Black box (сборник драбблов)

      Уход Даши из семьи для Марии новостью, казалось, не стал, будто так всё и должно было быть. Она прекрасно знала, что в один день всë изменится. Она давно ощущала, как хрупка реальность, зная, что в один день карточный домик их жизни рухнет. Даша всегда несла в себе материнскую искру, ярче, чем остальные сестры.       Ей было жаль своих любимых племяшек, бедняжки остались без мамы, но почему-то большая часть её внимания была сосредоточена на Венике. Да, они когда-то были хорошими друзьями, очевидно же если мужчина забыл про жену и детей, про Машу он и подавно забудет. Ей было всë равно, у неё была своя жизнь. Она искала себя в калейдоскопе мужчин, и после долгих скитаний критерий отбора "того самого" стал цинично прост – деньги. Конечно, она не была чужда любви, просто иногда переставала понимать, зачем ей все эти мужчины. Иногда она могла часами лежать на кровати, представляя себя в свете дорогих софитов, улыбающуюся той самой легендарной голивудской улыбкой на миллион долларов, в самом лучшем, сшитом на заказ каким-нибудь модным брендом, платье, идеально сидящем на ней, подчёркивая все её плавные изгибы, в огромном зале сидят все её родственники, которые впервые по-настоящему гордятся за неё.       Она бы хотела представить рядом с собой мужчину, но не получается. Как бы она не фантазировала, сколько бы романтичных фильмов не смотрела - всё тщетно. Максимум, иногда там появляется Серёжа Лазарев, поющий песню "одуванчики", не более.       Когда Даша ушла вся семья вновь собралась вместе, сплотилась в единое целое что бы помочь Васильевым. Маша старалась быть хоть чуть-чуть отстраненее других, то ей Славик позвонит, то фитнес, но в полной мере отстраниться никогда не получалось. Сердце болело за девочек. Она переживала. Сильно. Маша ведь знает каково это, когда мама бросает тебя и вычёркивает из своей жизни, как ненужный мусор. Она пришла поговорить с Веником, как раньше, как когда они были настоящими друзьями. Как тогда, когда Веник выбрал Дашу. Интересно то, что все говорят об отсутствии этого самого выбора, мол мужчина любил только Дарью. Это действительно так, вот только Маша так этого и не поняла.       Веник сидел на продавленном диване, когда она, почти полностью распахнув дверь, чуть ли не вбежала в квартиру. Она всегда была очаровательно торопливой, от чего казалась ещё более недалёкой… или наоборот очень далёкой от мира сего. Они говорили про девочек, Маша утешала его так будто он ребенок, который плачет от падения на асфальт, она по-другому утешать не умеет. Слишком рано выросла, заботясь о сёстрах в отсутствие матери. Но Вениамину было достаточно и этих раздражающих улюлюканий и щебетаний под ухом, чтобы тяжело вздохнуть и сказать, что он хочет побыть один.       Васнецова потупила взгляд. Ей отчаянно хотелось поддержать его, отвлечь от угнетающих мыслей, осевших в его голове и не желающих уйти. Такие мысли очень заразны, постепенно они могут передаться и Маше, и девочкам, но первая сейчас ближе всего к нулевому пациенту. Почему-то, проведя такую ассоциацию, Мария вспомнила, как она поцеловала его, когда он тяжело заболел. Это было много лет назад, но воспоминания совсем не выцвели, только приобрели ещё больше красок, ярких, режущих глаза. Тогда она хотела заразиться, так почему сейчас не хочет? Смотря на разбитого мужчину, ей снова вздумалось заболеть, заболеть им. Так, чтобы ни один врач не вылечил.       Маша аккуратно положила руку на его щёку, покрытую небрежной щетиной, она будто вытирала его невидимые слёзы - следы разбитого сердца. В его глазах появилось непонимание происходящего и ещё большее раздражение, но Васнецова скучала даже по такому Венику, по его милым кудряшкам, по очкам съехавшим с переносицы. Когда жалость и необъяснимое, томящееся где-то в потайных уголках её души, чувство достигли пика, она начала нежный, совершенно бестактный поцелуй. Веник не ответил на этот отчаянный жест Марии. Он отстранился от девушки с тяжёлым вздохом. Удивленный взгляд напротив постепенно стал разочарованным. Маша мечтала провалиться под землю, повернуть время вспять и не приходить или впринципе не поступать в Бауманку.       Вениамин просто сказал:       — Тебе пора, — больше он не смотрел на неё, видимо, ему было мерзко. Женщина не стала спорить.

***

      Они никогда это не обсуждали, Веник сделал вид будто этого никогда не было, и, возможно, Маша была бы благодарна, если бы не была так глубоко на него обижена. Больше, чем когда она давным-давно услышала его разговор с мамой про то, что он её не любит и никогда не полюбит. Её сердце разрывалось от жгучего чувства неполноценности и стыда, каждый раз видя его, она была уверена, он испытывает тоже самое смотря на неё. С одним лишь нюансом, ему стыдно за неё, он теперь будто презирает женщину, хоть и не показывает этого из-за своего воспитания. Марию мучает совесть. Она его не отпустила ни много лет назад, ни сейчас. Теперь она представляет его рядом с собой во всех своих глупых фантазиях о сцене и красивой жизни. Доброго кудрявого Веника, который даже в её мыслях начинает хмуриться, если Васнецова переходит грань дозволенного, словно играет роль её совести. А она переходит её снова и снова только лишь для того, чтобы вызвать хоть какую-то эмоцию на любимом лице. Даже если это всё только фантазии.       В день свадьбы Гали она пожалела, что вспомнила про дурацкий датчик влюбленности. Пока Мария несла его своей племяшке, она столкнулась с Вениамином. Его изобретение бешено замигало в руках женщины. Маша ожидала, что угодно, но не улыбку, самую грустную, такую печальную, какую она никогда в жизни больше ни у кого не увидит. Он взял датчик себе и тот перестал мигать, вообще подавать какие-либо признаки работающего устройства. Мария невольно опустила глаза, которые кажется вот-вот зальются горькими слезами, когда Веник протянул его обратно.       — Прости, — глухой, тихий мужской голос. И эта его нежная, но грустная усмешка. В руках Васнецовой изобретение снова замигало. Видимо, это её расплата за её путь к успеху выстланный осколками мужских сердец. Теперь её путь украшают и осколки её собственного сердца. Но ничего, Маша справится, всегда справлялась, правда ведь?