Луна в затмении. Протокол прощания

Запах лекарств намертво въелся в стены и обивку дивана, пропитывая простыни и даже кожу находящихся в помещении кислым предчувствием приближающихся перемен. Не могу больше. Женщина средних лет с уже покрывающими уголки глаз морщинами тяжело взглянула на мужчину, наконец забывшегося в медикаментозном сне, и сжала его некогда горячую руку своей, по-прежнему тонкой, с проступающими синеватыми от прозрачности белоснежной кожи венами. Она знала, что дорогому супругу бог пожаловал не так много времени. Его дыхание с каждым днем становилось все тяжелее, а глаза открывались все реже, погружая весь двор империи в пугающую неизвестностью тишину. Каждая душа в эти ускользающие из лап времени дни не смела издать лишнего звука, чтобы только не напугать равновесие. Тем самым задержать их императора как можно дольше на этом свете. А он словно и сам мучился, но не мог уйти за грань. Скитаясь по бредовым снам, он не осознавал, сколько людей молилось за его благополучие. Залегшие тени под глазами императрицы кричали о том, что и она одна из тех многих, затаивших дыхание, и ей не всё равно на своего императора. Тяжелые мысли, как застёжки на её корсете, цеплялись одна за другую и не желали покидать голову. Озабоченная и удручённая, она наконец встала с края кровати. События, случившиеся так неожиданно, нависли трагическим грузом над всеми ними. Оставляя в покое неподвижную руку императора, она словно невзначай окинула комнату задумчивым взглядом, расправила складки на верхней юбке и твёрдым, но не спешным шагом направилась к выходу, чуть кивая некоторым из присутствующих подле их господина. Их сын, недавно переступивший рубеж совершеннолетия, стоял у самого входа, не выражая ни единой эмоции; единственное, что читалось на его лице, — это решительное смирение перед грядущим. Тень отца не один год будет его преследовать в шепоте за углом, в косых взглядах из-под бровей, в услужливой улыбке знати, сравнивающей каждое телодвижение юноши с уверенной рукой его отца. Она знала, что нет ничего, с чем не справился бы этот юноша, однако как мать она хотела бы отсрочить неизбежное. Женщина, поджав губы, остановилась рядом с наследником, провела рукой по гладкой ткани его рукава, безмолвно поддерживая, и, наконец, покинула покои своего императора. Но вместо того чтобы пойти в собственные, она, после долгих раздумий в течение нескольких ночей, решительно развернулась в противоположную сторону и направилась к выходу, уточняя у семенящих за ней фрейлин, всё ли готово к её недолгой поездке.

***

Чем больше сокращалась дистанция, чем быстрее неслись кони, чем громче гремели металлические колеса кареты, чем ближе становились очертания поместья, тем туже сжимался ком в груди императрицы. В ранней молодости, сразу после замужества, она была нередким гостем в стенах этого знакомого до скрежета зубов поместья, созданного человеком, поистине обладающим вкусом и большими деньгами. Императрица любила местные сады настолько же, насколько возненавидела в дальнейшем их хозяина. Колючая ненависть и жалящая ревность. Теперь, спустя почти два десятка лет, эти чувства превратились в фоновую вибрацию, которая до сих пор почти не мешала ей жить жизнь первой женщины государства. Ею восхищались художники. Послы из соседствующих стран, возвращаясь к себе, разносили весть о том, как она хороша, а её горделивая осанка выдаёт в ней королевскую кровь. Она была признана многими, но только не собственным мужем. Уже завидев издалека императорские гербы на карете, слуги засуетились, готовясь к неожиданному визиту почётного гостя. В иных обстоятельствах императрица оценила бы их расторопность. И даже, возможно, признала бы свою вину за визит без предупреждения. Однако кто посмеет сказать слово против? Те самые сады, раскинувшиеся по обе стороны от дороги, ведущей прямиком к поместью, что давно уже не вызывают прежнего восхищения? Им ли её судить? Тем, за кем так трепетно ухаживает садовник, посвятивший всю свою жизнь заботе об этих капризных натурах. Им ли судить ту, что находила лишь сочувствие в глазах увядающих кувшинок? По прибытии их встречает женщина глубоко за шестьдесят с мягкими чертами лица и кукольными губами, что даже годы не посмели испортить. Вдовствующая герцогиня Пак, жена почившего пару лет назад графа и мать нынешнего главы дома. — Ваша Величество, — как подобает истинной дворянке с голубой кровью в жилах, следуя предписанным правилам, госпожа Пак присела в реверансе перед императорской особой. — Ваш визит для нас столь же приятен, как и неожиданен. — Есть некоторые вещи, которые следует решать безотлагательно. — С этим сложно не согласиться, Ваше Величество, — с невозмутимым спокойствием просто согласилась вдовствующая герцогиня и продолжила, не отвлекаясь на лай собак со стороны конюшен: — С каким вопросом вы к нам пожаловали в столь трудный для страны момент? Чем наша семья может помочь? Императрица не дала себя обмануть вежливой улыбкой женщины. В этом доме ей уже давно не рады; единственное, чем может обернуться её визит сюда, — это липкое чувство неловкости и холодности. — Момент и вправду непростой, — нет смысла скрывать очевидное. — И мой визит непосредственно связан с этим. Скажите, можем ли мы пропустить все условности и провести меня к Его Светлости? — Да, конечно, Ваше Величество. Слуги уже доложили моему сыну о вашем прибытии. Он наверняка ожидает нас в лиловой гостиной. Пройдёмте. Первое, на что наткнулась женщина, войдя в гостиную, — это бледное лицо мужчины. Возраст лишь слегка задел его юношеские черты, делая из тридцатисемилетнего мужчины создание, будто игравшее со временем в прятки. Годы лишь едва заметной дымкой обозначили у глаз лёгкие лучики, чтобы подчеркнуть его смех. Но они тщетно пытались погасить ясность и плавность его черт. Время не посмело тронуть свежесть его кожи и обласканную линию подбородка. — Ваше Величество, — мужчина сделал шаг вперёд. — Герцог, — махнула она головой, стягивая с рук дорожные перчатки. Бархат ткани легко соскользнул, обнажая слегка потускневшую от холодных коридоров дворца кожу. — Вас совсем не берут годы, хотя к таким, как я, — она иронично улыбнулась, неопределённо проведя рукой в воздухе около своего лица, — время, увы, беспощадно. Женщина находила своеобразное удовольствие в светской беседе в такой час, наслаждаясь страхом и невысказанным вопросом в глазах напротив. — Не будьте так строги к себе, — мужчине ничего не оставалось, как поддержать беседу. — У вас не меньше достоинств. Одежда герцога выглядела слегка растрёпанной. Рубашка, кажется, была не первой свежести. Возможно, её не меняли уже день или два. А потрясывающиеся руки, которые он силился прижать к бокам, свидетельствовали о сдерживаемом напряжении. Императрице даже стало стыдно за то удовольствие, которое она получала, наслаждаясь состоянием герцога. Поэтому она не могла отказать себе и не поиграть на его нервах ещё несколько следующих мгновений. — Как поживает молодая хозяйка? Они стояли, разделяемые не только старинным диваном, но и покрытой глубокими трещинами стеной, выстроенной из уродливой зависти: его — к статусу жены, её — к тому, что он десятилетиями восседал на троне её мужа, не оставляя места ей даже в мыслях. — Герцогиня отбыла на южные земли. — Как опрометчиво оставлять мужа сразу после сочетания, — усмехнулась женщина, не отводя взгляда. — Или вы чем-то не угодили молодой супруге, герцог? — Она с трудом переживает местную дождливую осень. Как два опытных дуэлянта они продолжали ранить друг друга поступками и словами. Ей всегда казалось, что граф более искусный стрелок. Однако оказалось, что у него просто-напросто был крепкий щит. Стоило только его повредить, как горе по любимой вещице сломало и волю человека. — Бог всё еще не благословил вас наследником? — С наследниками мы решили не торопиться. — Что же вы так беззаботны в этом вопросе? Что же делать, если вас сляжет болезнь? Она медленно шагнула вперёд, приближаясь к одному из диванов, провела рукой по нежно-лиловой обивке, взглянула на герцога из-под ресниц: — Кому как ни мне знать, как опасна может быть болезнь? — Ваше Величество, император… Красные глаза на мужском лице заблестели, и женщина больше не стала мучить. Она повернула голову, кинув взгляд на слуг и мать герога, которые остались поодаль, в тени, нерешительно ожидая развития событий. Он кивком приказал, чтобы их оставили наедине. Когда двери были плотно захлопнуты, он снова поднял свои глаза на женщину напротив, одновременно ожидая и опасаясь того, что она скажет. — Я ждала, что вы тотчас примчитесь во дворец, как только до вас дойдёт весть о случившемся. — Я не посмел. Императрица ждала, что он продолжит, однако ком в горле не давал проронить мужчине ни единого слова. — Даже в такой момент, разбитый и с выплаканными глазами, вы выглядите прекрасно. Как же всё-таки вселенная несправедлива ко мне, — в очередной раз женщина обратила внимание. Она смахнула невидимую пылинку со спинки дивана и повернула голову влево, навстречу льющемуся свету из открытых дверей, ведущих в сад. Как бы она ни старалась, уголки её губ всё же скривились в горькой усмешке. — Я… — приглушённый сдерживаемыми эмоциями голос мужчины вернул её внимание. — Прошу, скажите, что вы с хорошими вестями, что император дышит и пришёл в себя. Прошу вас… Она ещё раз окинула его взглядом с головы до ног, отмечая трепещущие влажные ресницы и выглядывающие из-под идеально подогнанных рукавов бледные руки, не изящные по канону, но знавшие так много поцелуев от губ её мужа. — Он дышит, — кивнула она. — Но в себя он приходит крайне редко, отчего прогнозы врачей не утешительны. — Что же… — Чимин зарылся пальцами в волосы. — Как же такое могло случиться? — Врачи говорят, простуда, случившаяся с императором пару месяцев назад, оставила следы глубоко в его теле, а новая лихорадка только всё усугубила. — Но ведь это всего лишь простуда! — Чимин не унимался, он отказывался верить, что такая нелепость сумела победить такого сильного телом и духом человека, как его Чонгук. — Скажите, расследование уже было проведено? Натирающие мозоли туфли. Этот мужчина был как та самая пара обуви. От него так же хотелось избавиться. — Вы считаете, кто-то в стенах дворца посмел бы посягнуть на жизнь императора? Герцог кусает персиковые губы. А она помнит их вишнёвый цвет на утро после того, как император не пришёл к ней в очередной раз. Потому что уже месяц как Чимин гостит во дворце. — Признаюсь, меня пугает даже мысль о том, что это может быть правдой, но моя душа не на месте, Чонгук… — забывается он в порыве эмоций, но тут же исправляется… — Император не мог слечь от подобной мелочи. Настоящий воин, наделённый здоровьем, волей и нечеловеческой выносливостью, — перечисляет Чимин. — Да, — немногим громче, чем следовало бы, отозвалась она. — Вы, должно быть, многое знаете о выносливости императора, мой дорогой Чимин. Её горделивая осанка и взгляд, от которого повеяло прохладой, отдались пощёчиной. Несколько мгновений помещение было погружено в звенящую тишину, нарушаемую шёпотом ветра, хозяином гуляющего по комнате, и стуком сердца в горле у обоих. — Позвольте заметить, Его Величество последние несколько месяцев пребывал в пресквернейшем расположении духа, — эмоция цепляется за эмоцию, и императрица не может больше сдерживаться. — Со дня, как вы сочетались браком с леди Ким, он от чего-то стал больше проводить времени в компании с горячительными напитками. Странно? Дух императора, которым вы только что восхищались, покинул его, как только вы вышли из церкви женатым человеком! Она смотрела, как фигура герцога становилась всё меньше и меньше. Не ненавистью было движущее чувство. Безусловно. Она завидовала этому красивому мужчине; он был единственной сияющей звездой в императорском саду. И вместе с этим ей хотелось переложить всю вину на его плечи. Не просто хоть кого-то сделать виноватым, а причинить боль, отыгрываясь за долгие годы. И она позволила слететь этой маске равнодушия с её лица, предвкушающе вглядываясь в расползающуюся пустоту в глазах напротив. — Что, даже ничего не скажете? Тот молчал, потупив взгляд. А после едва слышно начал: — Если бы я мог отдать всё, что у меня есть, всё до единой капли, ради благополучия Его Величества, поверьте, — он сдвинул брови, удерживая влагу в глазах, — я бы отдал, будь то мои имения, земли, золото или собственная жизнь. Кому как не вам знать, что этот мир я вижу в красках лишь благодаря тому, что Чонгук улыбается… Чимин замер, опрокинул голову, силясь совладать с чувствами, и выпустил воздух из лёгких: — А я благословлен дышать с ним одним воздухом. Женщина не хотела знать, что на душе у герцога. Она не хотела начать сочувствовать. — Не вмешивайте меня в это. Я никогда не знала того чувства, которое вы сейчас описываете, — чуть повысила она голос, тут же возвращая себе самообладание, проглатывая горький ком. — Я не для этого проехала полдня. Я здесь за другим. Мужчина не прерывал её, поддерживая паузу своим молчанием, продолжая ждать. — Я приехала за вами. Императору становится всё хуже. Счёт, возможно, идёт уже даже не на дни. Он иногда зовёт вас, забываясь в лихорадке, — она подняла глаза к потолку, пытаясь сдержать непрошеную влагу, и продолжила: — Мне порой кажется, он мучается и не покидает нас лишь потому, что ждёт, чтобы увидеться с вами в последний раз. Слеза всё-таки не удержалась и скатилась одиноко по её бархатной щеке, когда со стороны послышался сдавленный всхлип. — Простите… — Чимин попытался остановить накатившиеся слёзы, зажав рот платком из нагрудного кармана. Женщина всё ещё не решалась обратить свой взгляд обратно на мужчину. Произнесённое вслух словно надломило выставленную много лет назад защиту. Его слёзы были ничем иным, как реакцией на боль и скорую потерю любимого человека. В то время как её — жалостью к собственной беспомощности. Слёзы по императору успели высохнуть ещё пару дней назад, когда доктор объявил о безнадёжности его состояния. — Вы позволите увидеть мне его ещё раз? — Я приказала не распрягать лошадей. Если отправимся сейчас, к вечеру должны успеть.

***

Те недолгие месяцы его отсутствия совсем не изменили это место. Все те же стены, тот же запах, так же переливаются радугой витражи в окнах. Фантомным эхом слышится смех двух влюблённых, скрывающих свою привязанность за портьерами. Этот звук в голове Чимина звучал невероятно ярко на фоне кричащей тишины замка. Чимин чувствовал, как его провожают взгляды слуг, от чего шея идёт красными пятнами. Людей в поздний час подле дверей, ведущих в покои императора, не так уж и много. Все разбрелись совсем недавно, наверняка с тяжёлым сердцем и головой, обсуждая, как много у их императора осталось сил для его финальной битвы. И тем лучше. Чимину меньше всего хотелось видеть жалость на лицах своих благородных друзей и знакомых. Как и императрице не нравилась идея оказаться на виду у всех рядом с тайным пороком своего мужа. Они остановились у входа. — Здесь я вас оставляю. Её острый подбородок логично сочетался с нарочито подчёркнутым равнодушием во взгляде. А строго сжатые губы запечатывали сокровенное, не давая вырваться наружу. Если бы не уважение к императору, вряд ли она нашла бы в себе столько отваги пригласить этого человека в свой дом. Её щедрость порядком подрастрепалась за годы. И на сегодня с неё хватит. Головная боль, мучившая её весь день, к вечеру усилилась. Поэтому, бросив: «Слуги проводят в отведённые императором для вас покои», — она зашагала прочь под звук открывающейся двери в комнату её мужа.

***

На следующий день, когда время близилось уже к полудню, она не могла прекратить прокручивать в голове картину, невольным свидетелем которой она стала этим утром. Подталкиваемая в спину любопытством, императрица ругала себя, но шагала в восточное крыло к покоям мужа. В руках она крепко сжимала книгу средних размеров, захваченную, чтобы вернуть на своё место в семейной библиотеке. Она планировала взглянуть лишь мельком, словно случайно. Перед завтраком ей доложили, что Чимин всю ночь оставался подле императора, протирая на его лбу проступающую от высокой температуры испарину. Разговаривал с ним, как если бы тот был в сознании и мог поддержать беседу. Целовал его руки, шепча, какие же они красивые, даже несмотря на болезненную худобу из-за долгих дней в постели. Бранил его за беспечность к собственному здоровью и обещал, что, как только Чонгуку станет лучше, он увезёт его и спрячет от всего мира. Его широкая улыбка не погасла ни на мгновение, когда император всё-таки вынырнул из небытия и вернул себе сознание. Его горло было невероятно сухим для разговоров, поэтому говорил Чимин. Что солнце вот уже несколько недель висит тусклым шаром в небе. Что луна почти потерялась одна в темноте. Они все ждут его, как няньку голодные дети. Чонгук смотрел, не мигая и, казалось, не доверяя собственным глазам: его Луна так близко. Наконец. Силясь быть ближе и из последних сил напрягая шею, чтобы приподняться, он жадно потянулся вперёд. Но тут же был остановлен герцогом, обласкан взглядом и прижат к мужской груди. Некоторые детали императрица предпочла бы не знать, но верные слуги, приставленные для наблюдения, были очень внимательны и дословны. Ей не хотелось бы знать, что император плакал. От облегчения ли или от терзающей тело боли. Наверное, это огромное счастье, наконец, получить свою исцеляющую пилюлю. Покинутый, он медленно угасал, задыхаясь в душной комнате, пока ждал ключника, чтобы тот смог отпереть замок и, наконец, дать больному вдохнуть свежего воздуха. Или, возможно, это всё жадно присосавшийся червь болезни и ощущение приближающегося конца. Императрица задумалась, кого же она увидит в свои последние мгновения. И вот она у порога, словно вор, стиснув в руках книгу до побелевших костяшек, подглядывает за чужими мгновениями. Чуть смявшиеся под щекой Чонгука кружевные манжеты герцог; крупные завитки в причёске, в которых можно было заметить следы запутавшегося вчера ветра; одиноко оставленный дорожный камзол. Все эти вещи говорили о том, что Чимин и вправду не покидал императорские покои. Задремавший, он продолжал держать любимого в своих руках. Желчь подкатила к самому горлу. Жалкая. Вот так ты всю свою жизнь и просидела словно в засаде, наблюдая за чужим счастьем сквозь дверную щель. Поток воспоминаний прервал стремительным ястребом влетевший без стука наследник. — Мама, зачем он здесь? Зачем ты привезла его? Женщина, не изменяя своей осанке, обернулась. Перед ней стоял, расправив плечи, ввинченный донельзя сын. Грудь его тяжело вздымалась, а ноздри широко раздувались, свидетельствуя об интенсивности переживаемых эмоций. Она вздохнула, словно ожидала чего-то подобного, и протянула руку: — Императора скоро не станет. Молодой человек подошёл, принимая жест, но с упорством отвергая саму мысль об этих двоих как о едином целом. — Он твой отец, будь к нему более милосерден. — Прежде всего он мой император. — А ты его единственный наследник. — Но разве он был к нам милосерден? Огонь в глазах напротив разжигал её собственное пламя. Вся скопившаяся усталость грозила выплеснуться некрасивой жижей на голову наследника. И сил сдерживать её уже не было. — Я вижу многое, даже если продолжаю молчать. Не думай, что ты единственный, у кого здесь есть глаза и разум, — обида начинала безжалостно жечь. Она вернула руку, демонстративно расправила плечи, готовая то ли к защите, то ли к нападению. — Я любила своего мужа, твоего отца. И со временем поняла и приняла: не его вина, что сердце его не принадлежало мне. В тебе же, — императрица подпустила скребущую горло обиду так близко, — говорит не просто зависть, но прожигающая кожу жадность. Ты моя кровь и будущий государь. Но ради твоего блага, сын, не всё перейдёт тебе по наследству от отца. Она смогла. Совсем юная раненая девушка внутри, чья скорбь по отношениям с собственным мужем казалась никчёмной по сравнению с предательством сына, трепыхалась пойманной летучей мышью, яростно бьющейся о своды собственного черепа. Она стояла, не дыша, пока сын не произнёс, нарушив тишину: — Мама? — Ты понял меня, — она выдохнула в попытке вернуть себе самообладание. Привычно разгладила складки на юбке, беря передышку. — Как только императора не станет, я отправлю герцога на запад вместе с его молодой женой. Наследник сделал шаг вперёд, на что императрица предостерегла: — Это вопрос решённый. Посмеешь перечить, — черты лица обоих заострились от резкости тона, — и письмо с доказательством измены отправится прямиком к Верховному Судье. Воздух в покоях зазвенел тишиной. Парень подобрался, безразличное презрение маской опустилось на его прекрасное лицо. Он словно стал ещё выше. — Будь по-вашему, Ваше Величество, — он прорезал взглядом воздух. — Но впредь будьте осторожны в выборе слов, — драматично замер, — разговаривая с человеком, который отравил собственного отца. Как только наследник захлопнул за собой дверь, все силы разом покинули измученную женщину. Она опустилась на пол там же, где стояла. Руки охватил безудержный тремор, разум захлестнула накатывающая истерика, не позволяющая нормально вдохнуть и выдохнуть. Она повернула голову в поисках какого-нибудь ориентира и наткнулась на собственное отражение в зеркальной стене. Испуганные глаза, серые тени под ними. Императрица видела не ту чопорную особу с прямой, как кипарис, осанкой, а утомлённую, свернувшуюся на полу в беспомощности женщину. Уставшую хранить чужие секреты. Она могла бы проклинать Чимина, сжить его со свету. Но всё же она была благородным не только по происхождению, но и по сущности человеком. Как бы ей ни хотелось, нет его вины в том, что Чонгук без памяти в него влюблён. Как нет его вины и в том, что наследник, не находя себе места от обуревающих его разум и тело чувств, не просто решился избавиться от конкурента. Он отрёкся от государя своего и отца. Пятнадцатилетним мальчишкой императрица застала его, подглядывающим за отцом и его любовником, но не решилась заговорить об увиденном. Возможно, это было её главной ошибкой. Возможно, в тот момент что-то сломалось в её сыне. Как мать она наблюдала происходящие в нём изменения, как императрица она чувствовала необходимость обсудить происходящее с мужем. Но как женщину… неверие и паника заполняли всю её сущность при любой попытке поговорить с одним из мужчин. При любом взгляде на жаждущих внимания герцога мужа и сына. Она молилась господу, умоляя дать ответы, за что он с ней так. Но тот был молчалив, поэтому и она продолжала молчать. Пока не стало поздно. О, Чимин, если бы ты знал, сколько вещей творится за твоей спиной. Если бы только мог представить, что вечный твой соперник вдруг станет ангелом-хранителем… от влюблённого мальчишки, который одним движением руки разрушил сразу несколько жизней. Был бы ты так приветлив с сыном своего возлюбленного? Оставил бы Его Величество хоть на мгновение?

***

Тени ночи на время скрыли тёмные секреты императорской семьи. Также как они скрывали порочную связь двух влюблённых долгие годы. Но в этот раз рассвет утонул в красных оттенках, не прогоняя тени, а будто смешиваясь. Где благородный алый встречает коварный чёрный, там рождается кроваво-алый. Проснувшись, императрица первым делом справилась о состоянии императора, получив в ответ привычное — без изменений. Ничего не поделать. Глава государства не в себе, народ переживает и молится, однако насущные проблемы сами по себе от одних молитв не решаются. Поэтому как официальный регент императрица не может игнорировать государственные нужды. Позавтракав и приведя себя в порядок, она решила лично заглянуть к императору, прежде чем отправиться в кабинет, где её к назначенному часу будут ждать представители министерства финансов. Постукивая каблуками об отполированный паркет, она ещё раз прослушала отчёт: покоев никто не покидал, герцог лишь только пообедал, отказываясь отходить от императора, читал вслух стихи и планировал следующее лето, обещая отвезти Чонгука в их тихую обитель у моря. Ей даже отчасти жаль этого наивного мужчину. Его хрустальная реальность неизбежно разрушится о колкую действительность. Скрыться от мира в коконе ожидания волшебного исцеления — это то, что выбрала его душа, чтобы не разбиться раньше времени. Императрица помотала головой, отмахиваясь от ненужных мыслей. Единственно важное сейчас — не дать сыну потерять лицо в глазах общественности. Все тайны императорского двора должны оставаться исключительно в кулуарах недоказанной сплетней. Уже шагая по коридору к покоям мужа, до неё донесся мужской вскрик, прозвучавший громче выстрела в полуночной тишине. Мир замер на мгновение, а затем ноги сами понесли её вперёд, вместе со слугами и свитой. Интуитивно уже тогда пришло понимание — имя их императору больше не Чонгук. Распахнув двери, перед ними открылась картина, трагически великолепная. Чимин, от беспомощности распростёртый на неподвижной груди императора, завывал, перебиваемый собственными всхлипами. Руками он прижимал тело возлюбленного ближе к себе, силясь почувствовать сердцебиение. Но тщетно. Осознание накрыло присутствующих холодной волной. Все звуки разом онемели, шок сковал тела, и только слёзы всё больше кололи глаза. Она перевела взгляд с лица единственно молчаливого Чонгука на Чимина. Несмотря на собирающихся у порога императора слуг и придворных, до которых в мгновение дошла новость о кончине, он оставался неподвижен подле своего господина. Прижимаясь солёной щекой к его груди, шептал со стеклянными глазами: — Моё Солнце погасло. Как мне дышать? Не ожидая такой тяжести, головокружение почти сбило её с ног, если бы не верные фрейлины, подхватившие её под руки. Они поспешили вывести государыню, чтобы та смогла вдохнуть побольше воздуха. Но очередным потрясением, подготовленным для неё судьбой, оказалась встреча с сыном. Он стоял у входа, такой идеальный внешне, готовый проститься с отцом, но в глазах разливалась смесь торжества и предвкушения, которую лишь мать способна разглядеть. — Вот и всё. Она дала себе пару секунд, чтобы перевести дыхание, и покорно присела в реверансе, придерживаемая фрейлинами. — Да, Ваше Императорское Величество.