Вторая линия.

Воздух у вокзала стоял тяжёлый — пахло железом от старых рельс, кофе и холодом, пробирающим до костей и залезающим в закрома души. Серое, слишком тусклое небо Москвы будто висело чересчур низко, едва не касаясь голов толпы людей. Несмотря на тридцатое декабря по календарю, погода словно наотрез отказывалась совпадать с приближающимся праздником. Вокруг клубился пар от дыхания толпы, поднимаясь к небу клубами — выглядел совсем как дым от старых паровозов. Толкучка, чемоданы, чьи-то пуховики шуршат, у кого-то из детей забавно скрипят ботинки по снегу, кто-то ругается, кто-то смеётся, дети пищат, а где-то сбоку кто-то торопливо проверяет содержимое сумки. В общем шуме звенел голос громкоговорителя с объявлением посадки на маршрут поезда, но на какой именно — разобрать было невозможно. Лена стояла рядом с мамой, кутаясь в шарф, и чувствовала, как внутри поднимается странное чувство — лёгкое, как перед стартом на сцене. Почти так оно и было, контуровцы ведь уже стояли на вокзале. Вокзал — это первый старт в этой поездке. — Ты тапочки-то взяла? — Инесса уже третий раз лезла в сумку, проверяя, будто там могла завестись ещё одна пара любимой домашней обуви. — А документы где? — У Ивана Николаевича уже всё, мам, — Лена улыбнулась чуть устало, из-за чего всё-таки попыталась прикрыться шарфом. Мама всё ещё хлопотала вокруг: поправляла воротник, застёгивала молнию, дотрагивалась до щеки, как будто прощалась насовсем, а не на какую-то неделю. Лена и в прошлом коллективе уезжала на соревнования и сборы довольно часто, поэтому излишняя суета мамы скорее утомляла. Не раздражала, нет, просто до жути не хотелось, чтобы мама беспокоилась, тем более когда даже повода нет. — И не забудь позвонить, когда приедете… И тепло одевайся! — бормотала мама, выдыхая облачками пара и приглаживая шапку на голове дочери. Лена кивнула, но уже краем глаза следила за движением рядом: Иваныч скрупулёзно проверял список и билеты, рядом пробегал младший состав — детишки с огромными, по сравнению с ними, рюкзаками и глазами, полными волнения. Но большинство ребят — и из старшего, и из среднего, и уж тем более из младшего составов — принимали провожания от родителей. Кто-то целует ребёнка в лоб, кто-то держит за плечи и долго не отпускает, причитая, что нужно слушаться тренеров. Старшие стоят спокойнее, но всё равно — в каждом взгляде что-то дрожит. Не волнение, а предвкушение. Елена Владимировна говорит быстро и чётко, объясняясь чуть ли не перед каждым из взрослых, а рядом уже кто-то смеётся, кто-то делает фото, кто-то машет на прощание. Вот слева стоит молодая брюнетка в заснеженной шубке и обнимает поникшего мальчишку лет семи, обещая ему, что ему ещё понравится и уезжать не захочет. Говорит, что обязательно встретит его по приезде с сюрпризом. Вот Ариша стоит, неловко улыбаясь папе и, скорее всего, бабушке. Папа Смирновой, очевидно, читает той нравоучения о правилах безопасности или поведения, а пенсионерка ворчит на мужчину за лишние лекции и суёт внучке деньги. Арина хохочет и обнимает родных за шеи. Девочка из среднего состава сидит на скамейке, весело болтая ногами, пока оба её родителя рядом заваливают Елену Владимировну ненужными вопросами и переживаниями. У всех — своя маленькая драма прощания. А Лена вдруг почувствовала, что ей совсем не холодно. И не страшно. По крайней мере, сейчас — абсолютно не страшно ничего и никто. Не исключено, что чуть позже будет. Но сейчас… Как будто всё наконец-то правильно. Как будто она взрослеет прямо сейчас — в этой толпе, где запах кофе и железа перемешан с волнением предстоящего пути. Она вдохнула глубже: воздух вбился в лёгкие, чуть с ароматом угля и мороза. И на миг показалось, что всё это просто какая-то сцена, которую она видит со стороны. Как будто кто-то, будучи постановщиком профессионального кино, поместил её сюда, чтобы та понаблюдала за всеми, будто она одна здесь зритель. Но не одна она чувствовала это лёгкое ощущение взросления, а каждый тут. И малыши, и старшие. И, возможно, некоторые взрослые тоже думали об этом взрослении своих чад. В голове мелькали все часы, дни, недели, которые они провели за подготовкой к этой поездке: как до изнеможения оставались в перегретом от дыхания зале, как в попыхах обедали в буфете и скорей бежали обратно в зал, как Иван кричал за каждую оплошность. Последняя неделя прошла вообще как будто где-то мимо: всё выполнялось настолько дисциплинированно и автоматически, что вспомнить детали было крайне сложно. Катина чётко помнила только то, как систематически почти заползала в квартиру, когда время уже косилось к половине двенадцатого ночи. Помнила, насколько тяжело было заставить себя сходить поесть или в душ после убийственной тренировки. Коленки на крайних тренировках стирались в кровь, и поверх фиолетово-жёлтых синяков теперь ещё и, словно налепленные, краснели раны. Тело тряслось и болело от усталости, голова трещала от недосыпа, и лишь что-то в груди пробуждало мотивацию и неизвестно откуда взятые силы. Как уже после полуночи, когда удавалось наконец-то сполоснуться под горячей водой, возможность сразу лечь спать отсутствовала. Последние пару дней сроки горели до той степени, что ещё как минимум до трёх ночи приходилось сидеть и корпеть над своими же костюмами, которые Владовна всё-таки не успевала расшить всем до конца, и те были выданы на доработку домой. Лена помнила, словно в дымке, как добиралась в зал к восьми утра каждый божий день и видела ребят ровно такими же, как она сама: чуть вялыми, жутко сонными и абсолютно серьёзными. Эта неделя не до смеха была всем, и даже дети помладше, словно физически чувствуя напряжение у старших — которые для них вообще были на уровне богов, — тоже затихали. На ресницу прилетела крупная снежинка, и Лена, испугавшись, сильно зажмурилась. А когда открыла глаза, то сразу заметила Юлю. Та стояла одна, чуть в стороне, спиной прислонившись к стене, с рюкзаком, перекинутым через одно плечо, и небольшим чемоданом около неё. На шапке налипли снежинки, губы чуть поджаты. Лицо — невероятно спокойное, но в глазах — то ли усталость, то ли сосредоточенность. Юля слушала какую-то седоватую женщину, что держала девочку средней группы за плечи. Потом Юля коротко кивнула, но взгляд на секунду всё же зацепил Лену. И этого хватило, чтобы по спине словно пробежал разряд тока. Лена дёрнулась, в уверенном желании подойти к ней. — Лен, всё, иди, — мама уже подталкивала к группе. — Давай, скоро посадка! Лена растерянно кивнула, крепко взяла чемодан, поправила ремешок сумки и обернулась, а мама улыбнулась, подбадривающе кивнула, пока рядом кто-то кричал: — Ребята, выстраиваемся возле четвёртого вагона! Поезд загудел низко и как-то непривычно гулко так, что Лене пришлось прикрыть уши от такого нелюбимого ею шума. Где-то объявили: «Посадка на поезд Москва—Тбилиси начинается…» Толпа зашевелилась, теперь заметно разделяясь на родителей, смотрящих в окна, и детей, спешащих попасть внутрь. Чемодан со стуком покатился по плитке, вибрацией отдаваясь в ладонь. Иваныч оперативно показывал проводнице документы ребёнка, тут же называл номер места и буквально загонял в вагон, торопя своих учеников скорее занять положенные места. Лене досталось пятое место во втором купе, и она, запыхавшись, протиснулась внутрь вагона. Тут сразу ударило в лицо особое тепло — сухое, чуть душное, пахнущее пылью, мылом и кипятком. Стены дрожали от глухого гула, а из-за поворота уже доносились голоса, смех, возгласы, звон ложек о стаканы. Она потянула чемодан за собой по узкому коридору; колёса громыхали, задевая край стенки и неприятно царапаясь о неё. Окна запотели, и на стекле уже дрожали отблески вечерних уличных фонарей, превращая всё вокруг в золотисто-оранжевую картинку, словно детскую разукрашку. Чемодан снова подпрыгнул, и, отвлекшись ровно на секунду, Лена чудом избежала бог знает каких последствий. Перед ней, стыдливо опустив глаза, стояла девчушка, которая только что со всех ног бежала, не заметила Лену и наверняка снесла бы её с ног, если бы не чемодан, ставший преградой между ними. Девочка с забавно растрёпанным чёрным каре подняла на Лену серые глазёнки и тихо извинилась. Катина хотела было сказать что-то о том, что за ней должна следить мама, что нельзя вот так носиться, но тут же признала в малышке Ульяну из младшего состава. — Ты почему тут бегаешь? А если с кипятком кто шёл бы? — Отойдя от ступора, всё-таки выдала Лена, нарочито придавая голосу больше серьёзности, пока в голове мелькали возможные исходы. — Извините! Я не могу найти своё место… — Девочка растерянно вздохнула и с мольбой глянула на Лену. — Какое у тебя место, помнишь? Девочка, ощутив надвигающуюся помощь с поиском, активно закивала. — Двадцатое! Ты знаешь, где это?! — Уля заулыбалась, тут же выдав на показ, судя по всему, недавно выпавшие молочные зубки, вместо которых теперь зияли дырочки. Катина смирилась, ничего не ответила, но схватила маленькую брюнетку за руку и потащила за собой вместе с чемоданом так, как будто та была под её ответственностью. Шагая по коридору и заглядывая в приоткрытые двери купе, можно было заметить множество сцен, и Лена с удовольствием отмечала это про себя. В одном — мама поправляла сыну шарф, в другом — девочка фотографировала на «мыльницу» друзей в пижамах, в третьем уже заваривали чай в гранёных стаканах с подстаканниками. Пахло уже не просто железом — пахло началом зимней сказки, в которой можно было ехать всю ночь, слушать гул колёс и верить, что впереди что-то хорошее. И хорошее наверняка будет. Точно будет. Откуда в душе селилось это до одури уверенное и точное чувство, Лена не знала, но и без этого её всё полностью устраивало. Лена наконец нашла нужный номер купе и, отправив туда Улю, направилась в своё, поправив ремешок сумки и вздохнув. В купе уже стояла Кира, тяжело дыша, явно недовольная весом своей сумки, которую пришлось так быстро затаскивать в поезд самостоятельно. — О, я с тобой? — Лена с грохотом поставила сумку, неловко улыбнувшись, когда Цой скривила губы. — Похоже, на то. Может, из средних кого-то подбросят нам. Только тронемся, и Иваныч начнёт переселять, как всегда. — Безучастно пожала плечами девушка, присев на край нижней полки и тяжело вздохнув. Лена почесала голову, как будто это могло помочь придумать, чем бы заняться два дня в пути в одном купе с девушкой, которая явно меньше всех шла на контакт. Кира убрала свои вещи под нижнее место, а Лена отставила в сторону, зная, что сейчас сразу же понадобится достать сменные, более удобные вещи. Глянув в окно, Катина сразу увидела маму — та улыбалась и махала, но как-то совсем невесело. На душе снова стало неприятно тяжело, будто грудь придавило гирей. Лена не могла конкретно назвать это чувство, потому что она уже не была той маленькой, несепарированной от мамы девочкой. Просто… ощущение, что она должна помогать и заботиться о матери, не проходило никогда. И сейчас, видя ту даже чуть тоскливой, было странно. Лена прильнула к окну, радостно размахивая ладонью в ответ и улыбаясь изо всех сил. Мама, кажется, слегка подбодрилась от вида радостной дочери, и Лена мысленно похвалила себя за то, что это сработало. Хотя бы так. Поезд дёрнулся резко, словно в нетерпении, и наконец тронулся. Пару родителей ещё какое-то время бежали за вагоном, размахивая своим детям на прощание. Но и их силуэты остались где-то позади. Через время проводница принесла постельное бельё — белое, не пахнущее ничем, но до того белоснежное, что почти больно смотреть. Накрахмаленное до хруста. Лена только успела открыть свой комплект, когда Кира уже привычно застилала полку, натягивая простыню с точностью хирурга. Цой вообще всегда была дотошно точная, чёткая и выверенная — как оказалось, не только в зале, а даже в обычном поезде. Дверь купе вдруг распахнулась, едва не задев Лену, и та ахнула. — Так, кто у нас тут… — в дверях появился Иваныч с вручную нарисованной схемой вагона, облокотившись на косяк. Под подмышкой у него выглядывала потрёпанная папка, на лице сосредоточие, будто решает вопрос мировой важности. Хотя другого выражения лица у него и не бывало. Он окинул купе взглядом, громко цокнув языком. — Ага, Цой, Катина… — Иван кивнул, потянулся что-то дописать в своей схеме, оперев листок бумаги прямо о стену. Потом чуть прищурился, постучав костяшкой пальцев о стену, добавил: — Цой, там твоя мелкая, Ева, с малышами в купе. Плачет, просится к тебе. Кира непривычно резко дёрнулась, отложила наволочку и шумно выдохнула. — Господи… опять. Её хоть куда посади, а ей всё не то! — шикнула она, ударив ладонью по подушке. Но в голосе, сквозь раздражение, скользнуло что-то другое. И Лена с той же точностью, присущей Кире, могла сказать: это было беспокойство. — Ладно, сейчас решим, — сказал Иваныч, внимательно вглядываясь в лист. — Катина, сейчас определим тебя куда-нибудь. У нас тут пересадка мест всё равно, потому что Елена Владимировна будет с младшими — чтоб всех усмирить. Он снова уткнулся в список, бормоча под нос: — Так… Мельникова, Алексеенко… нет, там всё занято. Ага. Осипова, Волкова, Смирнова… отлично. Катина, вот туда и пойдёшь. Весёлое купе, я гляжу. Лена до этого внимательно слушала, кивнула, и всё, что смогла спросить — это номер купе. Иваныч снова что-то перечеркнул в листах. Хмыкнул и уже повернулся к Кире: — А ты давай, забирай сюда свою сестру. И чтоб без соплей обе, ясно? Кира встала, закатила глаза, но молча поправила постель и вышла. Коридор по-прежнему был тесен, пол дрожал под стабильный грохот колёс. Лена шла, считая купе по номерам. Ей почему-то стало легче, как будто именно это движение по узкому коридору и было началом самой поездки. Она подумала, что теперь рядом будут Соня, с которой не соскучишься, и Ариша — может, будут болтать, слушать музыку, смеяться. Короче, всяко лучше, чем с Кирой. В рыжей голове за эти минут двадцать пробежала уже, наверное, тысяча идей, как и о чём можно было бы поговорить с Цой. Теперь, когда об этом можно было не волноваться, дышалось легче. О Юле Лена намеренно отгоняла любую возникающую хоть на секунду мысль. Даже более того — она старалась думать избирательно, чтобы ни в одном слове, произнесённом в голове, не было буквы «Ю». Не по какой-то определённой причине, вовсе нет. Разве что потому, что конкурс и сама поездка — очень важные, и думать нужно только об этом. А не о той, кто любые мысли выталкивает, скручивает в комок и тут же взрывает, заставляя собирать самообладание по кусочкам. Лена приоткрыла дверь нужного купе, и на неё сразу пахнуло теплом и чем-то домашним — будто не поезд совсем, а чья-то жилая комната. Воздух был какой-то яркий от запаха мандаринов, шампуня и ещё чуть сладковатого, как чай с лимоном. Но едкий аромат кофе всё равно перекрывал всё остальное. И хуже всего было то, что Лена безошибочно понимала, чей именно это аромат. На нижней полке сидела Юля, скрестив ноги, в сером свитере и с телефоном в руке. Свет лампы падал на её волосы, и те казались чуть светлее, чем обычно — чернильно-чёрные. На верхней полке разлеглась Соня, в забавных пижамных штанах с зайцами, раскинувшаяся поперёк, что-то писала в блокноте, а вокруг неё валялись цветные карандаши. А Арины не было. Разве что на столике валялся её шарф, пачка печенья и маленькая игрушка в виде тигрёнка, скорее даже брелок. Должно быть, талисман. — Эм… можно? — неуверенно сказала Лена, заглянув внутрь и быстро оглядев девушек. Соня, услышав её голос, тут же высунулась с верхней полки, едва не стукнувшись головой о полку для сумок. — Лееена?! — округлила глаза, потом рассмеялась и ловко спрыгнула вниз, чуть не сбив с полки подушку. — Тебя чё, к нам?! Серьёзно?! — Ну… кажется, да, — Лена растерянно улыбнулась, держа в руках сложенное постельное. — Иваныч сказал переселить, потому что Кира с сестрой. — Ну всё! — Соня хлопнула в ладоши. — Это судьба! Я как раз говорила, что скучно будет без нормальных людей, а тут ты! Катина только успела моргнуть, как подруга уже тащила Ленин чемодан внутрь, болтая без пауз: — Мы тут чай планировали, ну типа предновогодний, с мандаринами и печеньем, но Ариша пошла за кипятком и, походу, потерялась. Юля оторвала взгляд от телефона, чуть прищурилась. — О, Катина? А тебя кто выгнал? — с лёгкой усмешкой спросила она. — Или сама напросилась? — Не-ет, — смутилась Лена. — Наоборот, вроде повезло. — Повезло, — тихо повторила Юля — с тем выражением, которое можно было понять по-разному. Понять только ей одной. Соня тем временем уже расстилала постель на второй нижней полке, приговаривая: — Тут реально тесно, но зато тепло! Ты же не против, что тебе нижняя полка? Просто мы с Аришей сразу забили верхние, прикинь, это наша детская традиция! — Осипова тараторила без умолку, одновременно застилая простынь и всплескивая руками. Лена наконец зашла, аккуратно поставила чемодан в угол. Поезд мягко покачивался — за окном бежали пейзажи, а где-то вдали мелькали гирлянды в чужих комнатах, чьи-то окна стареньких домов, маленькие ёлки на подоконниках, которые узнавались издалека только по силуэту. Соня устроилась на нижней полке рядом с подругой, сунула Лене мандарин, но не сдержалась и отчего-то крепко обняла её, едва не повиснув у той на шее. — Я та-ак рада, что ты с нами! — Блондинка, хихикнув, отчеканила куда-то подруге в шею. Юля подняла взгляд, словно оценивающе, усмехнулась, отложив телефон. — У-у-у, ну и сценка. Вы как будто не виделись каждый день по двенадцать часов в зале, — протянула она лениво, словно совсем не заинтересована в своих же словах. — Ну и прилипала же ты, Осипова. — Волкова привычно закатила глаза, улыбнувшись, но как-то странно. — А тебе что, жалко, что ли? — Соня резко отпрянула от Лены и, повернувшись на месте, улыбаясь, глядела ровно на брюнетку. — Мне? Нет. Просто интересно, сколько тебе нужно времени, чтобы к ней в сумку переселиться, — Юля вздохнула, потрепав собственные волосы, и пожала плечами. Лена моргнула, в непонимании приподняла брови, чувствуя себя вдруг неуютно, по-глупому неловко. Как будто она нарушила что-то своим приходом. Соня рядом вдруг прыснула от смеха, и в этот момент Лене стало чуть легче, но какой-то странный осадок оставался. — Ей-богу, ты как старушка, бубнишь! Давай-ка новогодним настроением напитывайся! — Осипова кинула в Юлю мандарин, и та ловко его поймала, тоже хихикнув, словно вместо ответа. Катина выдохнула, теперь думая, что сама себе придумала всю неловкость, которую ощутила на миг. Словно всё было так, как и должно быть, а она одна решила, что что-то идёт не так и виновата она. Глупость какая. С ума схожу. Ариша принесла кипяток для чая, тоже выразив радость по поводу новой соседки на эти пару дней. Почти сразу девушки уселись пить ароматный чай, переданный бабушкой Смирновой. А в купе было тепло, пахло уже не просто мандаринами, а суетящимся в груди предвкушением сцены, Новым годом и чем-то жутко родным, душевным.

***

В эту ночь Лена непривычно долго не могла уснуть. Особенно если сравнить с последней неделей, в которую сознание отключалось, как только голова касалась подушки. Казалось, что колёса бьют прямо в виски: слишком мерно, упрямо, будто отстукивают что-то внутри. Словно хотят выбить что-то лишнее из головы. Девчонки сначала долго болтали, шутили, делились сладостями, которые притащили из дома. Соня с Аришей вечно что-то обсуждали — кто с кем едет, какие-то сплетни из колледжа Смирновой и что-то про работников Дворца молодёжи. Юля пару раз что-то откомментировала с присущей ей язвительностью, потом замолчала и уткнулась в плеер. Постепенно и их разговоры стихли, когда Соня начала зевать чаще обычного. А когда за дверью показался тренер, угрюмо и настойчиво порекомендовавший лечь спать, решение отложить оставшиеся сплетни даже не обсуждалось. Теперь только полки скрипели, да где-то в соседнем купе кто-то храпел. Лена ворочалась — то жарко, то холодно. Смотрела на мерцающие за окном огоньки станций, на отражения умиротворённых сном лиц в стекле, на тени, дрожащие от приглушённого света из коридора. Почему-то всё казалось немного нереальным, будто они не едут на гастроли, а куда-то совсем в другое место — далеко, навсегда. Как будто в неизвестность, в которой нельзя точно сказать, что тебя ждёт. Успех или провал? Счастье или горе? Смех или слёзы? Колёса стучали ровно, убаюкивающе, и в голове всплывали обрывки мыслей: про зал, про их последний прогон, про поддерживающие слова Иваныча в ночь перед отъездом, про то, как Юля отшутилась, когда Лена чуть не упала в связке от усталости. Про то, как всё между ними будто замерло — в натянутой, странной тишине. Как будто и не было ничего и никогда. «Никому» — может быть, это означало совсем-совсем никому? Даже себе? Лена заснула только часа в два ночи, и то, как оказалось, ненадолго. Когда проснулась, в купе была ещё непроглядная тьма. Только тусклая полоска света из щели под дверью. Все спали. Соня свернулась клубком, Ариша дышала ровно и тихо. Темно, холодно… Лена поёжилась под тонкой простынкой, которую давали вместо одеял. Ещё сонный разум уловил какой-то странный шорох, и Лена приподнялась, испугавшись. Сердце вдруг заколотилось, вмиг разгоняя кровь по венам. В поисках какой-то поддержки Катина метнула взгляд на соседнюю полку — и та оказалась пуста. Волкова?… Та стояла у двери, почему-то в куртке, и рылась в своём портфеле. Свет фонаря из окна цеплялся за её волосы, обрамляя только часть лица. — Куда это ты? — Лена спросила шёпотом, всё ещё полусонная, прищуриваясь, как будто это могло помочь получше разглядеть ту в темноте. — Остановка минут на тридцать, — ответила Юля так же тихо, не поднимая головы. — Пошли. — Зачем? — Курить. Лена моргнула. Секунду подумала, потом села, повторно съёжившись. — А если Иваныч проснётся? — Катина недоверчиво кивнула на дверь, скрестив руки на груди. — Да спит он, — фыркнула Юля, доставая что-то из портфеля. — Пошли уже, пока не передумала, — Волкова закатила глаза, поправ воротник незастёгнутой куртки. Лена поколебалась, потом всё-таки тихо встала, сунула ноги в ботинки, натянула куртку поверх пижамы. Холодный воздух хлынул из коридора, когда Юля приоткрыла дверь, пропуская рыжую вперёд и осторожно закрывая купе за собой. Поезд стоял. Вдалеке слышался гул платформы, редкие голоса, пар валил из-под колёс. Ночь на перроне стояла морозная, но отчего-то с невероятным запахом свободы. И Лена поглубже втянула кислород в лёгкие, желая пропитаться этим ароматом независимости. Холод щипал щёки, от дыхания поднимался пар, фонари редкими оранжевыми островками ложились на снег. Тишина. И только где-то вдалеке глухо стучали колёса: то ли другой поезд проходил, то ли ветер обманывал слух. Юля стояла чуть в стороне, держа сигарету в губах, пока пыталась прикурить. Рыже-синее пламя зажигалки тут же гасло от ветра, как только появлялось, и она, щурясь, пыталась прикрыть ладонью. — А я? — тихо сказала Лена, поправив примявшиеся ото сна кудри и протянула руку. Юля подняла на неё глаза, глянув сверху-вниз, всё ещё безуспешно щёлкая зажигалкой. — Что — ты? — Ты же позвала курить, — Катина наклонила голову вбок, с прищуром окинув Юлю. — Я курю, а ты дыши вон, свежим воздухом, — брюнетка кивнула на пространство вокруг, указывая то ли на этот терпкий запах свободы, то ли просто на морозный воздух перрона. Юля усмехнулась, и в уголке губ чуть дрогнула сигарета. — И что, ты даже не предложишь? — в голосе Лены ощущалось что-то между шуткой и вызовом, когда она поставила руки на пояс, словно была недовольна. — Нет, — Юля упрямо покачала головой. — Ты и так нормальная. Зачем портиться этим? Катина нахмурилась и пробежалась по Юле недоверчивым взглядом. Словно та сказала что-то настолько ложное, что Лена была уверена, что ей послышалось. Словно Юля просто могла ошибиться в своих словах. Какой-какой, а «нормальной» Лена уже точно не была. И чёрт знает, станет ли когда-то нормальной опять. И была ли она вообще когда-то? Быть может, родилась такой — порочной, странной? Уже не имело никакого значения. Перестало иметь, когда Лена впервые увидела что-то особое в этих ярко-синих глазах, невероятно контрастирующих с чёрной макушкой. Когда впервые ощутила что-то особое, слишком мягкое и колющее за рёбрами при случайных прикосновениях — лёгких, бесконтекстных, тёплых. Когда впервые — именно прямо сейчас — перестала думать о мнении других людей. Бесформенной кучи. Безликой толпы. Юля снова чиркнула еле живой зажигалкой, и в очередной раз сигарета не хотела загораться. Лена смело шагнула ближе, с шуршанием вытащив руки из карманов куртки. — Дай, я попробую, — сказала она и, почти не дожидаясь согласия, прикрыла её руки своими. И всё как будто приостановилось. Ветер стих, свет фонаря стал теплее, как будто только ради них на мгновение месяц сменился на яркое солнце. Скрежет и гул поездов пропал, будто и вовсе никогда не существовал вокруг. Тишина трепетала на морозе, абсолютно не привлекая внимания. Между ладоней дрожало крохотное пламя, отражающееся в голубых глазах. Рыжая сглотнула слюну, когда поняла, что засмотрелась на трепетный танец огонька в зрачках Юли. Ей так это шло. Будто это был никакой не огонь зажигалки, а личный — Юлин. Лена на секунду слишком чётко увидела своё отражение в её глазах, когда та на короткий миг кинула взгляд. Запах табака и морозного железа залезал под кожу, заставляя дрожать. Лена чувствовала её дыхание совсем рядом, в пару сантиметрах, слышала, как сердце бьётся в груди, будто сразу под кожей. Ближе, чем на самом деле. Юля прикусила губу, зажгла наконец, вдохнула, но не отодвинулась. — Видишь, без тебя бы не справилась, — Волкова выдохнула уже с улыбкой, прищуриваясь, чересчур очевидно принялась разглядывать лицо Лены. — Вот, — Лена опустила руки, чуть отступила, но не до конца. Просто чтобы можно было вдохнуть, и грудная клетка не коснулась чужой. Просто чтобы получилось сохранить рассудок. Юля по-прежнему стояла почти вплотную, и между ними остался только пар, тающий в ночи. Обе молчали. Свежий, только выпавший снег хрустел под ногами, где-то рядом стукнула железная дверь. Лена первой отвела взгляд, огляделась на состав, чёрные окна спящего вагона, редкие огоньки вдоль платформы. — Ты когда-нибудь хотела… сбежать? — Катина замялась, спросила совсем тихо, будто это был не просто вопрос, а что-то слишком личное. Юля свободной рукой смахнула пряди волос с лица и выдохнула дым в сторону. — Куда? — Не знаю. Точнее, неважно… Просто туда, где не спрашивают, что с тобой не так. Где можно быть собой… Катина опустила глаза в собственные ботинки и принялась протаптывать наваливший снег, рисуя что-то, неизвестное даже ей, на снежной земле. Юля хмыкнула, тоже глянув вниз и проследив за «рисованием» Лены. — Хотела. Много раз. Но знаешь… сбежать — это одно. А вот чтобы никто не искал, не бежал следом, не пытался догнать и вернуть — это же совсем другое. Лена посмотрела на неё. В её голосе не было язвительности или усмешки — та резко исчезла. Теперь Волкова звучала спокойно, с той чуть усталой и присущей ей уверенностью. — Ты бы смогла? — спросила Лена, словно специально отвернув голову вбок, делая вид, что фонари перрона интересуют её куда больше, чем собеседница. Юля запрокинула голову вверх, и несколько снежинок тут же приземлились ей на ресницы. — Если бы было с кем. Молчание на платформе застыло практически звенящее, но Лена просто не могла себе позволить её нарушить. Она не могла заставить себя ответить. Сказать хоть что-то, что могло бы дать толчок или намёк. Куда делась та былая смелость? Юля смотрела так пристально, так долго и так… тихо. У Лены словно вместо сердца был заводной моторчик, который сейчас кряхтел, тарахтя и теряясь. Особо крупные снежинки застряли в тёмных волосах, и Лена словила себя на том, что хочет убрать их пальцами, но не решается. Юля первой отвела взгляд, будто опомнилась. Сделала последнюю глубокую затяжку, бросила окурок в снег и придавила носком ботинка, растерев в снегу. — Пойдём, — сказала она негромко. — А то простынем. Лена кивнула, хотя внутри всё было слишком громко, чтобы просто пойти. Они вместе двинулись к вагону. Когда они поднялись по ступенькам, Юля придержала дверь ладонью, пропуская Лену первой. Металл был холодный, обжигающий, оттого казался почти раскалённым. В коридоре было тепло — в сравнении с зимней станцией, что утопала в снегу. Снежинки тут же начали таять на их волосах, превращаясь в капли, скользящие по щекам и шеям. — Не замёрзла? — спросила Юля будто между прочим, хотя остановилась, внимательно осмотрев рыжую. — Немного. — Лена улыбнулась краешком губ, поморщившись, когда оттаявший снег скатился по коже. — А ты? Юля вдруг улыбнулась в ответ, отрицательно покачала головой и легко подтолкнула Лену в спину. Они прошли мимо купе: где-то кто-то громко храпел, а где-то тихо играло радио. Лена поймала своё отражение в окне — и вдруг не узнала себя. Щёки розовые от холода, глаза блестят, губы чуть дрожат, едва не синие. Словно в зеркале была не она, а кто-то другой — тот, кто стоял на перроне с Юлей и теперь боится потерять это ощущение. Юля заметила её взгляд, чуть склонив голову. — Что? — Ничего. Просто… странно. — Что странно? — Как будто это всё не на самом деле. — И часто ты всё происходящее подвергаешь сомнениям? — Юля хихикнула тихо и мягко, почти нежно, выразительно изогнув одну бровь. Они быстро дошли до своего купе. Юля осторожно повернула ручку двери, стараясь не скрипнуть. Обе тихо зашли, аккуратно притворили дверь. Лена первой сняла куртку, повесила её на крючок. Юля последовала за ней — движения почти синхронные, как будто репетированные. Может, у них и правда уже был выработан этот синхрон? Лена неловко прошла к своей полке, стараясь не смотреть, но всё равно чувствовала взгляд Юли в спину. Юля опустилась на свою, чуть опёрлась локтем, откинула волосы. Тихо было так, что слышно, как поезд скрипит и дышит где-то под ними. И вдруг сверху кто-то зашевелился — лёгкий шорох, движение. Ариша перевернулась, приоткрыла глаза, вглядываясь в полумрак. На секунду её ещё сонный взгляд зацепил обеих — Лену, стоящую у полки, и Юлю, смотрящую на неё. Что-то в этой тишине показалось ей не тем. Как будто накал вокруг стоял осязаемый, аж дотянулся до верхней полки, где Смирнова чувствовала его так же сильно, как и эти две девушки внизу. Она моргнула, будто сомневаясь, не приснилось ли, и медленно повернулась обратно к стене. Когда Лена легла, вагон чуть дрогнул, и поезд медленно тронулся. Сквозь шорох колёс, скрип дерева она слышала тихое дыхание Юли на соседней полке. Та не спала — и вряд ли собиралась, а Лена до страшного не могла перестать видеть образ брюнетки, даже когда закрывала глаза. Руки всё ещё помнили тепло её ладоней, когда она прикрывала зажигалку от ветра. Если бы всё это значило хоть что-то… пусть значит. Холод от перрона ещё держался в пальцах. Лена сжимала их под одеялом, будто боялась, что вместе с холодом пропадёт и тот короткий диалог. Перед глазами стояло чётко: огонь сигареты, пар от дыхания, падающий снег, фонари, Юлин взгляд — чуть насмешливый, чуть мягкий. Поезд глухо стучал, а внутри всё колотило звонче, чем хотелось бы. Сон пришёл не сразу, но когда накрыл — будто провалилась в ту же тишину, где они стояли вдвоём. В эту ночь, точнее, в остаток этой ночи, Лена не увидела во сне ничего, кроме той уверенной, раскрепощённой и спокойной девушки с вечно растрепанной чёрной шевелюрой и этими яркими, светлыми глазками. Они жгли что-то внутри сильнее, чем мог бы огонь.

***

Лена проснулась от назойливого звука — что-то шуршало, стучало, тихо бормотало рядом. Открыв глаза, она тут же увидела Соню — растрёпанную, в толстых шерстяных носках, с сосредоточенным выражением лица. Та сидела на самом краю полки Лены. В руках у неё была упаковка с печеньем, которую она отчаянно пыталась открыть зубами. — Ты чего? — прохрипела Лена, голос ещё сипел от сна. — Хочу съесть, но оно сопротивляется, — буркнула Соня и, наконец, оторвала уголок. Печенье едва не посыпалось ей на колени. — О, успех! Лена села, кутаясь в одеяло, и только теперь почувствовала, что воздух в купе стал ледяным. Сквозь щели в окне шёл тонкий поток холода, дыхание паром вырывалось наружу. Она потянулась за курткой, но остановилась — сверху на ней лежал плотный красный плед, тот самый, который нужно просить у проводника заранее. Не помню, чтобы брала его. Юля спала, уткнувшись носом в воротник свитера, короткие волосы рассыпались по подушке. На ней аккуратно лежал тот же самый плед. И на верхней полке, где Ариша свернулась в комочек, тоже. — Сонь, — тихо позвала Лена. — А это кто нас так укутал? Соня подняла глаза от печенья, пожала плечами и при этом утвердительно кивнула: — Ну а кто? Как всегда. Наверняка ночью Иваныч или Владовна прошлись. Они ж не спят, пока не убедятся, что мы все живы и в тепле. Она усмехнулась, добавив: — Паникёры-опекуны. В Казани они даже будильники себе ставили, чтобы всех проверить! Не удивлюсь, если сейчас тоже. Блондинка хохотнула, с характерным треском откусив печенье, и, блаженно заулыбавшись, вздохнула. Лена улыбнулась как-то мягко, почему-то с благодарностью. — Странно, — сказала она. — Я даже не проснулась. — Крепко спишь! Думаешь, я что, просто так решила оккупировать край твоей полки, а не Волковой? Сверху раздалось сонное бурчание: — Осипова, ты, кажется, обещала, что будешь тихо! — Арина, совсем лохматая, наклонилась вниз через защитную перегородку, злобно глядя на подругу. — Можно хоть раз выспаться в этом цирке?.. — Юля зашевелилась, натянула плед выше, пробормотала сквозь сон. — Цирк? — хмыкнула Соня. — Это тёплая семейная поездка в канун Нового года! Осипова чуть подтолкнула Лену и присела чуть дальше, чем на самый край. Лена уже полностью проснулась. Села, потянулась, оглядела окно — за стеклом мелькали заснеженные деревни, редкие огоньки, розоватое небо. День обещал быть ясным. Словно погода передумала и всё-таки решила помочь празднику пройти правильно. Откуда-то доносился запах растворимого кофе, и вдалеке по коридору кто-то уже громко смеялся — похоже, младший состав проснулся раньше всех. В дверь купе звонко постучали. — Эй, коллектив, приём! — Таня, как всегда бодрая, с причесанными в высокий хвост волосами, шагнула к ним. — Мы с Владом обходим все составы. Проверка наличия живых и голодных! Юля сонно приподняла голову, уже смирившись с недосыпом, но мысленно всё же проклиная всех вокруг. — Опять вы дежурите? — Ага. Ещё десять купе, и будут медали нам за самоотверженность, — Таня только сейчас перевела взгляд, замечая рыжую. — О, Ленок здесь! Я думала, ты с Кирой. — Мельникова быстро сверилась с листом, судя по всему, тем, который дал Иван Николаевич, где расписано пофамильное расположение коллектива. — Нет, — быстро ответила Лена, — я… ну, осталась тут. — Ага, — Таня прищурилась, улыбнулась. — Ну и правильно, тут прикольнее. Влад! Угадай, кого нашла! — держась руками за косяки двери, шатенка откинулась назад, выглядывая в коридоре Влада. — Боевую? — отозвался Влад, подойдя ближе к двери и заглянув внутрь. Тот улыбнулся верной догадке. А у Лены аж мурашки по спине пробежались от этого странного и давнего прозвища. Словно в последний раз она слышала, как Алексеенко её так называет, в прошлой жизни. Он ведь начал звать её так за недовольство Юлей. Юля же тогда её жутко бесила. А сейчас… Сейчас тоже. Просто теперь бесит чуть иначе. Уже не за то, что делала кучу замечаний, не за то, что почти высмеивала, не за… Что-то ещё из того, почему-то совсем забытого, хоть и недавнего прошлого. — Так, девочки, три часа, четвёртое купе, турнир по «Крокодилу». Или мафии. Или во что мы там решим играть, в общем, без опозданий! — Алексеенко пригрозил пальцем, а, завидев упаковку печенья в руках Сони, смело шагнул внутрь, подворовывая несколько штук. Блондинка, вежливо подождав, пока тот возьмёт ещё несколько, улыбаясь, всё-таки шлёпнула его по руке, когда он снова потянулся к упаковке. — Только не «города». Меня тошнит от этой игры после тех четырёх часов непрерывного тура на вокзале Волгограда! — подала голос Соня, резко вставая с полки и поднимая руки вверх, как обезоруженная. — На месте решим, — Влад ухмыльнулся и ушёл дальше, догоняя по коридору Таню. Когда они остались вчетвером, Лена потянулась к сумке, достала завёрнутые в фольгу бутерброды. Соня сходила за кипятком и заварила ароматный чай, а Юля, уже проснувшись окончательно, заняла место у окна и подкинула на стол осторожно упакованные блины с джемом. Ариша предпочла доспать время завтрака. Все ели молча, но это молчание было уютным — звенящим не от неловкости, а от того самого утреннего покоя, который бывает только в поездах зимой. Только в день перед новогодней ночью. Только в этом купе. Только сейчас. Лена ловила на себе редкие Юлины взгляды. Никаких слов, только короткие, будто проверяющие: «ты помнишь?». И от этого внутри что-то невольно теплее делалось, словно снова укрыли тем самым пледом, чтобы она не мёрзла. Догадки грели. Даже если на самом деле Волкова просто смотрела. Даже если и не смотрела вовсе. Лена чувствовала это всё слишком хорошо. И взгляд этот она чувствовала так, что потели ладони. Ей не казалось.

***

К трём часам девочки, шумно споря и смеясь, уже двигались по коридору. — Да ну, тесно же будет, — бурчала Арина, кутаясь в толстовку и пряча руки в карманах. — Зато не скучно! — подпрыгнула Соня и толкнула Юлю локтем. — Ну пошли, чё вы как пенсионерки! — Сама иди, — фыркнула Юля, но всё равно шагнула следом, закатив глаза. Лена шла последней, держа при себе едва заметную улыбку. В поезде стояла та комфортная дневная лень, когда все вроде устали сидеть, но ещё не готовы ничего серьёзного делать. И время как будто стоит на паузе. В четвёртом купе и правда было битком. На нижних полках сидели Влад, Рома, Таня, Кира и Артём, на верхних кто-то из средних, болтают ногами. Остальные разместились как могли: кто на чемоданах, кто прямо на полу. Лена, быстро окинув узкое помещение, поняла, что из средних позвали только тех ребят, что были постарше. Младших и в помине не было — те наверняка продолжали бегать по коридорам и мучать хореографа глупыми вопросами. — О, пришли, — Влад хлопнул по полке. — Всё, теперь точно полный состав. — А дышать тут чем? — проворчала Юля, оглядывая тесноту и мысленно считая людей. — Семейной атмосферой и мандаринами, — отозвался кто-то из среднего состава, и вся компания дружно засмеялась. Лена протиснулась внутрь, нервно хихикнув от того, насколько тут было мало места. — Сюда можно, — сказал Рома, подвинувшись, и хлопнул по полке рядом с собой. Она села между ним и Юлей, плечо к плечу — и почувствовала, как Юля едва заметно коснулась её рукой, будто случайно. Будто проверила. От осознания, сколько времени придётся сидеть в таком положении, Лену словно кипятком облили. Сначала, по своим традициям, контуровцы решили играть в мафию. Быстро написав роли на маленьких листочках бумаги, раскидали самодельные карточки. Рома изображал ведущего, важно размахивая руками и пытаясь не задеть рядом сидящую Лену. — Город засыпает, просыпается мафия и делает свой выбор… — А мафия — это Смирнова! — гордо подняв голову, проговорил Влад, и на него тут же шикнули. — Да блин, помолчите! Кто-то постоянно срывался со смеха, кто-то спорил, кто «подмигнул», кто «подмигнул не туда». В какой-то момент Соня всерьёз обиделась на Влада, что он «спалил её просто так», а потом сама начала его обвинять — и всё опять перешло в хохот. Когда Рома в пятый раз случайно выдал мафию, все дружно сдались. — Ну всё, это невозможно. — Давайте в “правду или действие”! — взвизгнула Соня, с мольбой глядя на ребят. — Ты чего? Тут негде даже рукой махнуть, — возмутилась Таня, недовольно сложив руки на груди. — Тогда “правда или правда”! — заулыбалась вдруг Кира где-то сбоку. Лена успела только удивлённо взглянуть на девушку. — О, идеально, — сказал Влад. — Давайте, я первый. — Сам себя вызвал, герой, — ухмыляется Юля, и кто-то из средних ребят звонко хохочет, словно желая польстить Юле. — А кто-то должен же показать пример, — парирует Влад уверенно, откинувшись на стенку. — Ну, давайте, спрашивайте что хотите. — Так, — Соня прищуривается, — я спрошу! — Блондинка хитро оглядывает всех и растягивает губы в улыбке. — Влад, что у вас с Мельниковой? Купе взрывается: кто-то присвистывает, кто-то хлопает в ладоши. Соня знала, что спросить, чтобы разогреть команду. — Соня! — Таня едва не подскакивает, глаза округляются. — Я-то тут при чём?! — Ну что? — Осипова делает невинное лицо, надувая губы. — Просто спросила. Влад шумно выдыхает и прячет улыбку, потирая шею. — Да ничего у нас нет, — бормочет Алексеенко, стараясь не смотреть на Таню, почти физически чувствуя, как та недовольно пыхтя смотрит на команду. — Мы просто… ну, нормально общаемся. — «Нормально общаемся»! — передразнивает вдруг Цой. — Ну, мы вроде все «нормально общаемся», но я что-то не видела, чтоб кто-то так помогал друг другу на заминке после тренировки, как ты ей! — Кира! — Таня, округлив глаза, шипит в её сторону. — Алло, хватит! Все смеются, а средние на верхних полках шепчутся — наверняка после этого поползут слухи. — Ничего, Тань, — поддёргивает Ариша, лениво оглядывая обоих. — Вон, защитник у тебя есть. Стихи посвящал уже? — Да отстаньте вы, — Таня фыркает, но улыбается, и щёки у неё пунцовые. Лена наблюдает за всем, едва сдерживая смех. Атмосфера разогрелась, все говорят наперебой, воздух густой от смеха, и даже немного приятно — чувствовать себя частью этого общего гама, как будто она тоже «своя». И ведь она правда была своей. Ей больше не нужно было притворяться. Теперь она могла вместе со всеми наблюдать и шутить про Таню с Владом, например. И это было ей слишком по душе, даже если она и молчала. — Всё-всё, отстаньте! Хватит! Теперь я выбираю следующего, ясно? — Влад тем временем машет руками, смотря угрожающе, желая теперь всех завалить подобными вопросами. — Только не Таню! — заливисто хохочет Соня, облокачиваясь на стену. — Конечно нет, — ухмыляется Влад. — Пусть отдохнёт. Он прищуривается, осматривает всех, будто специально выдерживает паузу. — Давайте Цой! — крикнул кто-то, и Влад кивнул спустя секунду раздумий. — Я могу просто сплетню рассказать, — сказала она почти безэмоционально, но заговорщицки перегнувшись вперёд. Все затихли, в лёгком ожидании. — Помните, когда Елена Владимировна долго не приходила с ключами, а мы стояли и мёрзли в коридоре? — начала Кира, смотря вверх, как будто вспоминая. — Конечно! — тут же откликнулась Таня. — Я думала, мы там же и двинем кони от холодрыги! — А я, — продолжила Кира, — пошла её поторопить. Думаю, чё она там застряла? Поднимаюсь на третий этаж, а дверь в зал открыта, заглядываю — и тренерская тоже. — Ну? — вытянулся Влад. Кира выдержала паузу, словно специально потомить всех. — А там они стоят вдвоём — Елена Владимировна и Иваныч. Близко так, и шепчутся. В купе на секунду воцарилась тишина, а потом — взрыв смешков, вскрики: — Да ладно?! — Серьёзно, что ли? — Может, обсуждали постановку? — хмыкнула Соня, задумавшись. — Постановку… губ, — тихо добавил Артём, и все снова захохотали, кто-то поморщился. — Фу, — скривилась Ариша, брезгливо отмахнувшись. — Иваныч же старый! — Да не такой он и старый, — усмехнувшись, прокомментировала Юля. — Ей просто двадцать с хвостиком, вот и контраст. — Короче, я оттуда пулей, — закончила Кира, — мало ли чего увидела бы… — Цой поболтала ногами, ещё чуть подумав, словно хотела что-то добавить, но не стала. — Вот это поворот, — сказал Влад. — А я думал, у них только рабочие отношения и репетиции до ночи. — Может быть, а может, и не только… — подколола Осипова. Все снова засмеялись — громко, но с оглядкой на дверь: с опаской, что кто-то из тренеров заглянет, а тут такие разговоры. Лена смущённо улыбалась от этого странного ощущения — что они с таким азартом и смехом обсуждают взрослых, и не абы кого, а собственных тренеров. Ещё и в таком контексте, как если бы те были одними из них, из коллектива. Время текло как-то нереалистично — непонятно, то ли слишком быстро, то ли наоборот медленно. В купе было шумно и уж точно не скучно ни на секунду, пока… — Так, теперь кто у нас не отвечал? — поднял брови Влад. — А, Катина! — Э-э… — Лена чуть привстала с полки, желая подышать свежим воздухом и заодно пропустить ход. — А можно я… — Нельзя! — хором отозвались несколько голосов. Лена вздохнула с лёгким сожалением. — И так сидишь тише воды, ниже травы, давай, — приостановила рыжую Ариша, пригрозив пальцем. Ей не оставалось ничего, как показушно грустно вздохнуть и кивнуть. — Лена, — начал Белов нарочито серьёзно, — что у тебя там на личном фронте? Есть парень? Кто-то прыснул, кто-то сделал «оооо». — Нет, — быстро ответила она, но не успела договорить. Влад перебил: — Не, не, Ленок, это фигня-вопрос. А среди наших есть кто-то, с кем ты не прочь уединиться? Ну, поцеловаться там… — Влад! — почти одновременно вскрикнули Таня и Соня. И эти двое тут же стали выглядеть как самый яркий пример контраста: Таня густо покраснела, а Соня побледнела. — Что? Это нормальный вопрос! — притворно возмутился он, театрально подставив подбородок под кулак — всем видом показывая, что готов внимательно слушать. — Это идиотский вопрос! — Соня хлопнула его подушкой, и тот ойкнул. — Мы что, в пятом классе? — А чё, забавно же, — оживился Артём, осторожно улыбаясь. — Ну? Лена, рассказывай! Лена застыла. Сердце ушло куда-то вниз. Её будто прожгли десятки взглядов — весёлых, любопытных. Она знала, что это просто шутка. Знала, что никто и никогда бы не догадался, о ком она подумала в ту же секунду. Никто. Юля рядом чуть откинулась назад и усмехнулась — так легко, почти тонко, с каким-то ленивым интересом. Волкова чуть наклоняется к ней, опираясь локтем о колено, и с полуулыбкой говорит: — Что, язык проглотила? Неужели никого? От этого спокойного, чуть хриплого тона у Лены по спине пробегает, наверное, сотня — нет, тысяча мурашек. Она не может смотреть прямо, а только вниз, в свои руки, в эти собственные онемевшие пальцы. Она в миг перестаёт слышать всю эту шумиху на фоне — слышит один единственный голос. Только её. В голове слишком ярко вспыхнул тот вечер в зале, почти как кадр из фильма, а не из своей же биографии: тот тихий полумрак и тот самый короткий поцелуй. Лена шумно сглатывает ком в горле, как назло ужасно хорошо помня, какой резкой, быстрой и напористой была Юля. Она чувствует, как пылают щёки, как будто это случилось прямо сейчас, здесь, при всех — в этом чёртовом душном купе. — Я… — она срывается на полуслове, сама слыша, как голос хрипит, — не знаю, честно. — Ой, скука, — тянет Влад, небрежно махнув рукой в сторону рыжей, уставившись в окно. — Или скрывает что-то, — тихо усмехается Кира. — Конечно скрывает! — Соня театрально вздыхает и тычет себе пальцем в щёку. — Лена, давай, вот, можно на мне потренироваться. Только аккуратно — я чувствительная. Ребята хохочут, и даже Лена не выдерживает — смех вырывается сам собой, и на секунду всё напряжение исчезает. Катина, подыгрывая, так же выразительно шлёт ей воздушный поцелуй, а Соня, сделав вид, что поймала его, прикладывает руку ко лбу, изображая обморок. Юля хмыкает, но уголки губ у неё всё равно поднимаются. Она чуть откидывается на спинку, будто довольна, и взгляд у неё какой-то… тёплый. Лена это замечает краем глаза — и в животе что-то скручивает так резко, что она шумно вдыхает. Сидеть бок о бок с Юлей именно сейчас ощущается как полноценное издевательство. Все эти глупые мелочи, где от банальной нехватки места Лена ловит несчастные касания на своей коже. Как при любом движении брюнетки Катина ловит её аромат — эту терпкую сладость — и крепко сжимает кулаки, когда цепляет себя на этой мысли. На мыслях о ней, о её запахе, о том, как она близко, и одновременно с этим как будто далеко. Как будто не для неё.

***

Спустя ещё какое-то время Владовна с подозрением заглянула в купе, но, не обнаружив ничего запретного, смягчила взгляд. Хореографу всё-таки пришлось разогнать ребят, ведь до Нового года оставалось уже не так много времени, и хоть какую-то атмосферу праздника она была намерена воссоздать. Позже, когда все расходятся, Лена одна из первых выскальзывает в коридор, занимая уютный уголок возле окна в узком и уже вечернем проходе. Там царит полумрак: стекло наляписто покрыто инеем, сквозь него выглядывают снег и редкие огни станций. Она облокачивается на стенку, пытаясь отдышаться. Всё вместе слишком давило на грудь и лёгкие. Не проходит и минуты в спокойном одиночестве, как Лену отдёргивают. — Прячешься? — Юлин голос, такой тихий, тёплый. Лена жмурится, потому что ждала. Потому что хотела её услышать. Потому что сейчас слышала. Она осторожно оборачивается, будто любое неправильное движение будет риском. — Нет, просто… душно. Юля стоит близко, руки в карманах, взгляд чуть прищуренный, и снова тот внимательный, едва не хитрый. — А вопрос тебе, кстати, хороший задали, — Волкова говорит по-особенному радостно, уголки губ стремительно поднимаются. — Я думала, ты там покраснеешь до ушей. — Я и покраснела, — Лена вздыхает, пальцем ковыряет стену, лишь бы куда-то деть руки. — А могла бы и ответить честно, — Юля бормочет мягко, с всё той же лёгкой усмешкой. — В смысле? — Ну, вдруг и правда кто-то есть, — Юля наклоняется чуть ближе, и от её дыхания по шее Лены моментально бегут мурашки. — Среди наших. Она выпрямляется и отходит, не дождавшись ответа. Она и не собиралась его слышать. Может, и вопрос задавать не собиралась — Лене неизвестно. — Не переживай, никому не скажу, — бросает она через плечо и спокойно разворачивается, медленно идя по коридору к их купе. Лена остаётся одна, глядя ей вслед. В груди будто огонь, а в животе снова то самое странное, тянущее, появившееся из ниоткуда. Лена засматривается на фонари за окном и вдруг ощущает какую-то странную потерянность… или скорее грусть. Как будто она всё воспринимает неправильно, потому что сама неправильная. Всё преувеличивает. Тянет на себя. Любое слово, действие и ощущение от Юли она переворачивает в интересующий её контекст. Словно Юле и подавно дела до этого нет, а Лена — практически как влюблённая идиотка — вздыхает и ловит её взгляды. И как бы хотелось мысленно воспротивиться, но не было ни единого аргумента на обратное. Сколько ещё ей придётся додумывать? Ждать чего-то, о чём она толком не в курсе? Ком в горле ясно давал понять: от количества Юли в её мыслях Лена терялась. Она сходила с ума от… нехватки? Чего ей не хватало, если вся голова и так была забита одной только Волковой?

***

В ночном вагоне царит полнейшая суета и шумиха. Внутри тренерского купе словно образовался свой маленький мир — сияющий, пахнущий мандаринами, лимонадом и праздником. На верхние полки и окно Таня и Артём подвесили гирлянды, взятые бог знает откуда. Соня сидела на полу, поджав под себя ноги, и усердно, старательно орудовала ножницами так, будто от этого зависело что-то важное. Пара малышей визжала у неё над ушами, когда она разворачивала очередную, не похожую на другие, бумажную снежинку, и Осипова жмурилась от детского писка. Рома помогал Елене Владимировне: та попросила его помочь что-то разложить на импровизированном праздничном столе, а сама затерялась где-то в вагоне. Сквозь окно проплывают редкие снежные отблески, небо то ли вьюжит, то ли просто отражает свет далёких станций, и кажется, что сами хлопья бегут рядом, соревнуясь с поездом на скорости. Белов задумчиво расставляет еду, пытаясь хоть немного сделать это похожим на домашний и уютный ужин в Новый год. Пластиковые контейнеры с оливье, «шубой», даже пара кусочков курицы на шпажках. Хохоча, Ариша говорит, что Елена Владимировна с Иванычем купили всё это на крайней станции — «чтобы детям праздник был». Иваныч же теперь сидит у окна, задумчиво и чуть угрюмо мешает ложкой сладкий чай, глядя, как пар поднимается и растворяется в свете гирлянды. Его подстаканник чуть звенит от движения поезда, будто в такт смеху, который льётся со всех углов. Младшие, словно дикие обезьянки, жаждущие внимания, снуют то туда, то сюда, заглядывая в тренерское купе, где уже совсем скоро старшие закончат небольшие приготовления, и их всё равно всех позовут туда. Вдоль стен, где висят некоторые костюмы младших и сумки, теперь тоже закреплены гирлянды: мигают то красным, то зелёным, отбрасывая на лица мягкий свет. Лена удивляется — откуда ж столько гирлянд набрали и зачем. Но самым вероятным вариантом сразу на ум приходит хореограф, которой наверняка было не лень закупиться несколькими лишними проводами. Кто-то кричит, чтобы принесли скотч; с характерным скрежетом Влад где-то рвёт его зубами, а Таня тут же пытается приклеить снежинку прямо к окну. Соня вырезает новую снежинку, ловко разворачивает бумагу — и засыпает всех белыми клочками, как снегом. Младшие около неё снова верещат, и она закрывает одно ухо ладонью. — Всё, всё, не шевелитесь! — командует она. — Сейчас у нас будет снегопад! И подбрасывает снежинки вверх, смеясь. Дети радостно подпрыгивают, играя, пытаются ловить руками кусочки бумаги. Кто-то подпевает музыке из радио — тому самому, что взял с собой Иваныч. Звонкий голос поёт: «Новый год к нам мчится, скоро всё случится, будет всё, что снится…». Музыка играет совсем тихо, но от неё почему-то очень тепло. Лена сидит на нижней полке, обхватив колени, смотрит, как гирлянда отражается в окне. В этих огоньках отражение лиц всех сразу выглядит чуть размыто — будто они тоже стали частью какого-то фильма. И почему-то я вдруг стала всё сравнивать с фильмом, когда всё такое обычное для всех? Елена Владимировна появляется снова, но в этот раз в её руках стопка открыток. Простые, на картоне, с блёстками и ёлками, но все очень разные — сделанные, очевидно, своими руками, но для каждого своя, особенная. — Ну что, мои хорошие, — говорит она, улыбаясь. — Новый год же не только про салаты. Про добрые слова тоже. Она вручает каждому из старших по одной, перед этим внимательно проверяя, чтобы всем досталась своя. А младшие, завидев это, вдруг начинают суетиться и активнее заглядывать внутрь купе. Некоторые малыши достают свои, тоже самодельные открыточки. Неровные, даже корявые, с наклейками. Кто-то нацарапал пожелания ручкой, кто-то просто нарисовал ёлку, но со всей своей крохотной детской любовью и душой. Та беззубая брюнетка со смешным каре и взлохмаченной чёлкой неожиданно подбегает к Лене и, чуть смущаясь, протягивает ей свой подарок. Девочка топчется на месте, нетерпеливо ожидая реакции от старшей. Крошечная карточка, криво вырезанное сердечко и нарисованная ёлочка с шариками, а внизу — коротко: «Вы красивая». Лена читает и почему-то не может сразу улыбнуться. Просто прижимает открытку к колену, будто боится порвать или испортить что-то настолько старательное, от ребёнка. Маленькая девочка, Ульяна, которая вечно всё путает на репетициях, написала это от души. Всего два слова. Без подписи, без пожеланий. Простое, честное настолько, что от него кольнуло где-то под рёбрами. Лена провела пальцем по крупным, чуть кривым буквам, как будто боялась, что они сотрутся. В груди стало мягко и странно тепло — то ли от нежности, то ли от какой-то неуместной щемящей грусти. Она вдруг вспомнила себя лет в десять, как писала похожие открытки взрослым девчонкам из старшего состава, думая, что они совсем другие: красивые, уверенные, будто из другого мира. Они были эталоном для неё маленькой, она не могла глядеть на них иначе, как с восхищением. И вот теперь кто-то смотрит на неё так же. — Спасибо, солнышко, — выдохнула она, и голос чуть дрогнул. Лена поспешно улыбнулась, чтобы скрыть неуместную реакцию. Уля смущённо вскинула взгляд, словно не ожидала, что Лена вообще прочитает. — Я… я просто хотела… ну… — начала она, но Лена не дала объяснить, вместо этого осторожно обняла. Тихо, бережно, чуть наклонившись, чтобы не задеть блёстки на открытке, которые девчонка нанесла даже слишком щедро. — Спасибо тебе, правда, — проговорила Лена почти в ухо. — Это очень красиво. Уля кивнула, а потом, улыбаясь, убежала обратно к своим подружкам, что ждали её в коридоре, уже подарив кому-то из ребят свои поздравления. Самые искренние и самые нежные. «Вы красивая». Просто — и будто не о внешности вовсе. Она положила открытку себе на колени, не убирая в сумку. Хотелось, чтобы эти слова ещё немного полежали на виду. Чтобы напоминали, что всё, что она делает, всё, через что проходит — кто-то видит. Замечает, и более того, чувствует восторг, как она когда-то. И верит, что это — красиво. Где-то на другом конце купе Рома громко спорит с Мельниковой, сколько осталось до полуночи, и шатенка недовольно закатывает глаза. — Девять минут! — кричит кто-то. — Да какие девять, уже семь! — Так, где часы? Белов, ты вечно привираешь! Иваныч улыбается, качает головой, отрывая наконец глаза от плескающегося в стакане чая. — Детский сад, — бурчит тренер, но глаза у него мягкие, вовсе не суровые. Радио переключается на другую песню — какую-то английскую, весёлую и звенящую. Соня не выдерживает и начинает подпевать: звонко, чисто, на полголоса, но все сразу оборачиваются. Её голос заполняет купе, такой живой, немного дрожащий от смеха. — Соня, да тебе бы в хор, а не в танцы! — хохочет Таня, с «ойканьем» роняя мандарин под стол. — Поздно метаться уже! — отмахивается Осипова, смеясь, и все хлопают ей. Блондинка встаёт и кружится вокруг себя под радостные возгласы, чувствуя себя, наверняка, артисткой «Голубого огонька». Купе быстро становится очень тесным и живым, особенно когда впритык набивается малышами и средними ребятами. Импровизированный стол быстро оказывается в нападении — все понемногу едят фрукты, сладости и салаты, добытые тренерами по удачной случайности в одном из вокзальных кафе. Секунды бегут слишком быстро. Все встают с лимонадом в пластиковых стаканчиках, купленных на одной из станций. Парни уже с хлопушкой в руках, на готове. — Пять! — Четыре! — Три! — Два! — Один!.. И взрывается всё сразу — хлопушки, смех, блёстки, подброшенные вверх кем-то из детей, летят в воздухе и оседают на волосах. Ребята с радостными криками «чокаются» стаканчиками с газировкой, кто-то шутит про «грустное отсутствие алкоголя» и получает подзатыльник от Владовны. Таня резво хватает заряженную Соню за руки, кружит с ней между полок. Влад обнимает какую-то расплакавшуюся девочку из среднего состава, и та продолжает плакать — уже при этом смеясь. Дети прыгают и визжат, но сейчас их никто за это не наругает. Иваныч, хмурясь, всё равно наконец не сдерживает улыбку и даже тихо подпевает какую-то старую песенку с радио. Лена стоит у стены, улыбаясь, наблюдая за этим необычным форматом праздника, и вдруг всё будто приглушается. Юля подходит медленно — будто не спеша, но целенаправленно. Лицо освещено гирляндой: то синим, то золотистый отблеск скользит по мягким скулам. Она смотрит прямо, не отводя взгляда. Не хищно, не дерзко — просто спокойно, будто это самый естественный момент на свете. Будто так должно быть. Лена чувствует, как сердце бьётся где-то у горла, и кажется, если сделать хоть одно движение, оно вырвется наружу и свалится на пол — туда же, куда укатился мандарин, уроненный Таней. Юля уверенно тянется рукой, будто собирается что-то поправить — может, блёстки в волосах, может, просто коснуться. Её пальцы почти касаются щеки, так близко, что Лене хочется качнуться вперёд и сократить расстояние. Осознание полного купе людей отрезвляет её мгновенно. Наконец Волкова чуть касается кончиком пальца рыжей кучерявой пряди, сдвигает её за ухо, мягко заправляя. Лена замирает настолько, насколько это возможно — как если бы боялась спугнуть. Юлю или сам момент. Или и её, и этот момент вместе с ней. Юля аккуратно чуть наклоняется, опускаясь так близко, что Лена вдруг чувствует страх того, что она может сделать. Свет гирлянды дрожит на ресницах, а глаза кажутся темнее обычного синего. От расстояния между ними кружится голова, а когда Юлины губы почти касаются уха, Катина буквально подскакивает. Брюнетка, хихикнув, хватает её за рукав кофты в районе локтя, придерживая. И тогда Юля шепчет: — С Новым годом, Лена… Тихо. Так тихо, что слова будто не звучат, а касаются кожи, как дыхание. Она говорит это так, будто никто на свете не должен был это услышать, хотя что в этом такого? Почему? Лена чувствует этот шёпот как самое настоящее прикосновение, и от этого мысль, что она сошла с ума, бьётся ещё сильнее. Трещит в черепной коробке, отбиваясь по стенкам звенящим стуком. — Пусть всё будет хорошо, — Юля добавляет уже едва слышно, и эти слова будто растворяются между ними, смешиваясь с запахом мандаринов и слабым, почти незаметным на фоне стуком колёс поезда. Лена очень хочет что-то сказать, но не может, только кивает, почти боязливо, словно соглашается с чем-то, в чём не уверена. Волкова, словно вторя девушке, тоже кивает, неловко от чего улыбается и отходит к полке, где весело гогочет кто-то из парней-танцоров. Даже когда девушка уходит, между ними будто остаётся то, что невозможно потрогать, но оно есть — как ток под кожей, как мягкое послевкусие, как шлейф яркого аромата. Смех снова возвращается. Хлопают хлопушки, кто-то торжественно произносит тост, а в других купе слышится нечто схожее: возгласы, пожелания и стук стаканов. За окном поезда вдруг взлетают яркие огни — кто-то запустил фейерверк. Малыши торопятся встать поближе к окну, наблюдая за праздничными взрывами в небе. Но Лена всё ещё стоит у стены, чувствуя, как на щеке медленно остывает то место, куда упало Юлино дыхание. И кажется — пусть хоть поезд встанет посреди степи, пусть эта ночь никогда не кончается. Лишь бы этот момент остался. Лишь бы только Юля снова посмотрела на неё так, снова прошептала что угодно на ухо. Плевать — будет то поздравление с Новым годом или что-то другое. Просто пусть она встанет рядом. Пусть будет близко и тепло. Пусть всё будет хорошо.