Кинктобер 2025

Для всех они агрессивные, жестокие и опасные, не знающие, что такое смущение или стыд, но только друг для друга открывают эту стеснительность и скованность, находясь в слишком открытом виде. За дверью комнаты слышны чьи-то быстрые шаги, разговоры и общая возня, не имеющие значения, когда Эндрю и Натаниэль сидят друг напротив друга на кровати, выставив напоказ все синяки и шрамы. На Веснински давно нет футболки, он молча ждёт, когда Доу сможет позволить себе снять с рук повязки и открыть взор на старые рубцы, оставшиеся от его прошлого. Защитник видел их не раз, но во время близости Эндрю не мог себе позволить, чтобы это отвлекало от процесса. Сегодня же оба пришли к выводу, что прятаться друг перед другом бессмысленно. Это прошлое, которое оба смогли пережить, и которое привело к тому, что сейчас они находятся в такой опасной команде под началом тренера Мориямы, но зато подарило встречу друг с другом. Вероятно, если бы не эти шрамы, сейчас никто из них не чувствовал бы себя живым и нужным. — Я не заставляю, — ровно сказал Натаниэль, глядя на застывшую руку Эндрю, которая не может решиться и стянуть первую повязку. — Я вкурсе, — не сдержав надломленности в голосе, ответил Эндрю, — если бы ты заставлял, то сейчас не сидел бы настолько живым. — Ну конечно, — усмехнулся Веснински и положил свою руку поверх руки Доу. Он хотел помочь снять, чтобы тому было легче. — Можно? — короткий вопрос, ответ на который уже заранее понятен, исходя из того, что голкипер даже не шелохнулся от чужого прикосновения. После короткого кивка шелест ткани о кожу наполнил комнату. Перед яркими глазами предстали абсолютно все посветлевшие линии. Какие-то из них рваные, а какие-то ровные, аккуратные. Кого-то они напугают, у кого-то вызовут отвращение, но точно не у Натаниэля. Его губы мягко касаются каждого такого повреждения из прошлого, пока Эндрю не смеет двигаться. Он заворожённо наблюдал, как Веснински склоняется над его руками и бережно гладит, целует, шепчет, что Доу прекрасен любым. Чуть позже одна из рук оказывалась на щеке Натаниэля. На той самой, где таких же болезненных полос больше всего. Их не скрыть, не заживить, единственное, что может сделать Эндрю это так же невесомо и мягко касаться каждого миллиметра раненой кожи. Обычно грубые пальцы еле касаются шрамов на теле, пока губы с лица переходят на костяшки пальцев, предплечья, а затем и вовсе к израненной груди и плечам. Что-то оставлено давно, а что-то ещё не зажило до конца, но всё равно не делает Натаниэля ужасным или уродливым. Это его Натаниэль, его раздражающий защитник, который лезет в перепалки, не боится открывать рот и так его манит одним своим существованием. В одно мгновение он оказался прижат к кровати, пока Эндрю, сидя на чужих бёдрах, исцеловывал грудь, торс и словно щекотал легкими касаниями пальцев. Чем ниже поцелуи, тем чувствительнее шрам. Внутри обоих медленно, но верно разжигается жгучее пламя, которое способны потушить только они, отдаваясь друг другу. Не страшно умереть, получить наказание, стерпеть любую пытку, страшно лишь потерять того, кто стал самым важным в этом жестоком мире. Иначе всё будет зря, любые их страдания пойдут насмарку. Легче умереть, чем не увидеть снова перед глазами эти линии, ставшие родными, ставшие источником спокойствия в месте, где нет места чувствам и состраданию. — Ты замечательный, Эндрю, — чуть улыбнулся Натаниэль, приподнимаясь на локтях. — Не неси ерунды, Веснински, — фыркнул Доу и наклонился к чужому лицу, — ни у кого не повернётся язык назвать меня такими словами. — Зато это делаю я, — последнее, что сказал защитник, вовлекая голкипера в поцелуй. Эндрю достоин всех ласковых слов от Натаниэля, каждого комплимента, поцелуя и каждого раза, когда их души соединяются воедино, утопая в общем наслаждении. Они не верят в судьбу, однако благодарны этому призрачному понятию за встречу друг с другом.