Ангар

В операционном зале «Ангара» стоял гул — не от голосов, а от давящей тишины, которую нарушал лишь треск рации. Доклад с передовой был убийственным: враг прорвал оборону на севере. Они проигрывали. — Контратакуем, — Берлин ударил кулаком по карте. Его зеленые глаза горели лихорадочным блеском. — Соберем все силы и вышибим их из высотки! Прямо в лоб! Вена, до этого молча изучавший карту, резко поднял голову. Его синий взгляд был обжигающе холодным. —Это самоубийство. Они ждут лобовой атаки. Их артиллерия уже пристреляна по этому квадрату. — У нас нет времени на твои вычурные манёвры! — закричал Берлин, снова чувствуя себя мальчишкой, которого учат. — Пока ты рисуешь свои стрелочки, они укрепляются! — А пока мы пойдем на убой, они нас просто перемолотят, — голос Вены не повышался, но каждое слово било точно в цель. — Ты предлагаешь бросить им мясо в мясорубку. Бездарность. Тишина в комнате стала абсолютной. Слово повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое, как нервно-паралитический газ. — Что ты сказал? — голос Берлина стал тихим и опасным. — Ты слышал, — Вена не отводил взгляда. — Генеральские погоны не заменяют тактического гения. Твой план — это приказ на гибель роты. И я не позволю тебе его отдать. В этот момент рация снова трещанула, и голос связиста, полный паники, выкрикнул: «Противник выдвигается! До первого контакта минуты!» Для Берлина это стал последний гвоздь в крышку его терпения. Давление, страх, унижение — всё смешалось в единый клубень слепой ярости. Он был загнан в угол, и единственным выходом ему виделось уничтожение источника его боли — этого холодного, всезнающего взгляда. — ЗАТКНИСЬ! — заревел он. Его взгляд упал на стол. Не думая, на чистом животном импульсе, он схватил тяжелый канцелярский нож для вскрытия контейнеров. И швырнул его. Острый шип вонзился в горло Вены с коротким, чавкающим звуком. Сначала Вена просто стоял, с глазами, полными шока и непонимания. Потом он качнулся, схватился за шею, из которой уже хлестала алая струя, и беззвучно рухнул. Ярость в Берлине погасла в тот же миг, сменившись всепоглощающим ужасом. —ВЕНА! НЕТ! Он бросился к нему, сорвал с себя ремень, пытаясь наложить импровизированный жгут, но кровь хлестала сквозь пальцы, заливая его руки, униформу, пол. —ДЕРЖИСЬ! ЧЕРТ, ДЕРЖИСЬ! — он кричал, давя ладонями на рану, чувствуя, как тело Вены бьется в судорогах. Он видел, как синие глаза закатываются, наполняясь пеной ужаса. — САНИТАРЫ! ПОМОГИТЕ! ЛЮБОЙ, КТО СЛЫШИТ! Его крики, полные настоящего, животного отчаяния, наконец, пробились сквозь стены. Дверь с грохотом распахнулась, и в комнату ворвались двое солдат. Они замерли на пороге, увидев картину ада: их генерал, на коленях в луже крови, пытающийся заткнуть рану их стратегу, чье лицо быстро белело. — Не стойте! — просипел Берлин, не отрывая рук от шеи Вены. Его голос срывался на хрип. — Тащите аптечку! Носилки! Бегите за фельдшером, сейчас же! Один из солдат ринулся выполнять приказ. Второй, бледный как мел, подбежал и, преодолевая отвращение, надавил своими руками поверх рук Берлина, пытаясь остановить пульсирующее кровотечение. — Держись, Стратег, — бормотал солдат, глядя на затуманивающийся взгляд Вены. — Держись. Берлин не мог отвести глаз от лица Вены. От его губ, которые судорожно ловили воздух, но впускали только кровь. В этот миг он понял, что даже если Вена выживет, тот человек, каким он был секунду назад, — уже мертв. Он уничтожил его. Своими руками. Он услышал за спиной топот и голоса. Помощь бежала. Но самая страшная битва была уже проиграна. Самый тяжелый ранец — груз вины — он уже взвалил на свои плеи. И нести ему его теперь всю жизнь.