не воин под чужим знаменем. — Нет, отец, — не дрогнув, ответил Леголас. — Я как раз об этом вспомнил. Именно поэтому я не могу смотреть, как ты превращаешь мою кровь в весы для твоих сделок. Гномы всё ещё молчали. Торин лишь тяжело выдохнул. Ему явно уже наскучил этот диалог. Нерис крепче сжала пальцы у груди. Что бы ни происходило — разговор близился к точке кипения, и теперь всё зависело от одного неверного слова. — Ты помог гномам, как и хотел, — чуть сдержанно сказал лесной король. — Вернись в Лихолесье и не мешай мне. Тауриэль, ты нарушила с десяток правил. Ты изгнана из королевства. Леголас замер. Его взгляд метнулся к Тауриэль. Она стояла неподвижно, как будто слова короля не достигли её ушей. Но он видел, как побелели костяшки её пальцев, сжимающих рукоять лука, и как вспыхнул её взгляд. — Ты изгнал её задолго до этого дня, отец, — холодно произнёс Леголас. — Ты просто не озвучивал это. Трандуил нахмурился, как будто ударили не по Тауриэль, а по нему самому. — Она предала присягу, — отрезал он. — Ты защищаешь изменницу? — Я защищаю того, кто ни раз спасал мне жизнь и не отвернулся от чести, когда ты отвернулся от сострадания. Его голос стал твёрже: — Если она изгнана — я ухожу вместе с ней. Тишина. Даже ветер, казалось, стих, стыдливо отступая. Тауриэль впервые повернулась к принцу. Их взгляды встретились — у него холодное спокойствие, у неё — неуверенность. — Не делай этого, Леголас, — прошептала она. — Это твой дом. — Дом — это не стены, а выбор, с кем ты их разделишь, — ответил он просто, но так, что даже Бард отвёл глаза. Трандуил смотрел на сына, как будто видел его впервые. — Ты действительно готов покинуть свой народ? Ради неё? Ради них? — он кивнул в сторону гномов. — Я готов покинуть всё, что построено на гордыне, лжи и холоде, — непреклонно сказал Леголас. — Я выбрал. Король опустил взгляд, а затем поднял голову — и впервые за долгое время выглядел… не властным, а одиноким. Беорн стоял немного в стороне. Широкоплечий, босой, с растрёпанными волосами, он наблюдал за всей сценой с угрюмым молчанием, но когда Леголас шагнул в ряд с гномами, он сдвинулся с места. Он медленно подошёл ближе, становясь позади Торина, словно щит. Его глаза метнулись к Тауриэль, а затем к Трандуилу, которого он окинул тяжелым, животным взглядом. — Интересное дело, — наконец проговорил он низким голосом, скрестив руки на груди. — Я пришёл как свидетель. А стал стороной. И не на вашей. Трандуил резко вскинул голову, его взгляд обжёг Беорна, но тот даже не моргнул. — Ты — никто здесь. Оборотень и отшельник, — голос короля эльфов звенел от ярости. — Не смей вмешиваться в дела великих домов! Беорн хмыкнул. — Великие дома? — он шагнул вперёд. — Ты думаешь, я бегаю по лесам просто так? Я видел, как орки поднимаются из нор, как тьма копится на севере. Пока ты гоняешься за ожерельем, чёрная армия точит ножи для твоей шеи. Но Трандуил уже кипел: — В следующий раз, — отрезал он, — у ворот Эребора будет стоять моя армия. Его взгляд обошёл гномов, Беорна, сына и Тауриэль. — И она будет стоять до тех пор, пока гномы не вернут то, что принадлежит мне. Он резко развёрнул своего лося, конь Барда всхрапнул, лосю пришлось сделать полукруг, и эльфийская свита сдвинулась, готовая следовать за своим королём. Лесной народ отступал с холодной, выверенной яростью. А за их спинами остались те, кто когда-то был частью Лихолесья, но теперь стоял на камне Эребора — выбрав сторону, в которой было сердце, а не жажда.