Связаны

Они родились с разницей в два дня. В одной частной клинике, в одном крыле, где потолки были выше, чем ожидания от новорождённых, а стены пахли не больницей, а дизайнерским ароматом для интерьеров. Сначала — До Кёнсу, 12 января. Потом — Ким Чонин, 14-го. Их матери познакомились в палате — обмениваясь комплиментами, взглядами и визитками, будто выстраивали не просто дружбу, а партнёрство. Это было удобно: ресторанная империя До и отельная — Кимов. Идеальный симбиоз. А дети? Дети шли бонусом. Два мальчика. Две фамилии, от которых пахло деньгами и репутацией. Они росли рядом — в одних игровых комнатах, на одних семейных выездах, в одинаковых нарядах. Их матери считали это «милым». И они действительно были милыми. Кёнсу — круглолицый, с глазами, в которых можно было утонуть, и улыбкой в форме сердца. Молчаливый, немного угловатый, вечно наблюдающий. Чонин — живой, смуглый, с вечно сбитой губой и способностью влипать в неприятности, из которых выходил сухим, просто улыбнувшись. Сначала это была просто привязанность. Но потом — стало сложнее. Когда Кёнсу было одиннадцать, тело вышло из-под контроля. Он начал полнеть. Незначительно. Но в его мире — достаточно, чтобы это стало трагедией. Школа, даже элитная, беспощадна. А может — особенно элитная. Здесь не было места слабостям, особенно телесным. «Пончик». «До-пингвин». «Чонин дружит с ним из жалости». Вроде бы шутки. Но всё остальное время — тишина и взгляд в зеркало, который не даёт дышать. Мать Кёнсу — медийное лицо, нутрициолог, идеальная жена — начала «спасать». Ограничения. Программы. Подсчёты. И — вина. «Я веду шоу о здоровье. Как я могу, если мой сын… вот такой?» А ведь эндокринолог тогда только пожал плечами: «Здоровый ребёнок. Просто чуть пухлый. Гормоны. Переходный возраст. Вытянется.» Но страх матери оказался громче диагноза. А её комментарии — скальпелем по психике. С четырнадцати начались срывы. Кёнсу ел, потом ненавидел себя. Рвал. Голодал. Изнурял тренировки. Считал калории даже в пастилках от кашля. Боялся не только еды — ощущения насыщения. Оно казалось неправильным. Грязным. Опасным. И Чонин… остался. Он не спрашивал. Не осуждал. Он боялся, но оставался. Прекрасно понимал, что матери Кёнсу удобно было не замечать, что происходит с сыном. Что каждый её комплимент за сброшенный килограмм или замечание за набранный — только загоняли его глубже в петлю саморазрушения. Чонин не сочувствовал. Но сидел рядом, когда Кёнсу рвало желчью. Когда тот был на грани обморока. Когда нужен был кто-то, кто скажет «стоп» на восьмом круге тренировки. Кто заставит поесть хотя бы силой, зная, что потом он всё равно очистит себя до пустоты. Кто признается своей матери: «Я боюсь. Если это зайдёт дальше — я не смогу помочь.» Иногда они срывались. Кричали. Не разговаривали неделями. Но потом — всё равно возвращались. Всегда. С шестнадцати Кёнсу попал к психотерапевту. Отец настоял. Мать впервые признала: она не справилась. Страх за репутацию оказался сильнее её компетенции. С этого момента всё изменилось. Пилатес вместо тренажёров. Кардио — без фанатизма. Питание — сбалансированное. Еда — без чувства вины. Он стал не просто стройнее. Он стал другим. Жёстче. Острее. Злее. Но не ко всем — к себе меньше. Он стал тем самым До Кёнсу: сдержанным, стильным, язвительным. А мать была всё еще недовольна. Её ожидания насчет Кёнсу не совпадали с реальностью. Для неё в нём не хватало мужественности. Той самой которую она ставила в пример, говоря о Чонине. И это подлило ложку дёгтя в его восприятии Чонина. Где-то под кожей, глубоко в подсознании тлела зависть, которую он изливал в пассивную агрессию. И Чонин тоже изменился. Он вырос в красавца. Чертовски красивого. С улыбкой, от которой девушки забывали, кто они. С походкой, которой он владел так же, как своими отелями. Он стал «Кай». И знал это. Использовал. Играл. У него были девушки. Слухи. Репутация. И был Кёнсу. Всегда рядом. Их не понимали. — Почему До не бросит Чонина, который каждую неделю с новой? — Почему Чонин терпит этого холодного сноба? Но они никогда не нуждались в чужом понимании. Потому что между ними было больше, чем можно объяснить. Кёнсу никогда не забывал, кто держал его за руку в ванной, когда весь мир казался против. Чонин — кто видел его настоящего, без пафоса и щита. Кто рассказывал Кёнсу об изменах матери и говорил честно: — Я дома, но не чувствую себя на своём месте. У тебя было такое? А Кёнсу так же честно отвечал: — Да. Только с телом. Они царапали друг друга. Поддевали. Ранили. Но всегда возвращались. Они были друзьями. Слишком долго. Слишком близко. Слишком честно. И знали друг о друге больше, чем позволили бы кому-либо ещё.

****

Одиннадцать утра. До Гванхуна знали все, но боялись говорить, что знают. В ресторане на 31 этаже царила вылизанная тишина, та самая, что не пустота — а ожидание. Кухня работала в полсилы: обед ещё не начался, но бригада уже на ногах. Бронзовые стены, чёрный мрамор, стекло от пола до потолка и запах чего-то между соевым соусом, огнём и миллионами долларов. Кёнсу сидел у одного из угловых столов. Но не как гость — в шефском фартуке и с планшетом в руках. На экране — отчёты о выручке и жалоба от какого-то клиентского менеджера с филиала в Пусане. В голове — ещё вчерашний разговор с Чонином и трещина в политике клуба. А напротив — отец. До Гванхун. Мужчина с седыми висками, идеально отглаженным костюмом и голосом, который был тише, чем нужно — но от этого ещё громче. Он не улыбался. Никогда. У него было лицо, как из гравировки: чёткие черты, минимум эмоций, и взгляд, в котором будто шли переговоры с миром. Он отложил нож, посмотрел на Кёнсу поверх очков. — Тунец пересолен, — произнёс он спокойно. — Кто на гарнире? — Новенькая. Только перешла из флагманского, — Кёнсу не поднял глаз, щёлкнул по экрану. — Ха Юнсо. Я уже оформил перераспределение. Сегодня дорабатывает и переходит в cold side. — Учишься быть жёстким? — Учусь быть точным, — бросил Кёнсу. Отец не прокомментировал. Просто снова взял в руки приборы. Молчание в этой семье — отдельный язык. И Кёнсу знал: если его не перебивают — значит, слушают. Или проверяют. Он положил планшет, сделал глоток воды и сказал: — Я хочу переработать меню для филиала в Тэгу. Фокус на comfort food с локальными продуктами. Если подать это через эстетику fine dining — получим рост в обеих аудиториях. Отец вытер пальцы салфеткой. — Рентабельность? — Рост на 8% за квартал минимум. Я посчитал себестоимость, сравнил логистику. Тэгу — сложный рынок, но они едят привычное. Нам надо не удивлять — а обосноваться. Не шоу — а доверие. — Презентацию к среде. — Уже в работе. Кёнсу знал — это был не просто тест. Это было "смотри, я не просто твой сын, я профессионал". А в ответ — всё тот же ровный тон, будто речь шла о погоде. — Ты стал говорить иначе, — произнёс отец, наконец откинувшись в кресле. — Не только умно. Но... с правильной жесткостью. — Мама сказала бы, что её недостаточно. Или что я неубедительно жесткий, — проговорил он с язвительной ухмылкой, не отрываясь от планшета. Отец не ответил сразу. Он просто смотрел на Кёнсу. Секунду. Другую. Слишком долго для простого «замолкни». Слишком холодно для «согласен». — Твоя мать — идеалистка, — произнёс он наконец. — Но не в смысле мечтательности. В смысле стандарта. Её идеалы — это кнут. А ты… — он слегка наклонился вперёд, — ты научился не бегать от боли. Ты учишься использовать её как инструмент. Кёнсу чуть напряг челюсть. Отложил планшет. — Это диагноз или комплимент? — Это оценка, — коротко ответил отец. — Уровня подготовки. Не личности. И снова тишина. Необъяснимая. Давящая. Как будто воздух в комнате перестал двигаться. Кёнсу знал — сейчас будет что-то ещё. — Пусан ты курируешь. Но есть ещё одно. — Он вытянул из папки тонкую папку — синюю, с печатью. — У нас инвестор из Макао. Он проявляет интерес к сети устричных баров. Хочет франшизу. Переговоры через две недели, здесь. И ты — на переговорах. Кёнсу поднял глаза. — Почему я? — Потому что ты — лицо, — ответил До Гванхун. — Потому что ты говоришь ровно, не перебарщиваешь с самоуверенностью. И потому что тебе есть, что терять. А значит — ты осторожен. Он встал, как будто на этом разговор был исчерпан. — И да, — бросил он уже на ходу, — если решишь отказаться — просто не появляйся в зале. Пустое место — тоже сообщение. Когда он ушёл, Кёнсу остался наедине с планшетом, холодной водой и собственной злостью. Злостью не на отца. На то, насколько хорошо он его понимает. И насколько он сам начинает звучать так же. Он снова взял планшет, открыл цифры — и щёлкнул по сообщению, которое всё это время маячило ненужным напоминанием в углу:

"Royal Club. Вечеринка в лаундже.

Сбор в 20:00.

Без дресс-кода."

****

Шестой этаж, левое крыло отеля "Eternity" над одноименным ночным клубом. Премиум-люкс. Шторы опущены. Музыка — приглушённый джаз. На кровати — два телефона, рубашка, и недопитый кофе из любимого френч-пресса. Чонин стоял у окна — в одних тёмных брюках, босиком, с бокалом в руке. Внутри — не алкоголь. Вода с лимоном. Он больше не пил перед мероприятиями. Не по принципу. По опыту. На диване — девушка. В черном кружеве. Волосы растрёпаны, макияж смазан, ногти идеальные. — Ты точно не хочешь, чтобы я осталась? — тянет она, как будто знает ответ. — Ты слишком красивая, чтобы я смотрел только на тебя, — отвечает он с ленцой в голосе, не поворачивая головы. Она смеётся. И уходит — в нижнем белье agent provocateur и шлейфом baccarat rouge 540 от которого Ким словил ощущение, что трахает аптечку в карамельном цехе Вилли Вонки. Он не торопился. Шум душа — фоновый. Ему не нужно было спешить: он никогда не опаздывал. Никогда не приходил первым. Он приходил вовремя для эффекта, как хороший поворот в плохом сериале. На телефоне — два пропущенных от Сехуна и три голосовухи от Дженни. Он не стал слушать. Потому что знал, что там: «Если ты появишься в кедах — я официально начну саботаж клуба» «Сехун уже выставил бутылку за пять штук. Это пахнет шантажом» «Принеси лёд. Который ты сам. В смысле ты и есть лёд. Себя короче. Всё, пока, я устала быть умной» Он надел рубашку — под джинс от Ralph Lauren, бежевые брюки, коричневый пояс, и пару пшиков "Black Phantom" от Killian. Он снова проверил телефон на наличие новых сообщений. Ни одного от Кёнсу. И это.... почему-то раздражало. Он быстро набрал:

Кому: Хён

"Не говори, что ты умер, и мне придется страдать одному в этом массонском ложе".

Пара минут тишины. Шум в душе притих. — Чонин-а, принеси моё платье, я забыла, — донёсся женский голос. Он бросил взгляд на спинку кресла, где висело красное бархатное платье. Он подхватил платье двумя пальцами — так, будто держал не одежду, а приглашение в ад. Прошёл через номер, заглянул в ванную, не заходя и повесил его на крючок у двери, не заходя внутрь. — Тебе бы лучше забыть меня, а не платье, — лениво бросил он сквозь шум вентиляции. — Слишком поздно, — парировала она, — я уже перепутала тебя с любовью всей жизни. Чонин усмехнулся — не громко, а так, будто знал: фраза хороша, но не новая. Всё это было не новым. Он вернулся к окну, сделал глоток из бокала — вода уже стала чуть тёплой, лимон потерял бодрость, привкус стал горьковатым. Телефон завибрировал. Сообщение: От кого: Хён "Был занят" Без точки. Без оправданий. Без эмоций, но с тем самым уровнем пассивной агрессии, что читается лучше, чем «я скучал». Чонин провёл пальцем по экрану, будто стирал невидимую пыль с фразы. Потом кинул телефон обратно на кровать — тот отскочил, завис на краю, но не упал. Как и их отношения. Он закрыл глаза, на секунду представив, как Кёнсу выглядит сейчас. Наверняка в чёрном. И точно пахнущий не бинтами, йодом и женными карамельками.

****

В лаундже было темно, как в чужих секретах. Огни — рассеянные, мягкие, будто боялись подсветить не ту интригу. Музыка — ровная, но с пульсом, будто кто-то положил сердце на ди-джейский пульт. Алкоголь — в бокалах, разговорах и взглядах. Ароматы — сигары, алкоголь, табак, дорогой уход, ваниль, цитрус, сандал. Royal Club напоминал антикварную коробку с дорогим оружием: красиво, гладко, и потенциально смертельно. Чонин был уже там. Не в центре. Не на виду. Но в орбите внимания — как всегда. На нём был бежевый пиджак поверх того же лаунж-образа, бокал в пальцах, и ленивый прищур. Он никуда не спешил — он был тем, на кого смотрят те, кто хотят быть тем, кто в центре. — Ну хоть скажи, что ждёшь его, — прошептала Дженни, опускаясь рядом на диван. Он вскинул бровью, скосив взгляд на неё. — Ты о чём? — О геополитике, налоговой и твоей вечной привязанности к одному конкретному засранцу с неплохой задницей, — отозвалась Дженни с ухмылкой, наливая себе бокал. — последнее — мой кинк, но факт. — Я бы сказал, что ты преувеличиваешь, — протянул Чонин, делая глоток, — но ты слишком права, чтобы это отрицать. — То есть ты признаёшь, что ждёшь? — она повернулась к нему, опёрлась локтем о спинку дивана и пристально посмотрела — Я признаю, что у него неплохая задница. — Ты признаёшь, что у него неплохая задница, — повторила Дженни, — но ведёшь себя так, будто он должен быть благодарен за то, что у тебя есть глаза. Чонин нахмурился, словно пытаясь понять, что теперь имела ввиду девушка. — И? — И, — продолжила Дженни, смакуя вино, — ты не просто хочешь, чтобы он пришёл. Ты хочешь, чтобы он пришёл к тебе. Чтобы посмотрел, как ты выглядишь, как сидишь, как лениво держишь бокал, и подумал: «чёрт, он же опять красивее меня». — Она сделала паузу и добавила, глядя поверх бокала: — А потом мучился этим ещё неделю. Чонин скользнул по ней взглядом — с тем самым выражением, как будто собирался что-то отшутить. Но не стал. Просто откинулся чуть глубже в диван, и медленно повернул голову в сторону входа. Будто чувствовал. И через секунду — дверь открылась. Не резко. Не пафосно. Спокойно. Но в этом спокойствии было больше угрозы, чем в крике. Кёнсу вошёл. Чёрная атласная рубашка, брюки, тень раздражения на лице, как будто он пришёл не на вечеринку, а — разбираться. Рукава — закатаны, ровно настолько, чтобы было видно запястья. Шаги — уверенные, без театра, руки в карманах. Он окинул взглядом по залу, словно ревизор, оценивающий общую обстановку, кивнул Сехуну с Чунмёном, и остановившись на Чонине, хмыкнул, двинувшись в его сторону. — Кажется я пришел слишком рано. Ни кокаина ни блядей, — он потрепал Чонина по волосам, и ехидно улыбнулся, скосив взгляд на него, — кроме тебя, разумеется. Чонин приподнял бровь, не моргнув, даже не сбившись с ритма. Просто сделал глоток из бокала и медленно проглотил, будто запивал оскорбление, которое понравилось слишком сильно. — Ты пришёл в самый раз, До. Мы как раз обсуждали твою... экономику — спрос, предложение и бесконечную инфляцию твоей дерзости. Кёнсу хмыкнул, устраиваясь рядом. Не напротив. Не рядом с Дженни. А именно рядом с Чонином, как будто все остальные здесь были просто декорацией. — Ты так и не сказал спасибо, что я пришёл. Я вообще мог бы продолжать жить своей скучной, но безопасной жизнью, не вдыхая твоего парфюма и зависти окружающих, — он вытянул руку, забрал у Чонина бокал, сделал глоток и вернул обратно. Чонин обвел губами край бокала, как будто пробовал не вино, а вкус Кёнсу на стекле. Затем повернулся к нему вполоборота — близко, почти касаясь плечом, но не до конца. Не нарушая интимную дистанцию, только слегка проверяя на прочность. — Спасибо, До, — произнёс он почти шепотом. — Спасибо, что пришёл, устроил драму, испортил мне вино и при этом выглядишь так, что я начинаю сомневаться в своей ориентации. Снова. — И это только... — он посмотрел на свои наручные часы, — три минуты с моего прихода. После чего откинулся назад, раскинув руки по спинке дивана. Дженни усмехнулась. — Мальчики, вас послушать — тоже начнешь сомневаться в своей ориентации. И вере в мужчин. — Тебе просто не понять культуру мужской дружбы, — улыбнулся Кёнсу. — Это та, которая между вкладкой с гачи-порно и угрозой "тысячилетия боли"? — улыбнулась она, и встав, послала им воздушный поцелуй, — не подеритесь. Пока я не успею включить камеру. С этими словами она отчалила к Джухён, заставив парней переглянуться в немом: "У неё явно своя вселенная, и мы не хотим в неё вникать". Спустя полчаса Чонин только начал расслабляться, Кёнсу — неторопливо потягивал второй бокал, листая что-то в телефоне, облокотившись на подлокотник. Дженни о чем-то шепталась с Джухён, иногда посмеиваясь, Тэхён смотрел какую-то трансляцию на телефоне. А Сехун с Чунмёном что-то обсуждали. До опредленного момента. — Внимание, — произнёс Чунмён, вставая. — Всего минуту. Я не буду банален. Он стоял у камина, в идеально сидящем костюме, с улыбкой, которую могли бы печатать на обложках Forbes. Человек, который произносит речи, будто дышит ими. — Мы здесь не просто ради алкоголя и возможности увидеть Ким Чонина в одежде, — начал он, в зале пробежал смех. Чонин криво усмехнулся, откинувшись глубже в диван. Только Кёнсу скривился, словно только он так может шутить. — Мы — те, кто, по словам Сехуна, «держит лицо академии». А значит: клуб — это не просто привилегия. Это обязанность. Он сделал паузу. В голосе — уже не развлечение, а что-то, похожее на инструктаж. Слова заострились. — И если кто-то решил, что можно просто приходить, пить и шутить — то он ошибся адресом. Лояльность — не абстракция. Это выбор. Каждый день. Особенно, когда невыгодно. Кёнсу чуть дернул бровью, но не отреагировал. Зал на секунду замер — слишком много подтекста, и слишком мало имен. — Так что... — Чунмён поднял бокал. — За тех, кто здесь не только телом, но и выбором. За тех, кто знает, кому он обязан своим местом. Кёнсу не шевельнулся. Он просто сидел, с бокалом на колене, взглядом, в котором давно поселилась холодная ирония, и тем самым кивком, который значит: я услышал, но ты зря говорил это вслух. — Вот это подлизал, — пробормотал Чонин в полголоса, проведя языком по внутренней стороне щеки. — Он что, сейчас тостнул за политическую моногамию? — негромко бросил Кёнсу, повернувшись к Чонину. — За моногамию с президентом клуба, — отозвался тот, не глядя, крутя бокал в пальцах. — Ты что-то там говорил про масонское ложе? — склонившись вбок тихо произнёс До, скосив взгляд в сторону Мёна, — Кажется, мы не так далеко отошли от культа, — пробормотал он, делая ленивый глоток. Чонин чуть усмехнулся, но без веселья. Просто уголок губ, больше — привычка, чем реакция. — Думаешь, он намекает именно тебе? Кёнсу ответил не сразу. Он смотрел на бокал, как будто там было больше смысла, чем в речи Чунмёна. — Я думаю, что с таким острым языком и талантом к подлизыванию, Сехун может использовать его, чтобы брить себе задницу, — тихо закончил Кёнсу и сделал глоток. Не успел опустить бокал, как почувствовал движение, рядом уже стоял Сехун. И улыбался. Улыбался слишком дружелюбно. — Рад, что ты всё-таки пришёл, До, — сказал он мягко. — Было бы обидно, если бы в первый же день ты решил дистанцироваться. Кёнсу поднял взгляд. Улыбнулся в ответ — на миллиметр, ровно настолько, чтобы улыбка выглядела как нож с фальшивой рукояткой. — У меня не было поводов не приходить. — Вот и отлично, — Сехун сделал глоток, перевёл взгляд на Чонина, — Не люблю, когда члены клуба ставят под сомнение то, что мы строим. Особенно — публично. — Особенно — на вечеринке, — тихо вставил Чонин, не меняя выражения лица. — Именно, — кивнул Сехун. — но вечеринка — не собрание. А вы оба... как-то слишком напряжены. Он положил ладони им на плечи, и посмотрел на Кёнсу, с той самой улыбкой которую невозможно было прочитать, но от которой оставался осадок. И тут Дженни, как по расписанию, врезалась в разговор, будто невзначай. — Сехун, оппа, — она вынырнула из темноты, в идеальном платье, с игрой света в волосах. — Прости, но ты обещал мне танец. До того, как ты решишь устроить пресс-конференцию в стиле северокорейской делегации. Сехун вскинул бровь. Её голос — звонкий, как хруст бокала, но в нём чувствовалось: это не просьба. Это перехват. — Я разве… — начал он, но Дженни уже обвила его руку своей, как змея в украшении из Bulgari. — Разве да. Или я начну рассказывать, как ты в первом классе старшей школы упал с лодки в Венеции, потому что хотел сделать селфи. Пошли. Пока я добрая. Сехун бросил на Кёнсу последний взгляд. Холодный, как лёд под виски. Но ушёл. Не потому что проиграл, а потому что проигрывать сейчас — невыгодно. Когда они удалились, Чонин выдохнул. — Это было красиво. — У меня к ней появляется старшебратский инстинкт, — Кёнсу бросил взгляд в сторону, куда ушли Дженни с Сехуном. — Хочется забрать домой, переодеть в пижаму, дать острый нож и сказать: тыкай и целься в глазки, и не забудь про тысячилетие боли, — Они с Чонином переглянулись. — Ты думаешь о том же о чем и я? — О том, что тебе идёт черный и открытые ключицы? Кёнсу фыркнул, закатывая глаза. — О том, что я не верю, что мы единственные, кого всё это напрягает. — он уперся руками в сидение, вставая с дивана. Пауза, и он останавливаясь в шаге и полоборота, — ты думал о моих ключицах? — спросил он словно только-только переварил его слова, и отмахнувшись, не дожидаясь ответа, направился к Сехуну. Сехун уже стоял там. С безалкогольным в руке, с уставшей спиной и лицом человека, который одновременно и всё контролирует, и всё теряет. — Что с благотворительным вечером? — спокойно спросил Кёнсу, остановившись рядом. — Вышел на каких-то волонтёров? Или пока всё в стадии «мы выглядим прилично, а там хоть потоп»? Сехун приподнял бровь, но ответил без раздражения: — Уже вышел. Два агентства. Одно — наше, второе для массовки. Всё легально, оформлено. Если кто-то подкопается — ответственность на них. — Умно, — кивнул Кёнсу, — даже чересчур. Он сделал паузу, отпил воды и не обернулся, когда за спиной послышались шаги. — До, ты опять играешь в пресс-секретаря? — протянул Чунмён, появляясь с бокалом, как будто просто проходил мимо, но очень хотел быть услышанным. — Или просто решил перехватить повестку, пока остальные отдыхают? Кёнсу повернул голову, на лице — лёгкая полуулыбка. — Просто пытаюсь понять, кто в этой комнате играет в стратегию, а кто — в подхалимство с костюмчиком от Tom Ford. Он повернулся всем корпусом, будто случайно вставая между Сехуном и Чунмёном. — Хотя знаешь, Чунмён, ты неплохо держишься. У тебя даже получился хороший тост. Если не считать то, что ты всё ещё путаешь лояльность с подчинением. Это делает тебя опасным. Не для нас. Для него. — он кивнул на Сехуна, спокойно, без нажима. — Потому что если однажды придётся выбирать между своим положением и твоим — ты выберешь своё. А он... всё ещё считает, что вы на одной стороне. Чунмён усмехнулся. — Ты переоцениваешь себя. — А ты недооцениваешь последствия, — ровно ответил Кёнсу и, не глядя больше на него, взял бокал со стойки. — твоя семья хороша в лаббировании, так ведь? Сехун не сказал ни слова. Но взгляд его скользнул в сторону Чунмёна — чуть медленнее, чем обычно. И это уже было достаточно. Кёнсу вернулся к дивану. Устроился рядом с Чонином, уперев локти в колени. И смотрел на Чунмёна. Очень внимательно. Долго. И, не отводя взгляда, тихо бросил: — Что ты сделаешь, если я скажу, что хочу переебать их арматурой? Чонин хмыкнул, как будто услышал привычную просьбу. — Закажу самую крепкую с гравировкой на латыни, напишу адвокату и заранее зарезервирую твой столик в зале суда. Всё ради эстетики. — А если я скажу, что мне нужен план, чтобы они сами напоролись на эту арматуру? Чонин усмехнулся, не отводя взгляда от Чунмёна. — Тогда дай время. Я уже выпил, боюсь быть слишком изощренным в идеях. Кёнсу провел по краю бокала пальцем, проводя языком по губам, потом по внутренней стороне щеки и усмехнулся. — Вот и отлично. Люблю когда мы заодно. — он обвел взглядом танцпол лаундж, где Дженни кокетливо смеялась над шуткой Тэхёна, и взгляд остановился на Джухён, которая вечно была в телефоне, словно в Royal её привели как на семейное застолье: по принуждению и без права отказа. Потом повернул голову вбок, — пойду приглашу Джухён потанцевать. — Попытка ударить по самолюбию Чунмёна через девушку которая ему нравится? — усмехнулся Чонин. — Это уже эффект бонус-плюс.

****

Салон был полон тишины — не неловкой, а той, что висит после вечера, где сказано слишком много, но не всё. Машина мягко катилась по ночному Сеулу. Снаружи — неон, влажный блеск на асфальте. Внутри — гул вентиляции, да лёгкое постукивание пальцев по экрану. Чонин сидел, уткнувшись в телефон. На экране — сообщения от девушки, что ушла из номера раньше. Она писала с намёком. Сердечки, полуобнажённое фото, строчка «Я не против повторить». Он раздражённо провёл пальцем, закрыл чат. Открыл снова. Потом закрыл окончательно. Кёнсу сидел рядом. Руки в карманах. Взгляд — в окно. Не спрашивал. Не смотрел. Просто ждал, когда машина свернёт к его дому. — И что ты собираешься делать... с королём и шутом? — бросил Чонин, не поднимая глаз от экрана. Голос у него был ровный, почти ленивый. Но в нём читалась усталость. Или ревность. Или что-то ещё, что он не собирался разжёвывать. Кёнсу ответил не сразу. Сначала вздохнул. Потом чуть поджал губы и только тогда тихо произнёс: — Пока думаю. — Пауза. — Может… вернём бывшего Сехуна из Китая? — И что он сделает? Разрушит чары и исцелит его душу сногшибательным отсосом. — Нет. Напомнит ему, что не только он умеет ебать мозги, — парировал Кёнсу чуть наклонил голову, глядя на отражение фар в стекле. — Лухан это делал со вкусом. — Со вкусом он только выбирал шарфы. Всё остальное было на грани преступления — и против вкуса, и против Сехуновой самооценки, — скривился Чонин, наконец убрав телефон. — Но ты прав. Это был единственный период, когда Сехун был похож на живого человека. — Значит... надо вывести Сехуна на эмоции, — подытожил Кёнсу. — Он стал их бояться, когда понял, что они палят его предпочтения в сторону голубого фронта. Чонин фыркнул. — "Голубой фронт" звучит как название бойз-бэнда, который запретили в Саудовской Аравии, — он потёр пальцами переносицу. — Но да, идея не худшая. Эмоции его расшатывают. А расшатанный Сехун — это не кукловод, а спазм. В нём всё теряет контроль. Даже планшет. — Особенно планшет, — подтвердил Кёнсу. — Я всё ещё помню, как он швырнул им в стену, когда Лу лайкнул фотографию своего китайского профессора. Без футболки. — А потом три дня объяснял, что просто "забагала прошивка" и "я еще плохо ориентируюсь в корейских приложениях", — хмыкнул Чонин. — Учитывая, что планшет пробил штукатурку, прошивка была, видимо, от Мстителей. — Прикол в том, что Лухан всегда действовал по принципу "быть умным — это вовремя притвориться тупым и свалить все на культурное различие". — усмехнулся Кёнсу, — было в этом что-то.... чертовски стратегичное. Чонин убрал телефон, проводя пальцами по экрану — и едва не коснулся руки Кёнсу на подлокотнике. Тот не отдёрнулся. Просто слегка перевёл взгляд. Пара секунд — молчание. Но не пустое. — Лу сейчас и нахрен не сдался. — бросил Чонин, откидываясь назад. — Судя по сторис, нашёл себе какого-то Криса, и живёт как эскортница при арабском шейхе. — Ну, по крайней мере, он больше не угрожает стабильности Хэджиона, — отозвался Кёнсу. — А значит... в списке "нестабильных переменных" остался только сам Сехун. В воздухе повисла тишина. Почти усталая, словно свалилась им на плечи огромным пуховым одеялом. Чонин чуть помолчал, прежде чем спросил: — Ты точно домой? — Угу. День был сумасшедший. После пар — работа, после работы эта вечеринка, — он зевнул, — я не в ресурсе. А ты? — Наверно в Eternity. — Ты выстроил себе удивительный неверленд. Клуб, отель над ним, в котором ты ночуешь, трахаешься... Хотя, уже мог бы снять квартиру, — сказал Кёнсу, устало улыбнувшись, прикрывая глаза. Чонин тоже усмехнулся, но без веселья. — Квартира — это "где ты живёшь". — А ты где живёшь? — Там, где не спрашивают, во сколько я вернусь. — он сделал паузу. — И с кем. Кёнсу чуть повернул голову в его сторону. — Это не ответ. — Это максимум, который ты получишь в полночь. Они снова замолчали. Салон наполнился ровным шумом дороги и отдалённым басом клубной жизни, где-то там, за окнами.