Ночная музыка на пустынной дороге

Девушка просыпается от того, что жёлтый свет сочится сквозь прикрытую дверь комнаты. Она потягивается, распрямляя спину — затекла в неудобном положении. И неожиданно понимает, что она совершенно голая: полотенце развязалось, и Кристина лежит, красиво освещённая лунным светом. В панике она прикрывает грудь, поджимает ноги и заворачивается в одеяло, потому что полотенце мокрое и лежит не пойми как. И сидит, поджав коленки и глядя на полоску света с кухни. Это она не выключила свет? Или Данила уже вернулся? Девушка сглатывает слюну, тихонько откашливается и сползает с кровати. Пол под босыми ногами тёплый и гладкий, и идти получается почти бесшумно, разве что одеяло шуршит. На кухне Данила сидит на стуле, прислонившись к стене, и дремлет. Перед ним раскрытая книга. На соседнем стуле Юлин рюкзачок. Кристина тихо что-то восклицает от изумления, и Данила немедленно просыпается. — Ты нашёл рюкзачок… — Да,— улыбается Данила и трёт лицо ладонями.— Я за ним и ходил. — Боже… Как? — Да там публика ненадёжная на этом вокзале, я же говорил. Все про неё знают. Ну, местные. — Спасибо тебе! Кристина ловит себя на мысли, что хочет обнять молодого человека, но вовремя останавливается, потому что придерживает одеяло. Поэтому она тихо садится на стул напротив и с благодарностью смотрит на него: — Ты не представляешь, какое доброе дело ты сделал… — Представляю. Только вот телефона там уже нет — и следов его мне не удалось найти, очень детективная история. Зато документы на месте. — Бог с ним с телефоном… — Денег тоже, судя по всему, не оставили. Но я тебе помогу с обратным билетом. — И деньги не жалко. Всё равно они не очень-то и мои… Девушка опирается подбородком на свои ладони, поставив голые локти на стол, и обессиленно улыбается: — Сегодня такой сложный день… Что ты читаешь? — Рюгаминэ Итикава, современный автор. Слышала про такого? Сложно оторваться. Девушка зачем-то хочет сказать, что да, конечно, слышала, но в последний момент с улыбкой качает головой: — Нет, имя кажется знакомым, но не припомню, чтобы что-то читала у него. Знаешь, мне больше нравится то, что написано давно, веке в пятнадцатом, максимум девятнадцатом… — Да и не могла слышать. Это мой псевдоним. И книга только вышла из печати, её даже в магазинах пока нет. Кристина удивлена настолько, что захлёбывается воздухом, закашливается, извиняется и вытирает слёзы, выступившие на глазах. — Ты писатель? — Иногда. Это первая книга. Я написал много всего, решил попробовать посмотреть, как это выглядит под обложкой. Девушка, придерживая одеяло одной рукой на плече, тянется за небольшой книгой в твёрдом синем переплёте и рассматривает её. На задней стороне обложки крошечная фотография Данилы. У него выразительные скулы, и на маленьком портрете, если не вглядываться, он довольно сильно похож на японского автора. На передней стороне очертания каравеллы. — Извини, я, наверное, тебя задела, когда сказала, что не читаю современную литературу. Данила улыбается и качает головой: — К счастью, я хорошо понимаю, что о вкусах не спорят. — Данила, можно я сделаю исключение из правила? Кристина видит, как ему приятна эта просьба, хитро прищуривает глаза и прячет книжку в складках одеяла, пытаясь сделать это незаметно. Он хохочет: — Читай на здоровье. Ты же понимаешь, что я её наизусть уже знаю. Девушка улыбается и кивает. Ей хочется поскорее начать. — Спасибо. Я перед сном буду читать. Не буду тебя смущать, читая при тебе. — Кстати, а почему такое предпочтение прошлым векам? — Ну,— говорит девушка,— мне кажется, произведения искусства должны проходить проверку временем. — И то, что сейчас пишут… — …я прочитаю лет через двести и оценю,— улыбается Кристина. — Замечательные планы,— восхищённо говорит Данила. — Данила. — Я за него. — Не смейся и не перебивай. Про двести лет — это не совсем шутка. Кристина рассказывает всё. Про перемещения, про свои сны, где она видит себя то фламандской прачкой, то польской девушкой-архитектором. Про случаи с Филиппом, с безвестной старушкой и с Иваном Матвеевичем. Рассказывает про Яну, про то, что не подруга так и не знает про её особенность. И даже про Камиллу. Объясняет, что пускай он считает это сказкой на ночь или фантазией, потому что поверить в это сложно. — Поэтому я сейчас Юля, хотя и Кристина. Данила кивает, и выражение его лица сложно понять. Только одной рукой он сильно сжимает другую. — Спасибо тебе за откровенность,— говорит он.— Это действительно неожиданно. Мне надо переварить это. Можно, я покурю на балконе? — Можно с тобой? Данила выразительно смотрит на одеяло. — Ну да, так ты точно не замёрзнешь. — Нет уж, я переоденусь. Вроде там должны остаться сухие вещи. Он с улыбкой кивает, и девушка, прихватив рюкзачок, исчезает в комнате и плотно закрывает дверь. Она от всей души надеется, что полотенце на ней ещё не развязалось, когда Данила вернулся с прогулки. Кристина вытряхивает содержимое рюкзачка на постель, торопливо натягивает трусики и облачается в просторную серую футболку, к которой уже успела привыкнуть. — Чёрт меня дёрнул переодеваться в туалете,— говорит она вполголоса. Но тут же думает, что если бы она уехала на своём автобусе, то не встретила бы Данилу. Девушка босиком выходит на балкон и просит себе сигарету. — Тоже слишком много волнений за сегодняшний день? Кристина кивает: — Даже больше. Данила протягивает ей сигарету и подносит зажигалку. Правда, она тут же закашливается, вдохнув слишком сильно, и он мягко отбирает у неё сигарету. И кидает с третьего этажа на мокрый асфальт внизу. Сигарета медленно летит вниз и бесшумно взрывается оранжевыми искрами, ударившись об асфальт. Девушка заворожённо наблюдает за ней. — Лучше ещё чаю выпьем,— говорит Данила.— Эти сигареты всё равно так себе. — Зачем же ты их куришь? — Это запасные. Обычно у меня либо трубка, либо вообще ничего. — А когда ничего нет под рукой, жизнь пуста и полна разочарований, и ты добиваешь себя крепкими сигаретами. — Ага, точно. Это как после мяса, приготовленного в вине и с прованскими травами, поесть дешёвой колбаски из магазина. Есть можно, но ощущения волшебства нет. — Колбаски, говоришь. — Ой, прости,— он смешно смущается.— Я забыл о твоих тёплых чувствах к колбасе. Кристина улыбается. — Идём чай пить. — Идём,— соглашается Данила. После четвёртой чашки разговор идёт уже о Коннектикуте и станциях метро. — Понимаешь,— горячась, говорит Данила, все эти названия — Невада, Коннектикут, Северная Каролина, Пенсильвания… Калифорния! — Массачусетс,— добавляет невнятно девушка, стараясь побыстрее прожевать бутерброд с колбасой,— и Техас. — И Техас, да. Даже в самих названиях чувствуются просторы, закатное солнце, бесконечные шоссе, далёкие горы. — Ну не знаю,— с сомнением отвечает Кристина.— Мой слух больше ласкают такие уютные названия. Типа Липецк или что-то такое. О! Как станции метро в Москве. Вот послушай: Алтуфьево,— нежно говорит она.— Кропоткинская, или Савёловская. Звенигородская. Когда это всё диктор в метро говорит, я из вагона не хочу выходить, так это сладко звучит. — Погоди-ка, Звенигородская в Петербурге. — И правда,— растерянно бормочет Кристина.— Но всё равно же красиво. — Красиво, не спорю. Почти так же красиво, как Пенсильвания. Кристина показывает ему язык. — Ладно,— примирительно говорит Данила,— всё равно мы оба чувствительны к красоте звучания. Кристине ужасно нравится это «мы оба», и её щёки розовеют от удовольствия. — Кстати,— продолжает он,— начни читать сразу с сорок четвёртой страницы. Ты поймёшь, почему. Буквально пару страничек, а потом можешь вернуться к началу. Когда перестанешь удивляться. — Окей,— соглашается Кристина.— Сейчас, только умоюсь. Не сообщать же человеку, который сильно нравится, что после четырёх чашек чая ужасно хочется в туалет. Через пару минут девушка возвращается на кухню, устраивается с ногами на стуле и открывает книгу.