Вторая линия.

Утро четверга было до дрожи холодным. Во Дворце молодёжи было явно теплее, но утренний танцевальный зал ещё не успел прогреться. За окнами было совсем темно, как будто и вовсе ночь. Тренировки на каникулах шли с утра и до самого вечера. Второе ноября, а на улице температура уже заметно снизилась, заставляя одеваться теплее. Рыжие пряди без конца выбивались из дульки, и Лена с тихими матами переделывала её уже в пятый раз, встряхивая затёкшими кистями рук. В зал она вошла почти последней, едва не опоздав. Заметив, что ребята не начали разминку, а стоят вдоль стены, Лена остановилась рядом с ними. Иваныч вышел из тренерской молча, но вытащил что-то за собой, шумно поставив возле стола, за которым сидела Елена Владимировна. Этим «чем-то» оказались обычные весы — серые и старые, с мутным стеклом и стрелкой, которая дрожала ещё до того, как на них вставали. Они выглядели как что-то из школьного медкабинета — холодные, механические. Лена вскинула брови в удивлении. — Начало месяца ж, привыкай, — Влад по-дружески потрепал Лену по плечу, и ворот её чёрной кофты чуть съехал. Это всё равно было чем-то странным и новым. И волнительным. Неужели тут строго следят за весом? Или, может, за питанием? Все ребята быстро скинули джазовки у стены возле зеркал, становясь в очередь. Лена повторила за ними. Первой на весы уверенно пошла Юля, быстро откидывая кофту куда-то на маты. — Опять недобор, — Елена Владимировна говорит спокойно, но качает головой, отмечая цифры в блокноте. — Волкова, поешь уже наконец нормально! Скоро начну ходить к тебе домой и следить за тем, как ты питаешься. — Хореограф звучит почти угрожающе, но мягко улыбается. Юля склоняет голову, слегка улыбается и кивает, резво отходя к своей танцевальной обуви. — У меня после месячных всегда плюс, — шепчет Соня, перекатываясь с носков на пятки. — Хотя вроде и не ела ничего… — Осипова жует губы, будто слегка переживает. — А у меня наоборот, минус два было в прошлый раз, — отвечает Таня. — Владовна сказала: «Больше риса», а я его терпеть не могу. — Шатенка хихикает, хватает Соню за рукав кофты и молча успокаивает. Лена снова кидает взгляд на весы и видит на них Аришу, которую уже отчитывают за лишние кило. Она уже без бинта на лодыжке, но не в форме — значит, ещё не танцует. Рома стоит у двери, опершись плечом о косяк. Бормочет вполголоса Владу: — Бьюсь об заклад, мне опять скажут: «Мышцы — не жир, но всё равно много». — Белов закатывает глаза. — У тебя просто кости тяжёлые. Сам говоришь, — Влад усмехается едва слышно. — А у тебя — голова, — кидает Рома, и на секунду все рассмеялись, лишь Алексеенко по-дружески стукнул его в плечо. Лена чувствовала, как напрягаются плечи, когда очередь подошла к ней. Она сделала шаг вперёд, стянула кофту через голову, аккуратно сложила. Ткань в руках показалась тяжёлой. Стрелка дрожала, дрожала… и остановилась. — Минус два. — Голос Елены Владимировны резанул, как нож по стеклу. — Убирай к следующему разу. Лена кивнула, не глядя. Уже хотела было отойти, как тренер вдруг подняла голову. — Лена, — хореограф чуть смягчила тон. Катина посмотрела. — Не голодать. Просто следить, работать. Лена снова кивнула, чувствуя, как краснеет. Над ней никто не смеялся, не шутил, не тыкал пальцем. Но стыд появился резко — и не собирался отступать. Она быстро соскользнула с весов, натянула кофту и ушла к стене. Села, поджав ноги, уткнулась в колени. Воздух вокруг казался плотным — будто через него нельзя дышать. Где-то за спиной шептались. Она не слушала. Хоть и понимала, что говорят точно не о ней и её двух килограммах.

***

Музыка играла вторую восьмёрку. Плотная, рваная, почти военная — с резкими акцентами, будто била в корпус. Лена старалась поймать темп, но мысли всё ещё оставались у весов. Каждое движение казалось на полсекунды позже нужного. — Ещё раз! — Иван хлопнул в ладоши. — Вы счёт хоть держите? Что за каша!? Они снова начали. Лена сбилась на развороте, запуталась в переходе от поворота к выбросу руки. Юля резко отдёрнулась, остановилась — сбитая из-за Лены. — Да что с тобой, блядь?! — вырвалось у Юли довольно громко. Звонкий голос разнёсся по залу даже сквозь музыку. — Сколько можно?! — Голубые глаза Волковой светились от недовольства, и смотрела она прямо на Лену. Лена осталась стоять. Дышала тяжело. Сердце громыхало где-то в горле. — Я стараюсь, — тихо, почти промямлила рыжая, всё ещё тяжело дыша. — Да видно, — Юля усмехнулась, но вовсе не весело. — Ты стараешься сдохнуть посреди связки? Или просто не запоминать? Лена сжала кулаки, чувствуя взгляды — все наблюдали, но никто почему-то не вмешивался. — Я не специально. — А кому от этого легче? Мы тратим время. Из-за тебя. — Юля отбросила чёрную чёлку и закатила глаза. — Тебе не сюда, Лена. Честно. Ты — слабая. Слово ударило как настоящая пощёчина. Лена замерла, потом подняла взгляд. — Может. Но хотя бы не срываюсь на всех вокруг. — Она сделала шаг назад, как будто отстранялась от напарницы. Но в её движениях не было страха — только злость. Юля прищурилась. Губы сжались в линию, но она не ответила. — Всё? — тихо спросила Лена. — Можешь продолжать без меня. Она развернулась и вышла из зала в холодный коридор, даже не накинув кофту. Иван Николаевич бросил короткий взгляд, но ничего не сказал. Лишь вздохнул — как будто давно этого ждал. — Пусть, — тихо сказала Елена Владимировна, не оборачиваясь. — Ей сейчас важнее. Кто-то из девчонок обернулся. Соня прошептала что-то Тане. Кира хмыкнула. Но вслух никто так и не сказал ни слова. Юля осталась стоять. Челюсть сжата. Она резко мотнула головой, пытаясь проглотить злость, и вернулась в строй. Музыка снова включилась, но теперь звучала иначе — словно жужжала, напряжённо отбивая бит.

***

Когда основная репетиция закончилась, в зал начали заглядывать малыши — младший состав: шумные, растрёпанные, с большими глазами и розовыми щёчками от холода. Кто-то уже разувался прямо у двери, кто-то прыгал на месте, а кто-то хныкал, нехотя отпуская маму. Арина собиралась уходить, привычно набросив на плечи кофту, но рядом оказалась Елена Владимировна. — Останься на полчасика. Посиди с ними. Покажи связку — ту, что с руками, а то они опять всё путают… Арина молча кивнула и села у зеркала, наблюдая, как дети расходятся по залу. Одна девочка в розовом купальнике всё никак не могла сесть в шпагат и дулась, сжав кулачки, но старательно продолжала пытаться. Ариша осторожно посадила её правильно, и та радостно пискнула, обняв Смирнову за шею. Кто-то из мальчишек уже крутился в углу, будто репетируя выступление, но с полным отсутствием ритма. — Смотри, не вот так, — спокойно сказала Арина, подойдя к темноволосой девочке и мягко положив ладонь ей на плечо. — Вот так, как будто в воде плывёшь. Медленно, плавно. Видишь? Девочка кивнула, потом вдруг резко подняла на неё глаза и широко, по-настоящему, улыбнулась. Арина — тоже. Впервые за долгое время. Даже не поняла, как это получилось. Просто отозвалось что-то знакомое — как будто себя маленькую увидела: с такими же щёчками и такими же упрямыми руками. Потом они вместе разобрали начало связки: девочки по очереди вставали перед зеркалом, а Арина поправляла движения, клала руку на лопатки, объясняла про локти, про сценическую улыбку, про музыку. Арина села обратно, поджав ногу, и просто смотрела, как они прыгают и крутятся — не совсем правильно, но с каким-то своим счастьем внутри. И в голове мелькнула короткая мысль — без слов, просто ощущение: Будто это — проще. Легче, чем танцевать.

***

За день Лена испытала примерно тысячу различных эмоций. Сначала до жути злилась, потом расстроилась — где-то в центре груди чувствовался ком, а потом стало пусто. И честно — она так устала думать. Поступила ли глупо? Выгонят ли её теперь? Уберут с танца? Всё равно время назад уже не повернуть. Поздний вечер ноября был ещё холоднее и темнее, чем утро накануне. Катина знала, что репетиции закончились — не только у её состава, но и у младшего и среднего. Елена Владимировна только что выключила свет в коридоре, когда увидела Лену. Хореограф лишь кивнула, рукой указала на приоткрытую дверь зала, отдала ей ключи с брелками «306» и «307». В зале лишь тусклый свет с улицы пробивался сквозь высокие окна, ложился на паркет широкими синими пятнами. Лена открыла дверь, заходя почти бесшумно. Включила только одну лампу — ту, что над зеркалами, оставляя остальное в полумраке. Она включила магнитофон. Тот фыркнул, пискнул — музыка началась с хрипотцой. Лена встала в центр. Пробует. Ноги запутываются, тело не слушается. Она снова и снова срывает движения, будто кто-то внутри мешает. Катина злится всё больше на саму себя, но от этого только яростнее старается. Несколько раз падает на элементе с прыжком в шпагат, сильно ударяет ладонью о ламинат и жмурится, когда руку жжёт от удара. — Упорная. Она оборачивается. Юля сидит у стены. Ноги вытянуты вперёд, спина опёрта, волосы собраны в низкий хвостик — такой, какой только и можно было собрать с её коротким каре. Она не репетирует, не говорит громко — просто наблюдает. Лена, оторопев, застывает. Не понимает, как не заметила её появление. — Я думала, ты уже ушла, — тихо говорит Лена. Юля не отвечает сразу. Только аккуратно встаёт, подходит к магнитофону, перематывает кассету на начало. — Смотри. Волкова тихо выходит в центр зала, вставая в начальную позу их парной связки. Лена на автомате делает шаг назад. Каждая будто репетирует отдельно — но стоят на одной линии. Движения — рваные, острые. Не связка, а обрывки. Но есть ритм. Есть злая решимость. Они сближаются. Никакого контакта — но между ними что-то натянуто, как струна. Лена делает выпад, Юля отвечает резким поворотом. На долю секунды Юля ставит руку слишком близко — Лена отшатывается, но тут же возвращается в точку, шумно выдыхая. Юля резко обрывает движение, поворачивается спиной, молча объявляя паузу. Они не доделали вторую часть связки, но впервые синхронно прошли первую. Лена замирает, сердце стучит в ушах. — Ты всё время смотришь вниз, — говорит Волкова слишком спокойно. — Там никого нет. Лена сначала молчит, пытаясь восстановить дыхание, чтобы не звучать как загнанная собака. Потом отвечает: — Лучше смотреть вниз, чем на людей, которые не хотят тебя видеть. Она смотрит в спину напарнице. Та заметно тяжело дышит, сложив руки на бёдрах. — Я тебя не выгоняла, — говорит Юля. Она не оборачивается, но замирает, будто перестаёт дышать. — Нет. Просто дала понять, что я лишняя. — Катина чувствует, как дрожит собственный голос, и молится, чтобы это звучало как побочка от сбитого дыхания. — Ты выдержала, — наконец говорит Юля, поворачиваясь. — Не все бы остались. Лена смотрит на неё удивлённо. Искренне не понимает, о чём речь. — Я ушла с репетиции. — Но вернулась в зал. Юля разворачивается полностью, встречает её взгляд. — Завтра. Мы снова это делаем, — говорит она, и смотрит дольше, чем нужно. — Только больше без сбегай. Лена качает головой. — Я просто… учусь. Волкова коротко хмыкает, поворачивается, накидывает сумку на плечо. В этот момент приоткрывается дверь. В проёме — Влад, в руках у него колонки в чёрном чехле. Он замирает, смотрит на девушек молча. Лена резко отводит взгляд. Юля наоборот — смотрит прямо, будто в упор. Алексеенко ничего не говорит. Только чуть заметно кивает, ставит колонки на стол и уходит, прикрыв за собой дверь. Юля бросает взгляд в сторону выхода и чуть усмехается, будто про себя. — Ну вот, теперь свидетели есть. Придётся завтра сделать ещё лучше. Не дожидаясь ответа, она уходит в коридор. Лена остаётся одна. Закрывает глаза на несколько секунд, пытаясь отдышаться. Становится в позицию. Начинает всё сначала. Снова. Уже по-другому.

***

В уже почти родной раздевалке мрачновато: лампочки выключены, и лишь начинающийся рассвет освещает металлические шкафчики. Кто-то зевает, кто-то жалуется на мышцы, кто-то молча шнурует обувь. Лена сидит в углу, натягивая наколенник на ушибленное в миллионный раз колено. Пальцы дрожат от холода и недосыпа. Она пришла чуть раньше, но всё равно не первая. В голове шумит от недосыпа, растерянности и усталости. В дверях появляется Рома — в клетчатой рубашке поверх футболки с эмблемой коллектива, с довольной ухмылкой и термосом в руке. Он идёт вдоль скамеек, здороваясь со всеми, и вдруг останавливается прямо перед Леной. — О, Катина. Ты, говорят, теперь по ночам тренируешься? Лена быстро моргает, поднимая на него полный непонимания взгляд. Губы невольно сжимаются. — В смысле? Рома слегка качает головой, делает глоток из термоса, морщится от горячего напитка. — Влад шёл вчера мимо зала, дверь была приоткрыта… Сказал, музыка орёт, вы с Волковой вдвоём. Вроде не кричите — но выглядит так, будто сейчас кто-то кого-то в стену швырнёт. Или поцелует. — Белов говорит это как будто небрежно, но голос чуть громче, чем нужно. Чтобы слышали все. Он коротко хохочет, абсолютно беззлобно. Это сбивает Лену. То ли ей злиться на парня, то ли он приколист, как Влад. Лена замолкает, успев лишь щёлкнуть языком и округлить глаза. — Ты… с ума сошёл? — Щёки заливает жаром, и Лена торопится прикрыть их ещё не собранными кудрями. — Ром, ну тебе живётся скучно? — Соня резко поворачивается, встаёт с лавки, закатывая глаза. Блондинка шутливо толкает парня, тот подыгрывает, потирая якобы ушибленное место. Белов усмехается и уходит к своему шкафчику. — Просто спрашиваю. Ленка новенькая ведь. Ну, без обид, — парень вскидывает обе руки вверх в безоружном жесте. — Коллектив же. Всё должно быть прозрачно. Юля заходит как раз в этот момент. На ней серая толстовка, рукава натянуты до пальцев. Она молчит, но, проходя мимо Ромы, бросает заинтересованный взгляд, улыбается. — Прозрачно хочешь? — говорит она тихо, снимая капюшон. — Зайди на репетицию — мы покажем. Рома всё так же довольно хихикает и кивает, принимая такой ответ. Лена всё ещё сидит, опустив глаза. Она ненавидит, что сердце бьётся слишком громко. Что все смотрят. Что она краснеет без повода — и остальные могут подумать что-то не то. Что Юля решила ответить на подкол. Ненавидит.

***

Лена вышла из раздевалки, скрестив руки на груди. Щёки всё ещё горели от злости — подкол Ромы в раздевалке задел сильнее, чем ей хотелось бы признать. Он не сказал ничего плохого или грубого, но Лена чувствовала эту неприятную реакцию у себя в груди. Зажмурилась, поправила дульку — и без того сегодня аккуратную. «Идиот», — мелькнуло снова большими буквами в голове. Хотелось исчезнуть. Хотелось, чтобы её никто не видел. Она свернула в коридоре к запасному залу, где обычно занимался младший состав. Просто постоять в тишине. За приоткрытыми дверьми толпились малышки в одинаковых чёрных купальниках — разного роста, с торчащими хвостиками, заплетёнными кое-как. Кто-то прыгал, кто-то пытался крутить вращение, одна копалась в рюкзаке, не замечая, как выпадает сменка. Лена прислонилась к косяку, осторожно наблюдая за этим детским миром. В этот момент одна девочка заметила её — с пышными косичками, с пухлыми щёчками, с серьёзным видом — и вдруг широко заулыбалась. Помахала маленькой ладошкой, будто они были знакомы сто лет. Лена чуть приподняла брови, но машинально помахала ребёнку в ответ. И что-то кольнуло под сердцем — ну или прямо в него. Когда-то она тоже так махала — стоя в дверях, заглядывая украдкой в зал, где репетировали «старшие». Тогда казалось, что если одна из них посмотрит — просто посмотрит! — всё получится. И всё сбудется. Теперь она сама стала этой «старшей». И кто-то — пусть даже одна — смотрит на неё так же. С верой. С блестящими глазами. Грудь наполнилась тёплым воздухом. Лена вдруг выпрямилась, провела рукой по волосам и чуть улыбнулась — но уже не девочке, а себе. Дышать стало легче, а желание прибить Белова потихоньку улетучивалось. Лена мысленно поблагодарила махающую ей малышку, также мысленно желая той успехов. — Чего ты тут? — из мыслей рыжую выдернула Соня, цепляя её за локоть. — Погнали, Ленок, пока Иваныч не начал смертельный отсчёт до десяти! — Осипова заулыбалась довольная, таща Лену в сторону их зала.

***

За окном зала номер «306» уже была ночь. Зал — совершенно пуст. Елена Владимировна ушла ещё два часа назад, но Иван Николаевич всё так же сидел в своём кабинете — в полумраке, с блокнотом на столе. Очки сползли на нос, левая рука подпирала висок. Чай из буфета ДМ давно остыл — тонкая плёнка сверху лишь качалась, когда Иван что-то резво писал. Страница исписана коротко, в столбик. Никаких полных предложений. Только наблюдения. Некоторые строки зачёркнуты наотмашь. Где-то были пометки сбоку: стрелки, восклицательные знаки, круги и полоски. Цой — корпус не держит. Растяжка упала. Сказать утром. Белову дать утяжелители. Привык к нагрузке, проседает. Синицын — не делает один. Найти пару. Мельникова — стабильная. Без роста, без провала. Смирнова смотрит в зал, а не в танец!!! Лист перевёрнут. На новой странице крупно выведено: Катина / Волкова — химия. Цепкое. Щёлкает. Оставить. Не мешать. Он останавливается. Долго смотрит на эти четыре слова. Потом медленно подчеркивает последнее. Дважды. Добавляет сбоку стрелку, дописывает мелко два слова: Стреляет. Держать. Закрывает блокнот, обводя пальцем корку, будто думает, что будет дальше. Снаружи шумит ветер за окном. А в кабинете на столе остаются только записи. Он и сам не до конца знает, что именно они обозначают.