Не стучи семь раз

***

Палата была слишком светлой. Настолько, что боль билась о глаза, как от вспышки со сцены, только без аплодисментов и света софитов. Чонгук лежал неподвижно, чувствуя, как простыня под ним холодеет, впитывая запах антисептика и что-то ещё: молоко, кровь, пот, усталость. Малыш уже не плакал. Его унесли куда-то за дверь, пообещав, что через пару часов принесут. Эти пару часов тянулись, будто кто-то намеренно растянул время. Он смотрел в потолок. Слышал, как капает что-то из капельницы. Пять капель в минуту. Потом ещё пять. Где-то за стеной кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону. Всё как будто не с ним. Тэхён сидел в углу, молчал. На нём была та же футболка, что вчера, помятая, с тенью от кофейного пятна. Он не знал, куда деть руки. Пальцы теребили край стула. Он вроде бы хотел что-то сказать, но так и не сказал. — Всё нормально, — выдохнул Чонгук, не глядя. Голос дрожал, будто не его. — Я… просто устал. Тэхён кивнул, быстро, будто боялся, что лишнее движение всё разрушит. — Отдохни. Я… здесь. Он снова опустил глаза, а Чонгук усмехнулся беззвучно. "Здесь" — но между ними стояло расстояние в целый зал. Чонгук чувствовал, как тело чужое. Тяжёлое, как будто после концерта, где он отдал все силы, а зал всё равно остался голодным. Только теперь нет ни фанатов, ни света. Только белая палата и тонкий писк монитора. Он вспомнил крик ребёнка, как всё сжалось, потом вспышка боли, а потом… тишина. Не радость. Не облегчение. Просто пустота. Он хотел плакать, но не мог. Даже на это не хватило сил. — Ты видел его? — спросил он глухо. Тэхён поднял глаза. — Да. Маленький. Похож на тебя. — Улыбнулся, неловко, коротко. Чонгук отвернулся. Не хотел смотреть, не хотел слышать. "Похож на меня" — будто это что-то хорошее. А он чувствовал только страх. Что не справится. Что не сможет любить, как надо. Что его уже нет, есть только оболочка, которая должна кормить, менять, улыбаться. Он закрыл глаза. Тэхён встал, подошёл, поправил одеяло, как медсестра. Пальцы чуть дрожали. — Я пойду за кофе, — тихо сказал он. — Принесу тебе что-нибудь. Чонгук не ответил. Только слушал, как закрылась дверь. И снова белый шум. Он хотел повернуть голову к окну, но шея будто не слушалась. Видел только свет. И подумал, что, может, это и есть наказание за всё, за их ссоры, за холод, за то, что он так боялся этого ребёнка, но всё равно остался. Слеза скатилась по виску, первая и последняя за этот день. Где-то далеко, за стеной, младенец заплакал. Он не был уверен, его ли это ребёнок.

***

Солнечно было только снаружи. Внутри серо, хоть шторы и не задвинуты. Чонгук сидел на кровати, держа на руках крошечный свёрток. Ребёнок спал ровно, бесшумно, сжатыми кулачками, как будто боялся мира, в который попал. Тэхён где-то внизу, на кухне. Что-то гремит, шуршит, бормочет под нос. А в комнате тишина. Настолько чистая, что звенит в ушах. Он не чувствовал ни радости, ни нежности. Только ответственность: холодную, липкую, как металл. Это же его ребёнок. Он должен… что? Радоваться, любить, восхищаться каждой морщинкой на маленьких ладошках? Он пытался. Честно. Но внутри всё было пусто, как выжжено. Вчера к ним приходила медсестра, проверяла, как малыш ест, как дышит, хвалила, улыбалась: — У вас всё прекрасно. Вы отличный отец. А он только кивал. Словно актёр на пресс-конференции, где реплика давно выучена, но смысл потерян. Он положил ребёнка в кроватку и вышел на балкон. Холод ударил в лицо, и стало легче дышать. Тэхён появился через минуту, с чашкой чая в руках. — Остыло, — сказал он, протягивая. Чонгук взял, поблагодарил, отпил, обжёгся. Ничего не сказал. — Всё нормально? — спросил Тэхён, стараясь быть мягким. — А должно быть ненормально? — Чонгук усмехнулся коротко, без тепла. Тэхён замолчал. Он не знал, что делать. Он хотел помочь, но не понимал, где именно боль. Вечером, когда малыш проснулся и начал плакать, Чонгук замер. Руки не двигались. Голова знала, что надо подойти, но тело будто приросло к стулу. Плач бил по ушам, как тревожный сигнал. Тэхён поднял ребёнка первым. — Всё хорошо, ш-ш, — шептал он, укачивая. Чонгук смотрел. И чувствовал ревность. К собственному ребёнку. К тому, что Тэхён может быть рядом, а он нет. Позже, когда дом снова затих, он лёг, отвернувшись к стене. — Тэхён, — тихо сказал он, почти шёпотом. — Я не чувствую ничего. Ответа не было. Только дыхание рядом. А потом рука на плече. Осторожная, будто боялась разбить. — Пройдёт, — сказал Тэхён. — Просто дай себе время. Но Чонгук знал: это не просто усталость. Это что-то другое. Как будто жизнь идёт дальше, но без него. Он закрыл глаза и притворился спящим. В темноте слышал, как Тэхён встал и пошёл к кроватке. И как малыш снова задышал ровно, мирно. А он нет. Прошла неделя. Потом вторая. Дни перестали иметь названия. Всё слилось: кормления, смена пелёнок, короткие вспышки плача и бесконечные промежутки серого. Телефон лежал на прикроватной тумбочке, но Чонгук не прикасался. Сообщения из компании не читал. Коллеги писали — «как ты?», «все ждут твоего возвращения», «мы скучаем». Он просто смотрел на экран и стирал уведомления. В зеркале он не узнавал себя. Глаза ввалившиеся, под ними тени, кожа бледная, будто прозрачная. Иногда ему казалось, что он стареет каждый день. Он не пел. Даже под нос. Даже в душе. Ребёнок рос, спал, ел, снова спал. Тэхён говорил, что всё идёт хорошо. Тэхён всё время что-то делал: стирал, мыл, готовил, укачивал, работал удалённо, возвращался к колыбели. Он не жаловался. Но глаза у него тоже уставали. Однажды утром Чонгук проснулся от крика. Не детского, взрослого. Тэхён стоял на кухне, держась за голову. Всё было разбросано: бутылочка, полотенце, банка с детским питанием. Он просто стоял и трясся. — Ты слышишь его? — сказал он хрипло. — Он кричит уже двадцать минут! Чонгук молчал. — Я... — выдохнул. — Я не могу. Тэхён обернулся. В глазах злость, растерянность, боль. — Не можешь? Ты его папа. Эти слова ударили как пощёчина. Тэхён осознал, что сказал, слишком поздно. Постоял ещё секунду, потом закрыл лицо руками. — Прости. Прости, я не это... я просто... Но Чонгук уже встал и ушёл в спальню. Закрыл дверь. Сел на пол. Малыш всё ещё плакал. Он слышал, как Тэхён качает его, уговаривает, шепчет: «тихо, тихо, всё хорошо». А у самого внутри не было ни «тихо», ни «хорошо». Только гул, бесконечный, как сценический фон, когда микрофон ловит шум зала. Он вспомнил, как стоял на сцене в последний раз. Толпа, свет, музыка. А теперь, крики ребёнка, запах молока, и собственная тишина, в которой нет себя. Вечером Тэхён сел рядом, на пол. — Я устал, — сказал он. — Я тоже. — Но ты хотя бы... — он замолчал, подбирая слова. — Ты хотя бы здесь. Чонгук повернулся. — Я не здесь, Тэхён. Я давно не здесь. Он сказал это спокойно, без драмы. И это, пожалуй, пугало сильнее всего.

***

Три недели спустя. Дом всё тот же. Те же стены, те же звуки, только внутри будто что-то сдвинулось. Может, от усталости. А может, от того, что дальше так просто нельзя. Чонгук сидел у окна, держа чашку с остывшим чаем. Снаружи шёл дождь — мелкий, ровный, будто кто-то специально включил его в фоне, чтобы заглушить внутренний шум. Ребёнок спал в соседней комнате. Тэхён был там же, напевал вполголоса что-то простое, без мелодии. У Чонгука дрожали пальцы. Он не плакал. Просто дышал. На столе лежала визитка психотерапевта, которого посоветовала медсестра. Он звонил вчера. С трудом. Долго держал телефон у уха, пока гудки не оборвались. Но потом позвонил ещё раз. И записался. — Боишься? — спросил Тэхён, выходя из комнаты. Чонгук пожал плечами. — Не знаю. Наверное, да. Но хуже уже некуда. Тэхён подошёл ближе, сел рядом. Не касался, просто был рядом. — Это не твоя вина, — сказал он. — Ты не обязан справляться один. Эти слова впитались медленно, как вода в сухую землю. Он кивнул. Не потому что поверил, а потому что хотел поверить. На следующий день он вышел на улицу впервые за долгое время. Без макияжа, без капюшона, без уверенности. Воздух был холодный, влажный. Он стоял у машины и чувствовал, как сердце бьётся быстрее, чем нужно. Кабинет оказался маленьким, светлым. На стене картина с морем. Женщина напротив слушала, не перебивая. Он говорил долго. Иногда сбивался. Иногда молчал. Впервые за долгое время — по-настоящему говорил. Когда вышел, не стало легче. Но стало чуть тише. Не белый шум, а просто тишина. Та, в которой можно жить. Вечером он зашёл в детскую. Малыш лежал, шевелил пальцами, глядя куда-то вверх, туда, где лампа оставляла тёплое пятно света. Чонгук осторожно сел рядом. — Привет, — сказал он шёпотом. Ребёнок моргнул. Протянул руку. И впервые Чонгук улыбнулся. Настояще. Слабо, неровно, но по-настоящему. Дверь тихо скрипнула, и в проёме показался Тэхён. Он не сказал ничего. Просто смотрел. И в этот момент у Чонгука не было сил притворяться, что всё хорошо. Но было чувство будто он возвращается. Медленно, шаг за шагом. Пока малыш сжимал его палец, он вдруг понял: не обязательно быть сильным всё время. Иногда достаточно просто остаться.

***