Шёпот Дежавю

Небо над пустошью было разорвано криками, дымом и блеском клинков. Война развернулась во всю силу. Синие Холмы, ворвавшись на поле боя, стремительно смыкались с войском Железных Холмов, и там, где они встречались, орки с воем катились наземь. Даин поднимал свой боевой молот, прокладывая дорогу сквозь тесноту. Его глаза метались по рядам, когда он увидел знакомый силуэт — тёмные косы, обвитые вокруг крепких плеч, блеск брони, и взгляд, от которого даже воины орков отступали. — Дис! — проревел он, рубанув варга и разметав гоблинов. — Рад видеть тебя в этой гуще ада! Дис, разрубив секирой варга, развернулась к нему. Глаза жесткие и решительные, но глубокие, тёмно-океанские. Она едва заметно кивнула, но в голосе её прозвучала твёрдость, а не радость встречи. — Всё в твоём духе, кузен, — отозвалась она, поправив косы, чтобы они не мешали удару. — Где Торин? Она не тратила слов на пустое. В её лице не было сомнений, битва требовала собранности. Гном шагнула вперёд, прикрывая плечо Даина. Он, зарычав, обрушил молот на спину варга, что едва не вцепился ей в ноги. — Торин… — он стиснул зубы. — Торин на Высоте. Он пошел за Азогом. Имя Белого Орка прозвучало как гром. Дис на миг замерла, и в её глазах вспыхнуло пламя, такое же, как у брата — суровое, жгучее. — Значит, всё решается там, — сказала она, смотря наверх. Она не спрашивала, как и что. Она знала Торина. Знала его упрямство. И знала цену этой битвы. Даин ударил молотом по щиту, собирая вокруг себя воинов Синих Холмов и своих гномов. Их ряды сомкнулись, словно стальные зубья, и на миг бой ожесточился втрое. Но в центре, плечом к плечу, сражались двое: король Железных Холмов и сестра Торина, временная правительница Залов Торина в Синих Холмах. Дис двигалась точно — дисциплинированная, без лишних жестов, и в то же время искренняя, каждый удар секиры был как обет, каждый взгляд в сторону кузена был как напоминание, что они здесь не ради славы, а ради дома, ради семьи. Кто-то даже выкрикнул: — За Дис! За сестру нашего будущего короля семи королевств Дубощита! Эти слова пронеслись по рядам, и там, где начинала колебаться линия, гномы снова сжимали щиты, снова втыкали топоры в орочью плоть. — Я вижу, что здесь и люди, и эльфы. — Её взгляд скользнул по полю, будто она видела не хаос, а доску для игры. — Мы можем создать кольцо со всех сторон, чтобы прижать этих тварей. Сомнём их, как в тисках. Одна половина в кольцо, другая пусть чистит края. Те, кто осмелится вырваться из-под земли или пикировать сверху, — падут первыми. Железностоп замер, но лишь на мгновение. Он прекрасно знал её: если уж Дис заговорила в бою, значит, это было не мнение, а приказ, с которым нужно считаться даже ему. — Группируй свои войска, — её голос стал ещё холоднее. — Кольцо должно быть плотным. Кто командует людьми? Эльфами? Даин фыркнул, вытирая запёкшуюся кровь с бороды тыльной стороной руки, и, стиснув молот, рявкнул сквозь шум битвы: — Эльфами командует Трандуил! Только я не знаю, куда он делся. Видел, как скакал к Передним Воротам, может, всё ещё там… — его голос оборвался, и он со злостью вбил молот в череп гоблина, который слишком близко подобрался. — Люди… ими правит какой-то лучник, рыбак… не знаю, как там его… Бард зовут! Дис вскинула бровь, прищурившись: — Лучник? Рыбак? — она хмуро вдохнула, будто собиралась что-то возразить, но лишь кивнула. — Важно, чтобы его войско держало строй. Она шагнула вперёд, вонзив секиру в живот орку, который подкрадывался сбоку, и резко рванула древко вверх, чтобы добить его окончательно. — Тогда слушай, кузен. — Она обернулась к Даину, её волосы, вырвавшиеся из кос, прилипли к щеке, но взгляд оставался ясным. — Передай: гномы идут в центр. Мы — кость кольца. Эльфы выстраиваются левым флангом, прикрывают небо своими стрелами. Люди — справа. Они удержат напор, если мы загоним большинство внутрь. Мы сомкнём ряды. И тогда эти твари не прорвутся. Даин невольно усмехнулся в бороду, несмотря на кровь и хаос вокруг: — В тебе говорит твой брат, Дис. — Но в его взгляде мелькнула искра уважения, смешанная с чем-то похожим на облегчение. — Я передам приказ.

***

Внутри Горы воздух был тяжёлым, словно сам Эребор затаил дыхание. Сквозь высокие залы доносился гул сражения снаружи — глухие удары, лязг металла, далекие крики. Фили и Кили неслись по коридорам, их шаги отдавались гулким эхом, смешиваясь с ритмом сердца. Кили крепко сжимал в руках стебли ацеласа. Он почти прижимал их к груди, будто боялся, что сама тьма вырвет их. — Быстрее! — выдохнул Фили, оборачиваясь на брата, и не выдержал. — Ты держи ровнее, ты всё листья переломаешь! Беорн, сидевший у входа в зал, как огромная каменная статуя, поднял голову, когда уловил быстрые шаги. Его плечи вздрогнули, и лицо озарилось редкой улыбкой. — Есть! — рыкнул он, сжимая кулак. И в следующее мгновение в зал влетели Кили и Фили. — Нашли! — выдохнул Кили, почти падая на колено, когда протянул заветное растение в руки Радагасту. Но бурый волшебник даже не успел протянуть ладонь, как к ним шагнула Тауриэль. Ее лицо, до этого бледное, вдруг ожило, в глазах вспыхнула надежда. Она резко вытерла слезы с щек и осторожно, словно это было не растение, а само сердце Леголаса, взяла ацелас из рук Кили. И в этот миг их взгляды пересеклись. В глазах эльфийки была мольба о чуде. Кили, глядя на нее, почувствовал, будто что-то внутри него оборвалось, но он не понял, что именно. Он застыл, как прибитый, следя за ее движениями. — Ацелас… — прошептала Тауриэль, прижимая стебли к губам, будто молясь им. Она подняла глаза к Трандуилу. Король, до этого стоявший над сыном, сглотнул и сделал шаг назад. — Вода, плошка, пространство! — резко приказала Тауриэль. — Дайте, живо! Зал словно ожил. Беорн рывком сдвинул скамью к стене, освобождая место. Фили бросился на кухню, налил воду в деревянную плошку, подхватив её обеими руками. Кили не отходил от Тауриэль, готовый подать всё, что потребуется. Гэндальф, всё так же стоявший у стены, не вмешивался. В руке у него была трубка, но он не зажигал её, лишь перебирал пальцами мундштук, как будто это удерживало его от нетерпения. Его глаза были устремлены на Леголаса. Радагаст, завершив перевязку на теле Траина, тихо отступил в сторону, к серому волшебнику. — Снимите с него верх, мне нужно видеть рану, — повелела Тауриэль. Кили, не задумываясь, кинулся помочь. Он стал осторожно расстёгивать застёжки на кафтане Леголаса. Лёгкий стон сорвался с губ лесного принца, и это пронзило сердце Трандуила, стоявшего за Тауриэль. Его лицо оставалось непроницаемым, но уголки губ дрогнули, будто он на миг перестал дышать. — Держите его ровно, — попросила девушка. Эльфийка, дрожащими руками прижимая к груди свежесорванный ацелас, выдохнула, будто собираясь с духом. Она знала, что каждый её жест будет решающим. Она выжала зелёный сок в плошку с водой, и оттуда тотчас распространился аромат — чистый, ясный, словно дыхание леса. — Он… он пахнет… как весна, — удивлённо прошептал Кили, забыв даже, что нужно держать ткань. Тауриэль лишь кивнула, не глядя на него. Она опустила руки в воду, размяла листья между ладоней. Сок впитался в её кожу, и она поморщилась, но не остановилась. Эльфийка подняла руки над Леголасом, и пальцы её дрожали. Она тихо заговорила, едва слышно, древние слова, что много раз слышала в покоях целителей Лихолесья. Но повторять было мало. Нужно было вложить душу, волю и надежду в каждое слово. Она приложила ладони к ране сына Трандуила. Сначала осторожно, потом сильнее, втирая сок, пока он не начал проникать в кровь и кожу. Леголас застонал… тихо, хрипло, и Тауриэль стиснула зубы, продолжая. Её руки дрожали, но она вела заклинание, словно шептала песнь жизни. — Estelio… Estelio… — тихо, почти молитвенно. В этот миг зал стих. Даже Беорн, который ходил, словно дикий зверь в клетке, замер, будто почуял перемену в воздухе. Фили стоял рядом, судорожно сглатывая. Он хотел помочь, но чувствовал себя лишним. Его глаза метались от лица эльфийки к брату, но Кили не сводил взгляда с Тауриэль. Он видел, как боль отражается в её лице, и сердце его билось так, будто он сам проходил через её муку. Трандуил стоял прямо за Тауриэль. Его лицо оставалось маской, ни один мускул не дрогнул, но глаза выдавали его. Он сжал руки за спиной так сильно, что ногти впились в ладони. Радагаст шептал себе под нос, наблюдая, как листья словно горят белым светом в руках эльфийки: — Да-да… так… именно так… живая сила, живая память… у неё получится… должно получиться… Гэндальф медленно прикрыл глаза. Он тихо выпустил воздух сквозь зубы, его трубка всё так же была незажжённой. Взгляд его оставался суровым, но внутри он понимал: сейчас решает не магия истари, а вера молодой эльфийки, её воля и сердце. Её ладони горели болью, но она втирала сок, пока кожа вокруг раны не засияла едва заметным светом, словно дыхание луны проникло в плоть. Леголас дернулся, его грудь содрогнулась, дыхание стало глубже, длиннее. — Estelio, mellon nín… — прошептала Тауриэль, прикрывая глаза. Кожа эльфа побледнела так, что казалась прозрачной, и сквозь неё проступали вены — тёмные, чернильные, расползавшиеся от раны на плече. Чернота медленно ползла вниз, извиваясь, словно змеи, уже почти достигала сердца. — Благодать, данная мне, пусть перейдет к нему, пусть даст ему избавление… Её слова перетекли в эльфийскую речь, древнюю и певучую: — Menno o nin na hon i eliad annen annin; hon leitho o-ngurht… С каждым слогом её голос становился твёрже, глубже, будто звучала сама память древних эльфов. Чёрные вены под кожей вздрагивали, отступали на миг, словно споря с её волей. Боль проступала на её лице, ожоги на ладонях обжигали ещё сильнее, будто сама тьма кусала её за кожу. Она зажмурилась, но не отняла рук. Трандуил шагнул вперёд, взгляд его стал невыносимо острым. Он ловил каждое движение сына, словно боялся, что упустит последний. Тёмные вены по телу Леголаса дрожали. Медленно, словно подчиняясь её заклинанию, они начали отступать от сердца, замедляя свой путь. Чёрнота, что уже оплела его грудь, застыла, будто замороженная, и остановилась. — Дыши… — прошептала Тауриэль, слёзы падали на его кожу, смешиваясь с соком ацеласа. — Дыши, Леголас. Кили и Фили в нетерпении переминались с ноги на ногу, не зная, куда деть руки. Гэндальф тихо коснулся посоха, наклонившись вперёд. Его глаза сверкнули под бровями, когда он прошептал сам себе: — Упрямая девочка… упрямая, где-то я уже видел такое упрямство. Радагаст почти прыгал на месте: — Да, да! Корень дышит, листья дышат, пусть и он дышит! Трандуил прошептал одними губами, так, что никто, кроме самого себя, не услышал: — Elen sila lúmenn’ omentielvo… вернись ко мне, ion nín. Оин, держа трубку возле уха, чтобы не упустить ни одного слова, всё глубже хмурил брови. Когда последние ноты эльфийского заклинания коснулись воздуха, он не выдержал, его рот приоткрылся, и он пробормотал глухо, почти сам себе: — Дурин подери меня… эльфийская магия… Его глаза расширились, словно перед ним стояло нечто невозможное. Он, старый целитель, повидавший десятки ран и ядов, впервые видел, как не слова, а сама воля и свет исцеляют смертельную отраву. Кили, словно боясь моргнуть, следил за руками Тауриэль. Фили же сжимал кулаки, нервно кусая губу. Тауриэль произнесла последние слова заклинания, её голос стал хриплым от усталости. Листья в её руках почти истлели, но давшие всё, что могли. Она накрыла рану влажной тканью, плотно прижав её к плечу Леголаса. Затем, медленно, почти машинально, она склонилась к нему, коснулась губами влажного, горячего от лихорадки лба. И в тот миг Леголас вдруг выдохнул глубоко, но не мучительно, это был вздох облегчения. Эльф не очнулся, веки его оставались тяжёлыми, но дыхание выровнялось. Черные вены отступили, замерли у самой раны, не двигаясь дальше. Теперь он просто спал, утомлённый битвой и мукой. Эльфийка позволила себе опуститься на колени рядом с кушеткой, её плечи затряслись, и впервые за всё это время она позволила телу расслабиться. — Он жив, — прошептала она, не зная, слышит ли её кто-то, кроме самой себя. Губы её побледнели, щеки покрылись испариной, тело качнулось. Она попыталась подняться, но ноги подкосились, и она пошатнулась в сторону, готовая удариться о холодный камень. — Тауриэль! — выкрикнул Кили, бросаясь вперёд. Он подхватил её прежде, чем её голова коснулась пола. В его руках она показалась хрупкой, лёгкой, словно угасающее пламя свечи, что борется с последним дуновением ветра. Её веки дрожали, дыхание оставалось прерывистым, но глаза на миг приоткрылись. — Он дышит… — прохрипела она едва слышно, и Кили заметил ожоги, разъевшие её кожу до красных, вздувшихся пузырей. — Тихо, — упрямо сказал он, прижимая её к себе, будто силой рук мог защитить от боли. — Ты сделала всё, что могла. Фили тут же оказался рядом, нахмурившись: — Она в полусознании. Нужно положить её, дать отдохнуть. Кили сжал зубы, всё ещё держа её на руках, и медленно опустился на колено, укладывая эльфийку рядом с кушеткой, где спал Леголас. — Нет, — выдохнула Тауриэль, взгляд её метнулся к сыну Трандуила. — Я должна… быть рядом… — Ты уже рядом, — перебил её Кили, не выдержав. Она хотела возразить, но губы её дрогнули, и слова так и не сорвались. Она только посмотрела на Леголаса, чуть коснулась его пальцев своими, и, наконец, позволила телу провалиться в сон. Кили задержал на ней взгляд, его сердце стучало так, что казалось это услышат все. Он чувствовал, как под его ладонью ещё дрожат её плечи. — Она выстоит. Но сейчас ей нужен покой, — сказал Фили, обращая внимание брата на себя. Кили медленно кивнул. Серый волшебник поднял бровь, заметив всё это, и, затянувшись уже горящей трубкой, хмыкнул себе под нос: — Даже в каменных стенах Эребора свет умеет находить щели.

***

Нерис стояла, тяжело дыша, глаза метались между телом Азога, плывущим в потоке, и Торином. Оркрист со звоном упал на лёд, и Дубощит, наконец, позволил себе выдохнуть — это был конец. Его враг пал. Всё, ради чего он жил долгие годы, ради чего терзал душу… свершилось. Он поднял взгляд. Их глаза встретились. Между ними пронеслось всё: страх, долгая дорога, недосказанные слова, и странное ощущение, будто время наконец остановилось. Но миг рухнул. — Двалин! — крик Нерис прорезал тишину так остро, что Торин вздрогнул. Она резко обернулась и рванула к краю утёса. Её ноги скользили по снегу и льду, но она не остановилась. — Двалин! — её голос сорвался, полный ужаса. Торин понял всё без слов. Он сорвался с места, бегом кинувшись следом за хоббитом. Нерис уже стояла на коленях у обрыва, пальцы вцепились в острый каменный край. Внизу бушевала битва. Но глаза её метались, выискивая среди скал и камней одну фигуру. — Где?.. Где он?.. Двалин!.. Она прижалась грудью к краю, будто хотела кинуться вниз. Волосы разметались, слёзы катились по щекам. Торин рухнул рядом, схватил её резко за плечо, удерживая от безумного шага. Но его взгляд тоже метнулся вниз. — Он не мог… — прошептала она. — Он не мог… Ветер унёс её голос, будто посмеялся. А внизу битва кипела, не давая ни единого ответа. — Нет, — выдохнула она, глухо, как будто воздух стал камнем. — Нет… он не мог… Торин присел рядом, медленно, тяжело. Он не искал слов. Только обхватил плечи хоббита рукой, прижимая ближе. Она замерла, чувствуя, как горячее дыхание смешивается с холодом, как его рука дрожит. Он понимал. Он знал цену потерь. И знал, что сейчас лучше молчать. И вдруг, едва слышно… шорох. Сначала лёгкий, как будто ветер зацепил что-то. Потом глухое, упрямое царапанье, скрежет металла по камню. Нерис подняла голову. Торин насторожился. Они переглянулись, а затем оба рывком вскочили. Шорох усиливался, переходя в сдавленные ругательства. Из-за выступа показалась огромная ладонь. Потом другая. С хрипом, сиплым и злым, над краем показалась знакомая лысая голова. — Двалин?.. — выдохнула Нерис, не веря глазам. — А то кто, по-твоему, призрак? — хрипло рявкнул гном, карабкаясь выше. — Помогите, не стойте как два истукана! Оба схватили его за руки, таща на себя. Двалин был мокрый, весь в крови и грязи, но живой до последнего волоска в бороде. Он с трудом перевалился через край и рухнул на спину, хрипя и выдыхая пар. — Ты… — начала Нерис. — Ты… Двалин приподнялся на локтях, скосил на неё взгляд и, чуть прищурившись: — Что я? Что я с концами упал в бездну? Ха! Я думал, вы тут уже обнялись и решили вместе прыгнуть за мной. Нерис покраснела, Торин нахмурился, но отвёл взгляд, отчего вышло только хуже. — Вижу, Азог улетел вниз, — добавил воин, усмехнувшись уголком рта. — Видно, не выдержал вашей трогательной сцены. Нерис попыталась возразить, но слова застряли где-то в груди. Торин кашлянул и встал, отворачиваясь к реке. — Двалин, — сухо произнёс он, — если бы ты не свалился вниз, возможно, сейчас бы лежал рядом с Азогом. — Ага, — буркнул тот, потирая суставы рук. — Но зато умер бы с песней, а не наблюдая, как вы тут лед растапливаете своими взглядами, смотря вниз. А может я знал, что этот Белый Орк по итогу вылетит с Высоты, может, я хотел дать вам время уединиться в этом моменте победы. — Мы не… — Нерис открыла рот, но только выдохнула. Торин тихо выругался по-гномьи, но даже усмехнулся. Двалин, несмотря на кровь и боль, усмехнулся шире, и впервые за всё это время на Вороньей Высоте прозвучал звук, который не был воплем или стоном, — это был короткий, грубый, но живой смех. Нерис стояла между двумя гномами, тяжело дыша. Слова Двалина про «объятия» всё ещё звенели в воздухе, и она даже хотела бросить в него что-то тяжелое, но смех застрял где-то в груди. Вместо него к горлу подкатило что-то другое — странное, непонятное, как будто весь воздух вдруг стал вязким. Она огляделась. Воронья Высота… Лед, изрезанный трещинами от схватки. Обломки оружия, капли крови на снегу. Водопад Бегущей Реки, что сверкал от солнца, будто ничего и не было — ни смерти, ни боли… Рядом Двалин, шутя и морщась, вставал на ноги, отряхивая с плеч снег и грязь. Торин стоял чуть в стороне, глядя на него с той самой усталой, но крепкой теплотой, какой смотрят на старого брата по оружию. И вдруг до неё дошло. Он жив. Не Двалин, хотя сердце сжималось от облегчения и за него тоже. Нет. Торин. Торин жив. Нерис медленно повернулась, её взгляд упал на короля. Его броня в трещинах, волосы спутаны, лицо осунулось от усталости, но глаза… живые. Перед её глазами мелькнуло: Торин лежит на льду, бледный, с окровавленными губами; она держит его голову на коленях, не в силах остановить кровь. Его голос дрожит, но всё еще полон силы, когда он шепчет: «Вернись к своим деревьям…» Его пальцы слабеют, дыхание уходит, а снег становится красным. Нерис судорожно вдохнула и отогнала воспоминание. Она изменила это. Она вырвала Торина из рук судьбы, из той тьмы, где ему было суждено умереть. Девушка вдруг почувствовала, как ноги подгибаются. Мир закружился. Двалин что-то говорил, но она не слышала. Торин стоял молча, вглядываясь в даль, где бой еще не стихал, но Дис и Даин смыкали кольцо. — Он жив… — прошептала хоббит едва слышно, словно боясь, что сама судьба услышит и передумает. И слёзы хлынули, вдруг, без сдержанности, без стыда. Она закрыла лицо руками, но плечи дрожали, а по щекам текли грязные дорожки. Она закрыла рот рукой, но рыдания всё равно прорвались, срываясь из груди. Двалин вздрогнул и нахмурился, не понимая. — Эй… эй, ты чего, малявка?.. — пробормотал он, оглядываясь. — Ты ранена? Торин повернулся к ней, тревожно глядя. Она сидела на коленях, сжимая ладонями лицо, плакала и смеялась одновременно, будто её душа не могла выбрать, что сильнее — боль или счастье. Дубощит присел на одно колено, чтобы оказаться на уровне её глаз, и мягко взял её ладони в свои. — Эй? Руки дрожали, её пальцы холодные, а его горячие, крепкие. Торин вглядывался в её лицо, нахмурившись, в его взгляде была тревога и растерянность. Он не понимал. — Нерис, — повторил Торин уже тише, мягче, будто боясь спугнуть что-то хрупкое. — Что с тобой? Она покачала головой, а потом, будто из последних сил, бросилась в объятия. Он не успел среагировать, хоббит повалила его на снег, обвив руками за шею, прижимаясь всем телом, словно боялась, что он исчезнет. Торин охнул, снег хрустнул под ними. Он инстинктивно прижал её, но в его взгляде мелькнуло удивление. — Великий Эру… — шептала Нерис, спрятав лицо в его волосы, касаясь щекой его щеки. — Ты живой… живой… Голос срывался, слова тонули в рыданиях. Она смеялась и плакала одновременно, чувствуя его дыхание, слыша биение сердца под бронёй — доказательство того, что он есть. Торин не сразу понял, что происходит, но через мгновение обнял её крепче. Его руки, обычно такие твердые и осторожные, теперь легли мягко, почти бережно. Он не знал, откуда в ней такая буря, но понимал одно, что это важно. Это — нечто глубже, чем он мог осмыслить. Двалин стоял в нескольких шагах. Он скрестил руки, наблюдая за ними, и уголки его рта дрогнули. — А я-то думал, у нас тут похороны, — пробурчал он себе под нос. — А выходит, свадьба намечается. Торин бросил на него быстрый, угрожающий взгляд, но воин лишь хмыкнул и отвернулся, давая им пространство. Нерис наконец отстранилась, вытирая ладонями мокрые щеки. Она всё ещё улыбалась, хоть глупо, по-детски, но искренне. Торин смотрел на неё, не понимая, почему в груди вдруг стало так тепло. Внизу ещё бушевала битва, но здесь, на Высоте, время будто остановилось. И в этой паузе между ударами мечей, между прошлым и настоящим, между жизнью и смертью… Нерис впервые осознала, что она выиграла. Что судьба, которую она боялась, сломана. И что сердце, за которое она боролась во сне и наяву, сейчас бьётся. Прямо под её ладонью. Торин медленно поднял голову, взгляд его ушёл вдаль, туда, где возвышалась Одинокая Гора. Сквозь остатки тумана он видел, как знамена Железных и Синих Холмов развеваются на ветру, как люди Эсгарота поднимают оружие, отражая удары врагов, строй эльфийских лучников прикрывал их спины. И всё это двигалось в унисон — люди, гномы, эльфы. Когда-то, казалось, такого быть не могло. Но теперь Торин видел — они вместе. И он понял, что битва окончена. Нерис подняла голову и тоже посмотрела вниз. Оттуда доносились крики победы, раскаты молотов, звон оружия, но уже без прежней дикости. Это были крики тех, кто выжил. Кто сумел. Из зияющих разломов в земле больше не рвались черви. Воздух был пропитан гарью, но чист от чудовищ. Мыши, осмелившиеся выжить после гибели своих хозяев, метались в небе, кружились, а затем, словно лишённые воли, рванули прочь. — Почти закат, — произнёс Двалин, медленно проведя рукой по лбу. Он стоял, глядя на небо, и думал о том, сколько братьев сегодня не поднимутся. Торин продолжал держать Нерис. Не крепко, но и не отпуская. Просто лежал, чувствуя, как её дыхание отзывается в его груди. Он слышал далёкие звуки рогов, но победных, не тревожных. И всё это наполняло его сердце странным чувством. Не радостью, нет, слишком много мёртвых для радости, но чем-то большим, чем покой. — Всё, — выдохнул он едва слышно. — Всё кончено.

***

Гэндальф шел к Передним Воротам, опираясь на посох. Он поднял взгляд к закатному небу, где медленно рассеивались остатки дыма. — Закончилось… — прошептал он себе под нос, и лёгкая улыбка тронула угол его рта. — Наконец-то. Перед ним раскинулась пустошь, некогда называвшаяся пустошью Смауга, и на ней творилось настоящее чудо. Гномы, стояли плечом к плечу, а потом, будто кто-то дал незримую команду, начали кричать. Громко, звонко, как удар кузнечного молота. Крик победы. Дис, не теряя достоинства, подняла секиру над головой и что-то громко крикнула — её слова потонули в реве ответов, но волшебник понял суть: благодарность, радость, жизнь. И впервые за годы её глаза не были затянуты болью потерь. — Торин… — едва слышно произнесла она, глядя вдаль, к Вороньей Высоте, и Гэндальф понял без слов, она чувствует, что он справился. Чуть в стороне Глоин сжал в объятиях сразу троих — Ори, Дори и Нори. — Ну и видок у вас! — выдохнул он, хрипло смеясь. — Ори, ты жив, чёртов малец! — А ты думал, нас возьмёшь числом? — фыркнул Нори, хлопая гнома по спине. — Я теперь официально ненавижу орков до конца своих дней! И тут раздался знакомый визгливый крик. — Держите меня, пока я не разорвался! — кричал Бофур, бежавший через мост, размахивая своей меховой шапкой, как знаменем. За ним стремительно следовал Бифур. Он махал руками, то показывая пальцами какие-то торжественные знаки, то пытаясь, видимо, объяснить всем вокруг, что он чувствует. Только его движения были такими быстрыми, что вместо слов получался бессвязный поток, он так запутался в собственных жестах, что начал выкрикивать что-то на кхуздуле, от избытка чувств: — Baruk… az… khazâd, ai! — Не махай руками, брат! — вмешался Бомбур, подхватывая его за плечи и сгребая в медвежьи объятия. — Иди сюда, дурень! Бофур тоже влетел в объятия Бомбура, и тот, не раздумывая, обхватил его целиком. Они втроем засмеялись, громко и заразительно. Бофур прыснул смехом, повиснув на брате. — Эй, эй! Осторожнее! Я ещё не успел понять, где у меня синяки, а где просто грязь! Гэндальф стоял и смотрел, как воины, некогда суровые и мрачные, теперь смеются, обнимаются, хлопают друг друга по плечам. Как люди Барда подходят с флягами, делясь водой, а эльфы помогают гномам поднять раненых. Мир после урагана. Разбитый, но живой. Из ворот донеслись громкие голоса, и вдруг на свет выбежали две фигуры. Молодые принцы бежали без оглядки. Оба перепачканные, ссадины на лицах, броня едва держалась, но глаза сияли. — Они живы! — выкрикнул кто-то, узнав наследников Дурина, и толпа взорвалась ликующими криками. — Фили! Кили! — донеслось сразу со всех сторон. — Куда вы пропали, негодники? Младший из братьев первым бросился к остальным. — Где Бифур? Где Бофур? Где.? — задыхаясь от беготни, он осматривался, пока Глоин не махнул ему рукой. — Здесь они, юный вихрь! — крикнул он. — Что с эльфами? Кили сразу понял, что он спросил о Тауриэль и Леголасе. — Внутри, отдыхают, остальное позже, — улыбнулся он, обнимая рыжеволосого гнома. — А я думал, вы уже к оркам на обед попали наверху! — Бофур едва не уронил шапку. Фили, подойдя к Гэндальфу, на мгновение остановился. — Мы выиграли, да? — спросил он тихо, будто боялся спугнуть это чувство. Гэндальф посмотрел на него с улыбкой. Он вздохнул и кивнул. — Да, Фили. Мы выиграли. Но думаю, что последний гамбит был выигран наверху, — волшебник перевел взгляд на Воронью Высоту. Там, на фоне уходящего света, он различил три фигуры. И даже отсюда волшебник чувствовал исходящее от них странное, светлое тепло. Что-то изменилось. Не просто в битве, а в самой судьбе Арды. Он хмыкнул себе под нос, перекладывая посох в другую руку. Солнце уже садилось за горы, золотя вершину Эребора. Среди дыма и крови звучал смех, рождались песни. Гномы, эльфы и люди вместе стояли перед воротами Горы, и впервые за много веков в их лицах не было вражды. На камнях блестели следы крови, но ветер уже сушил их. Над разрушенными укреплениями висел лёгкий туман, словно дыхание самой Горы, выжившей вместе со своими детьми. — Всё вернулось на круги своя, — прошептал Гэндальф. — Но, возможно, не совсем так, как прежде. Интересно… Кили и Фили, едва отдышавшись после всех объятий, вдруг застыли. Их взгляды выхватили знакомый силуэт среди гномов в серебристых доспехах. Дис шла им навстречу. Она отбросила в сторону свою секиру и почти побежала. — Мама! — в один голос воскликнули братья. Они кинулись к ней, не раздумывая, так, словно снова стали детьми. Фили подхватил её за талию, Кили за плечи, оба говорили одновременно, слова тонули в шуме вокруг. — Мы думали, ты останешься в Холмах! — Ты пришла сюда так быстро?! — Мама, ты жива, ты здесь, ты… — Ведёте себя как мальчишки, — сказала она с упрёком, но голос её дрогнул, а руки, сильные и привычные к оружию, обвили обоих сыновей крепко, почти с отчаянием. — Не два наследника трона, а два неразумных ребёнка! Но она теперь позволила себе вдохнуть полной грудью. — Но… мои дети живы. Фили и Кили заулыбались, не отпуская её. Их плечи дрожали, не от усталости, а от переполнявшего чувства, что наконец можно просто дышать. Рядом стоял Глоин — громкий, добродушный, его грудь вздымалась от смеха, глаза сияли. Он едва ли не хлопал в ладоши от удовольствия, наблюдая, как мать с сыновьями наконец воссоединились. — А вот это картина, достойная песен! — проворчал он, но с такой улыбкой, что борода едва не подпрыгнула. Однако, когда его взгляд скользнул чуть дальше, за спину Дис, его лицо внезапно застыло. Он прищурился, не веря глазам. Среди радостно переговаривающихся воинов Синих Холмов шагал знакомый молодой гном — высокий для своего возраста, с копной рыжеватых волос, в кольчужной броне, забрызганной грязью, но с широкой, победной улыбкой. — Не может быть… — прохрипел Глоин, а глаза его округлились. — Гимли?! Он застыл на месте, а потом его словно прорвало, лицо налилось красным, брови сошлись к переносице. Гром, что только что стих над Эребором, словно вернулся обратно. — Проклятый сын прекрасной женщины всех семи рудников! — взревел он, расталкивая гномов, что попадались на пути. — Что ты здесь делаешь, негодник бородатый?! Толпа инстинктивно расступилась. Гимли замер, лишь на секунду, ошарашенно, потом вдруг широко улыбнулся. — Ну… рад видеть тебя, отец, — неуверенно начал он, держа в руках шлем, заляпанный кровью. — Кажется, мы победили, если ты не заметил… — Победили?! — прогремел Глоин, тыча в него пальцем. — Я сказал тебе остаться в Синих Холмах! Сидеть дома! А ты… ты, маленький кусок непослушного железа, ты пошёл на войну?! Несколько гномов рядом прыснули со смеху. Даин, проходивший неподалёку, хмыкнул в бороду, сдерживая ухмылку. Гимли пожал плечами, в глазах у него искрился дерзкий огонёк — тот же, что когда-то был у молодого Глоина. — А как же я мог остаться, если все ушли? — сказал он. — Я сын воина. Я тоже должен был идти в бой! Глоин от возмущения подскочил, уже собираясь выдать ему всё, что накопилось, но голос Дис разрезал воздух между ними, твёрдый, уверенный: — Не вини его, Глоин. Она подошла ближе, всё ещё держа руки сыновей. Её взгляд был спокоен, но непреклонен. — Я не могла оставить его там, — продолжила она. — Возвращать — одно, а биться за дом — другое. Я видела, как он смотрел на оружие, когда узнал, что ты уходишь с Торином. Разве тебе не хочется разделить момент победы с сыном прямо сейчас? Глоин шумно выдохнул, лицо его всё ещё было красным, но голос стал мягче. Он шагнул ближе к сыну, схватил его за плечо, тряхнул, и неожиданно притянул в крепкие объятия. — Ах ты, дурень… — пробурчал он. — Если бы ты погиб, я б сам тебя воскресил, чтобы придушить ещё раз! Как мама? Гимли расхохотался, хлопнув отца по спине: — Вот и рад, что не дал тебе такого труда, отец. Мама в порядке, она и другие дети и женщины сейчас в безопасности, на другом берегу Долгого Озера. — Вы привели всех?! — рявкнул Глоин. — Залы Торина?! Ох, Дурин… Вокруг них засмеялись гномы. Смех поднимался всё выше, в воздухе вновь звучал гул голосов, шлемы звенели, оружие поднималось к небу. Фили обернулся к брату и шепнул, глядя на отца и сына: — Похоже, это у нас наследственное у Дуринов — спорить с теми, кого любим. Кили усмехнулся, обнимая мать: — И, видимо, не слушать приказы. Дис лишь качнула головой, но глаза её сверкнули гордостью и тем тихим счастьем, которое приходит только после выстраданной победы. Она повернулась к Одинокой Горе. — Я полагаю, у вашего дяди теперь будет больше работы, — сказала она, откидывая волосы с лица, на губах мелькнула усталая, но довольная усмешка. Фили с улыбкой посмотрел на гору, где в лучах заходящего солнца блестел ледяной пик. — Больше работы, да, — сказал он. — Но, кажется, впервые за долгое время — не ради войны. — Кажется, что ему теперь и не захочется спускаться с Высоты, — добавил Кили, хитро прищурившись. — Особенно, когда он там с коротышкой… Фраза вылетела прежде, чем он понял, что сказал. Дис медленно повернула голову. Её глаза, такие же синие, как у Торина, прищурились. — С кем? — холодно переспросила она. Фили, мгновенно побледнев, рванул рукой и дал брату легкий подзатыльник. — Эй! — возмутился Кили, хватаясь за голову. — Что я такого сказал?! — Хочешь, чтобы я тебе напомнил? — прошипел Фили сквозь зубы. — Думай, прежде чем говорить при матери! — Им всё равно нужно будет спускаться, — буркнул Кили, но уже тише. — Так? Он неловко почесал затылок, потом поднял взгляд на мать, которая стояла с перекрещёнными руками, ожидая объяснений. — Мама, с нами в походе была… — начал он и запнулся, увидев её взгляд. — В смысле есть… Нерис, Нерис Бэггинс. — Кто? — Дис нахмурилась. — Хоббит, — вмешался Фили, торопясь смягчить ситуацию. — Из Шира. Маленький народ, любит покой, травы, еду… Он запнулся, но выдохнул, продолжив. — И, кхм, похоже, Торин… не совсем безразличен к ней. Дис на мгновение моргнула, будто пытаясь осознать сказанное, а потом хмыкнула, приподнимая бровь. — Хоббит? — переспросила она. — Интересно… Её глаза чуть сузились, и на губах появилась тонкая, почти незаметная улыбка. — Не захочет спускаться с Высоты…? — повторила она, будто смакуя слова сына. — Так значит, у моего брата появились интересы кроме битв, золота и мести? Вот уж не думала дожить до такого дня. Кили смущённо усмехнулся. — А она не простая, мама. Упрямая, как сам Торин. Если что-то решила — не остановишь. — Что же, посмотрим на эту вашу… коротышку, — заметила Дис, но в её голосе слышалось уже не раздражение, а скорее лёгкое восхищение. — А ещё у нас внутри лежит дед… — вдруг добавил Кили, словно невзначай. Наступила тишина. Фили повернулся к нему с лицом, на котором застыло выражение абсолютного ужаса. — Что?! — выдохнула Дис, резко выпрямляясь. Кили понял, что снова сболтнул лишнее, и заикнулся: — Ну, не лежит-лежит, а… эм… лежит, но живой! Ну, как бы… Радагаст его лечит, и… — он замолчал, видя, как брови матери взлетают всё выше. — Вы нашли Траина? — тихо произнесла она. — Вы нашли моего отца? В её голосе прозвучало что-то среднее между болью и страхом. Фили сделал шаг вперёд, кивнул. — Да, мама. Мы нашли его. Торин… Торин узнал его не сразу, но теперь всё ясно. Он жив, но пока что без сознания. Дис медленно опустилась на камень, будто под тяжестью внезапно вернувшегося прошлого. Её руки дрожали, дыхание сбилось. — Отец… — прошептала она. — Отец жив… Она опустила лицо в ладони, и несколько мгновений вокруг не было слышно ничего — ни ветра, ни шагов, ни голосов. Кили сжал плечо брата, а Фили тихо сказал: — Мы вернули не только Одинокую Гору, мама. Мы вернули семью. Дис подняла на них глаза, блестящие от слёз, но с улыбкой, которая впервые за долгие годы была по-настоящему тёплой. — Тогда идите, — сказала она, поднимаясь. — Идите, мои мальчики. Встречайте дядю. И… Она глубоко вдохнула. — Я должна увидеть отца. Она еще раз обняла сыновей и поспешила внутрь дома, который не видела сотни лет. Гэндальф встретил её с улыбкой, предлагая сопроводить правительницу. Фили посмотрел на Кили и усмехнулся: — Ну что, брат, кажется, теперь и дяде, и деду, и нам всем придётся объяснять многое. Кили хмыкнул, расправляя плечи. — Главное, что живы. Всё остальное — переживём. А где-то далеко, на Вороньей Высоте, среди холодного сияния льда и заходящего солнца, Торин действительно стоял рядом с Нерис совсем и не спешил спускаться.