one skin for two

Натаниэль чувствовал себя побитой собакой — жалким псом, промокшим в собственной крови, поте и унижении. Пропитанным наказаниями за грехи, за проступки и непослушание; за отклонение от «вороньей» системы — как ржавое пятно на контрастном чёрном. Так что он — сплошь в грязи. И своей. И чужой. Скопление сдержанных слёз: от боли физической, от отчаяния и невозможности уже как девятнадцать лет выбраться из ада, своего тела, из-под блядской кожи — месива их с Эндрю борьбы и проявления слабостей. Как доказательство их истории. До отвратительного мерзкой и кровавой, даже если смотреть на неё сквозь пальцы. Но всему виной — невезение проживать их жизни. И Натаниэль знал, что Эндрю его проклинал сотню раз — потому что делал это сам. Потому что ненавидел себя, злился до скрежета в зубах и надрывов только что наложенных швов, что, естественно, переходило в ворчание Жана. Их с Эндрю связь — больна. Схожа со свечой, где воск — раскалённый, обжигающий металл неизвестности. Капает, вонзается в кожу иглами, задевая нервные окончания и пуская по венам горючий керосин. А когда капнет — станет известно только с всплеском боли, без предупреждения. Как пощёчина, полученная с завязанными глазами и прикрытыми ушами, чтобы не среагировать на тень руки или свист удара наотмашь. Потому что они делили боль. Не разум; не мысли. Только кожу. Безумно уязвимую и кровоточащую. Особенно сегодня, в день банкета, проведённого «Троянцами». То, что происходило на самом банкете — мыльное пятно неясности. Натаниэль не помнил свои мысли, не внимал чужим словам; воспринимал цветасто-людную картинку сквозь толщу мутной воды. Вроде он есть, а вроде — сокрыт под тёмной гладью. А если и поднять руку в сторону поверхности, то только к слабо мерцающему Эндрю, который даже взгляда в его сторону не бросит, пока Натаниэль — пялится украдкой и умирает-трепещет с кровожадной ухмылкой. Натянутой. Фальшивой. Пока улыбаться вовсе не хочется. Натаниэль инсценирует ненависть, будто вратарь — грязь на подошве ботинок. Непутёвая и жалкая, которой самое место в «Лисьей» команде аутсайдеров. Но что он сказал Эндрю сегодня, вспомнить не может. Оно и не нужно. Эндрю и так всё понимает. В полной мере осознаёт надобность в напускной ненависти. Ведь если Натаниэль не наступит себе на горло, если позволит проявить хоть крупицу той ранимой привязанности прилюдно — то им двоим придёт конец. Как бы гадко ни ощущались оскорбления на собственном языке, по-другому просто нельзя. Непозволительно. Несправедливо связанные душами, не обстоятельствами: мерзкое «но» от судьбы, всё та же пощёчина наотмашь, пока Натаниэль стоит на коленях в номере Рико и молит, молит, молит, чтобы Эндрю не злился. Не обижался на жгучую и тупую боль, которая ему передаётся в сотый раз. Натаниэль даже не знает, за что конкретно Рико его истязает сегодня. За что впивается ногтями; уже затупившимся лезвием через ткань раздирает кожу — неглубоко, но неприятно, с кислым послевкусием. Пропитывая чёрную рубашку-бездну и окрашивая напрягшиеся плечи в цвет роз: в местах, где лезвие прошлось больше одного раза. Он глядит исподлобья, взглядом озлобленной, изголодавшейся собаки. Выйти из этой комнаты на своих двоих — надежда мнимая, но пульсирующая в мозгу вместе с образом Эндрю. Стоит закрыть глаза, как под веками начинает гореть золотом, к которому прикоснуться — и боль стихнет, даря временное облегчение. Вопреки этому приятному наваждению, Натаниэль распахивает глаза и глотает свою кровь, пока под кожей кипит желание сплюнуть на новенькие, лакированные туфли Рико. — Ты сегодня скучный, — бросает Морияма, неудовлетворённо касаясь большим пальцем арабской «три» на скуле. Натаниэлю приходится отдать небосводу всю волю, чтобы подавить внутреннюю тварь и действительно не плюнуть в рожу своему капитану. Но ему есть что терять и есть что желать — настолько сильно, чтоб добровольно играть в прирученного пса. — Проваливай, надоел. Помилование — как брошенная к ногам кость. Долгожданная, но несправедливо баснословная, после всех-то унижений и ударов. Её и не погрызть: сил еле хватает, чтобы поднять себя с колен и побрести из номера, подальше от всепоглощающей чёрной дыры в лице Рико. Его амнистия — гнилая и неполная, даже при факте невиновности. Так что это — наказание за пульс, дыхание и моргающие глаза, иссохшие и красные. Наказание за имя, рождение, волю судьбы. Насилие без справедливости. Только по сто раз прокрученные-перекрученные в руках манипуляции, лживые оскорбления и потакание нужде в чувстве власти. Натаниэль обязательно прикончит Рико. Когда-нибудь. Провернув нож между рёбер и отомстив за них с Эндрю. Который — как он надеялся всей израненной душой и телом — не прилошматит его головой о стену. Хотя хуже, если не пустит на порог вовсе. Потому что если не пустит, то Натаниэль сломается окончательно: подобно эрозии. Ведь бесконечное выживание низводилось к нулю своей значимостью в момент, когда не оставалось ничего хорошего. Тело с душой просто сгорали из-за невыпущенного пара, из-за накопившейся внутри отчаянной грязи — которая прилипла к костям толстым слоем. Натаниэлю требовалось освобождение. От своего разума и тела. От оков боли и самобичевания. Хотя бы на одну ночь, чтобы забыть о грехах, поглотивших нутро. — Ну и мудак же ты, — врезается в мозг первая при их встрече фраза. Натаниэль даже не осознал, как преодолел несколько этажей и оказался во временном пристанище соперников. — Эндрю, — слетает с губ молитвой. Перед ним словно мираж, возросший в качестве успокоения перед смертью. В спальной хлопковой футболке и шортах. — Хочешь, чтобы наши отношения стали предметом достояния? — Я… Эндрю не ждёт ответа — а тащит за воротник в номер, захлопывая дверь с небрежной отстранённостью. Их кожа не соприкасается, и Натаниэлю думается, что он стал отвратительным даже для своей родственной души. Но даже если так, такого внимания достаточно, чтобы нутро стало раскалываться на мелкие кусочки, греющие подобно тлеющим углям. На большее — он пока не способен. Большее из него в-ы-р-е-з-а-л-и. — Ничего не говори. Натаниэль позволяет вести себя вглубь номера, пока на лице — пустота. Не морозная, не зловещая. Долгожданная — после сотен масок и звериного оскала в качестве натянутой улыбки. Потому что притворяться просто не хочется. Не с Эндрю, стоящим за гранью человеческих отношений: вне кроваво-авторитетной иерархии, из-за которой Натаниэлю приходилось крутиться, вертеться и выгрызать свою жизнь вёрткой тварью. Эндрю просто есть. Без ярлыков. — Хорошо, — как будто он может возразить или сказать хоть что-то значимое. Как будто может промямлить жалкое “Прости” или “Как поживаешь?” — которые шли вразрез их отношениям. Как будто им позволено вести беседы ни о чём, подобно хорошим приятелям или старым друзьям. Они ни то и ни другое. Они — никто. Эндрю обозначил это ещё два года назад, когда Рико и Кевин взяли их с Жаном в Южную Каролину для вербовки пятого номера в Свиту «Идеального» корта. Мало того, что Вороны остались ни с чем, так ещё и Натаниэль выслушал огромную тираду о том, что их связь ничего не значила. Что он для Эндрю — ничто. Пустое место. И плевать, что тогда Натаниэль вмазал ему первым. За Жана. Первое прикосновение, наполненное яростью, и стало показателем навсегда связанных душ — потому что то облегчение нельзя сравнить ни с чем. Как и кулак в ответ с отзеркаленной болью. Но прошлое — лишь отголосок в памяти. Не имело смысла, даже если поменялось немногое. Потому что это немногое — для Натаниэля означало всё. — Не стой столбом, — донеслось у самого уха. — Там полотенца и халат. Вещи просто закинь на быструю стирку. Глаза расширились. Вместе с щекотливым жаром у затылка он ощутил неожиданную близость: их одежда соприкасалась, электризуя нервные окончания. Недостаточно. Словно пыль, парящая в одиноком луче — только намёк, ничего более. — Так ты позволишь мне остаться до утра? — немного обречённо, немного жалко, потому что безысходная усталость навалилась на плечи и заставила склонить голову, уставившись в белоснежный кафель душевой. — А ты ждал другого? Натаниэль ничего не ждал. Просто надеялся, что хотя бы на сегодняшнюю ночь, но станет легче. Иначе он совсем загнётся, погребённый под своим изломленным разумом. Под своей болью, страхами и невыполненными обещаниями. И Эндрю, в противовес мучительной судьбе, кажется, всё понимает. Как только мозолистая ладонь опустилась на затылок, Натаниэль выпустил дрожащий выдох и прикрыл глаза. Обычное прикосновение отозвалось волной тепла — до невозможности приятного облегчения, разделяющего дух и тело. За десять мгновений смыло всю ноющую боль и зуд, будто никаких побоев и не происходило, а тело — не кровоточило беспрепятственно секунды назад. — Хватит, чтобы ты смог помыться без обморока? Натаниэль не мог ничего ответить. Внутри боязливо мелькало знание о том, что если Эндрю разорвёт контакт, то вселенная схлопнется, унося за собой долгожданное облегчение в виде эфемерной апаллагии. Разум отзывался так, словно жизни до прикосновения не существовало вовсе. Ни боли, ни страданий, ни крови. И возвращаться в эту грязь — подобно главному преступлению против себя. Но выбора нет. Поэтому Натаниэль вдыхает запах до блеска начищенной душевой и слегка откидывает голову назад, прижимаясь к чужой руке. Можно сказать, напоследок. Не нужно слов, не нужно открывать глаза — ему не нужно объяснять свою больную нужду в неразрывании контакта, потому что Эндрю приближается ещё ближе и позволяет облокотиться на свое мускулистое тело полностью. Позволяет положить промокший кровью затылок на своё плечо, пока сам — обхватывает Натаниэля поперёк груди, совсем не обращая внимания на переходящую с ткани на ткань грязь. Крепко прижимая к себе, Эндрю не выражал и доли той брезгливости, в которую Натаниэля втаптывали день за днём — по кругу, как в дне сурка. Будто теперь Натаниэль чист — душой, мыслями и телом. Без своих и чужих грехов, вколоченных в кожу до самых костей. Эндрю словно вытащил его из кошмарного сна: даже если происходящее и казалось несбыточной мечтой. Это до невозможности чувственное — совсем не в их характере — подобие объятий позволило наконец-то замедлиться в своих мыслях и осознать шум моря. Натаниэль даже не обратил внимания на расположение отеля, через открытые окна которого доносились бьющиеся об остывающий берег волны. Услышать их именно сейчас показалось такой глупостью. И одновременно с тем доказательством, что только Эндрю мог его заземлить настолько, что через болючую, рассеянную тревожность проберётся что-то земное. Не закольцованное в неясность, а идущее вровень с прямой данностью. Вместе с прикосновениями, ощущением их связи. Вместе с руками, в которых Натаниэль был, а не существовал. Наконец-то освобождённый от боли и приближённый к своей родственной душе. Всё-таки, отношениями между ними поменялись. Они уже не те души, впервые встретившиеся два года тому назад: с озлобленной отрешённостью наперекор судьбе, с ненавистью и желанием вцепиться когтями. Натаниэль помнил безумный взгляд, наполненный таблеточным взрывом. Помнил свой удар. Помнил головокружительное озарение и резкий, отчаянный отказ. И в голове навсегда сохранятся встречи, прикосновения и мимолётные взгляды, в итоге превратившие их в тех, кем они являются прямо сейчас. Но говорить об это вслух почему-то не казалось правильным. Может, Натаниэль просто боялся, что если попросит конкретики, то их души больше никогда не соприкоснутся. Будто единственное, что он захочет попросить, канет пеплом на ветру, рассыпавшись из-за его острых граней. — Тебе нужно помыться, — напомнил Эндрю, шёпот которого отозвался приятным теплом. — Я не хочу, чтобы ты меня отпускал. И они оба знали, что это не про поход в душ. Неудивительно, что Эндрю промолчал. Жизнь того совсем не сахар — и говорить про чувства, даже со своей родственной душой, просто не имело смысла. Не сейчас. Потому что всё, кроме прикосновений — лишнее. И Эндрю перемещает ладони на спину одним плавным, уверенным движением. Следом — толчок между лопаток в немом наставлении идти вперёд. Натаниэль слушается: ему, в общем-то, ничего другого не остаётся. Как бы ни хотелось прилипнуть к Эндрю костями, разрастающийся запах крови начал постепенно проникать в мозг с напоминанием о предшествующем времени. О мерзком, лживом — том самом, где они с Эндрю соперники. Где их души не имели смысла. Где Эндрю не посмел бы раздеть его и завести под тёплую, почти горячую воду. Где не разделся бы сам, вызывая из-под рёбер проклятые, душераздирающие чувства — подобно греху, совершённому из-за животного голода. Вот что значила их связь. Грехопадение. И выражено оно поцелуями на плечах; губкой между лопаток, вытирающей застывшие дорожки крови; побелевшими костяшками в момент, когда Натаниэль вцепился в руки у своего живота с рваным вдохом. Это не препятствие — это желание прикасаться, а не только чувствовать прикосновения. В своей израненной, жесткой манере, с ногтями, впивающимися в такую же бледную кожу, и многозначительном ведении вниз, по скользкому из-за пены животу. Одна из тысяч капель сорвалась с подбородка, растворившись между их руками. Наверное, чтобы не сойти с ума от проходящего по костям мелкого тока, Натаниэль задышал ртом и смазанным взглядом прошёлся по своему возбуждению, уже через секунду охваченному Эндрю. И движения — сводящие с ума. Совершённые с той же блядской быстротой и силой, о которой он мечтал, когда пересматривал матчи Лисов ради их вратаря. Ради его родственной души — далёкой, но чрезвычайно близкой благодаря экрану ноутбука. Так что неудивительно, что через десяток секунд Натаниэль кончил в мозолистую ладонь с подавленным стоном. И как ни в чем не бывало, Эндрю развернул его, поймал горящий взгляд и бесстрастно нанёс шампунь на медные, промокшие водой волосы. — Закрой, — настоял, когда Натаниэль продолжил поглощать его глазами вопреки пене, стекающей по волосам и лицу. — Ну же. Он не послушал. Казалось, если упустить Эндрю из вида хоть на миг — всего на один, быстрый, словно вспышка звёзд, — то тот исчезнет вместе с теплом, оставив после себя привычную боль. Натаниэль чувствовал, как начинали гореть его глаза. Мыло или подступающие слёзы — не имеет значения. Боль есть боль. И без боли не достигнуть желаемого. Как только по шрамам и заугленным изгибам стала бежать прозрачная вода, Эндрю двинулся ближе. Ладонь опустилась на глаза Натаниэля, а губы — зашептали мягче обычного: — Хочешь, чтобы мы ослепли? — и беспощадный, влажный поцелуй. Эндрю стирал в порошок мысли и непрошенную, но до ужаса знакомую тревогу. Непривычно. Между ними никаких укусов: лишь мокрая нежность, смешанная с темнотой прикрытых век. Желанная, без красных вспышек под веками — с разгорячённым золотом и усмирённой животной жадностью. В любой другой день Натаниэль разорвал бы Эндрю на части. Выместил бы всю обиду, злость, безысходность. Ему бы позволили. И тогда бы он разрешил разорвать себя в ответ — на мелкую звёздную пыль, в отмщении или впоследствии судьбы. Но сейчас… сейчас всё по-другому. Кулаки не чесались в ожидании драки, а дрожали в попытке не упасть от переизбытка чувств. Ему хотелось сказать: Уничтожь меня. Чтобы эти минуты шли по кругу, навсегда увековеченные в расфокусированном сознании. Чтобы затмили красный и чёрный — точно так же, как терпко-цветочный гель для душа выместил запах крови. Не дай мне уйти. Чтобы мир остановился и сузился до касаний Эндрю. Чтобы существовал только язык, скользящий и заставляющий задыхаться от томительной неги, снова покалывающей внизу живота. Утоли мой голод. Тепло губ ушло вместе с выключенным душем. Всего пара секунд — в течение которых он успел только проморгаться — и на него упала мягкая махровая ткань. Чистый, совершенно новый халат, пахнущий чем-то слабо-сладким. Так много запахов. И отвратительно, что ни один из них не принадлежал Эндрю. — Иди в комнату, я закину вещи в стирку. Заторможенно кивнув, Натаниэль небрежно завязал пояс и вышел. Вместе с прохладой морского бриза — что отдавалось до непривычного хорошо, диаметрально духоте Гнезда — вернулась и покалывающая боль. Пока он прошёл в спальню; пока лёг на край выглаженных простыней, опустив костяшки на глаза; пока прислушался к любым звукам, беспощадно перекрытым волнами — прошли ничтожные минуты. Но этих минут хватило, чтобы приятное блаженство, состоящее из ничего, медленно перекатилось в зуд. В такой неприятный, ползучий под кожей подобно мелким насекомым. Натаниэль хотел расчесать кожу, впиться в свою плоть ногтями и расковырять болючую гниль — что на самом деле всего-навсего следы недавнего акта превосходства Рико над ним. Но он терпит. Ждёт. Сожалеет, что был недостаточно бешеным псом: в идеальной вселенной его клыки вгрызаются в мориямовские глотки, мстят за Жана, за Кевина, за себя самого — того маленького, десятилетнего. Так сильно мстят, что загрызают насмерть, увековечив вкус японской крови на языке. Но это всё — навязчивая мечта, отравившая разум вместе с отражением звериного оскала. В любой другой вселенной Натаниэль бы уже запустил ногти под прозрачную кожу. А в этой впивается пальцами в простыни и заставляет себя оставаться на месте: вера в прекращение боли беспощадна, изнурительна и похожа на задержку дыхания. Где «ещё немного» подобно порочному кругу, а проигрыш — иссохший от недостатка кислорода мозг. И Натаниэль рискует, зажмуривается и задерживает дыхание. Позволяет тяжести смешаться с покалывающей лёгкостью, а холоду в ногах — с распирающим грудь огнём. Таким маниакальным, бойким, будто вышедшим искрами из-под ног бегущих Лисов. Всё это лишь для того, чтобы пик невыносимой боли сняло лишь одно уверенное прикосновение. — Легче? — напущено спокойно спрашивает Эндрю, запустив пятёрню в его медно-ржавые волосы. Эндрю сжимает их, слегка тянет и наклоняется к распахнутому рту, губами которого Натаниэль отчаянно хватал воздух. Вся эта пытка — лишь для того, чтобы не сделать им хуже. Чтобы не вырвать свои собственные кости и не оставить новые шрамы на двоих: их уже не сосчитать, но Натаниэль почему-то желал той частью себя — что беспощадно кличал привязанным псом — уменьшить причиняемую Эндрю боль. Хотя бы на немного. Хотя бы в тех редких случаях, когда Натаниэль управлял своей жизнью — в благодарность за возможность выдохнуть раз в несколько месяцев и набраться силами для бесконечной борьбы. Вместо «спасибо» за возможность побыть слабым и жалким. Потому что они никогда не говорили о своих чувствах. Словно всё понимали без слов — как и положено родственным душам. — Почему ты так долго? — чуть погодя спрашивает Натаниэль и обнимает Эндрю за шею, будто ничего и не произошло. Его дыхание даже не пришло в норму, когда он впился взглядом в глаза напротив. — И что мы собираемся делать дальше? — Спать? — Серьёзно? — Вполне, — коротко целует Эндрю, а потом отстраняется, чтобы слезть с кровати за своей сумкой. Натаниэль переворачивается на бок, подпирает голову рукой и кривит губами. Сам не понимая, чего именно хочет, он не осознавал и причину своего раздражения. Хотя если покопаться, всё станет до боли очевидно: ему просто мало. Поганое одиночество настолько заполонило нутро, что Натаниэль желал залезть Эндрю под кожу. Просто поселиться там, спрятавшись от нескончаемой гнили и кровавой грязи. Совместить их в тет-а-тет отзеркаленные раны и шрамы, а потом вновь вернуться с обжигающими поцелуями поверх синяков. Натаниэль просто хотел быть ближе, чем они есть. Но молча ждал, когда они лягут спать и через несколько часов расстанутся вновь. И ждал бы дальше, если бы не переливающаяся полоска из трёх презервативов, выпавших вслед за футболкой. Ответ последовал раньше вопроса: — Мне их Ники положил, — невзначай, копаясь в сумке дальше и позволяя разглядеть даже тюбик смазки. Что-то неприятное защекотало горло, когда Натаниэль подполз и небрежно взял оба предмета. Эндрю не препятствовал. — Зачем? Ведь секса с проникновением у них никогда не было и не планировалось. Только голодные поцелуи, быстрые дрочки и стёртые колени.        — Считает, что я с кем-то трахаюсь. Ревностный позыв сжал грудную клетку колючей проволокой — и это несмотря на то, что они по сути являлись никем. Если Эндрю хотел любовников, парней или даже мужей, то имел на это полное право. Натаниэль — собственность Морияма, живой мертвец и скопление боли, — просто не мог требовать хоть чего-то. Ни придания официальности их своеобразным отношениям, ни запрета на другие связи. Привязывать Эндрю к себе — слишком эгоистичное и самое гадкое желание из всех, что проходили через сердце Натаниэля за всю его жизнь. Но он все равно спрашивает: — А ты трахаешься? Возможно его тон прозвучал недостаточно ровно — мелкие крупицы яда наверняка пробрались в «приятельское» любопытство, характерное для каких-нибудь коллег или старых друзей. И поскольку они не были ни теми и не другими, воцарилось молчание. Похожее на смешанное со стыдом смущение побрело пятнами по шее, когда Эндрю поднял взгляд от сумки и поймал его настороженный взгляд. — Почему это тебя волнует? Потому что привязался несмотря на предостережения разума: подобно бродячей шавке, которой разок-другой кинули кость. И против этой цепкой связи так сложно пойти, что ему становилось не по себе. Словно так не должно быть. Словно это — проявление слабости, что забыли выбить вместе с остальными неправильностями его личности. — Разве это вопрос из ряда вон? — А если мой ответ положительный? Кропотливое волнение заставило поспешно выдавить фразу: — Ты мне ничем не обязан. Ничего не говоря, Эндрю отложил сумку и двинулся к нему. Хоть Натаниэль и замер, невольно стучащему сердцу это не помогло — его тяжесть смешалась с собственным дыханием и отдалась в ушах. Стало так… неправильно, что от жара не помог даже морской ветер, вновь пробравшийся в комнату сквозняком. Натаниэль позволил Эндрю забрать и откинуть предметы, позволил приблизиться до одурения близко, соприкоснувшись коленями. Позволил даже ткнуть себя в грудь, упав на мягкие подушки. Глаза горели в ответ, когда Эндрю задал вопрос: — Кто мы друг другу? Если бы кожа и кости Натаниэля стали прозрачными, то через распахнутый верх халата можно было бы разглядеть ответы на все вопросы. Чувства горели, плавились подобно магме и обжигали собственные лёгкие. Это вроде как боль, но в разы невыносимее. От чего он просто не мог избавиться прикосновением. — Родственные души. Связь, что выходила за рамки человеческих отношений. — И что ты хочешь от своей родственной души? Пытаясь проглотить ком в горле, Натаниэль бегает взглядом по лицу Эндрю и пытается найти хоть что-то. Не позорную смесь собственных слабостей, а подходящий ответ, который не разрушит ту хрупкую близость, что образовалась между ними. — Чтобы ты не спал с кем-то, кроме меня. Даже если это не то, что его на самом деле волновало. Натаниэль просто хотел почувствовать себя особенным. Даже если это про секс раз в несколько месяцев. Ведь если он не мог претендовать на чувства, если не мог позариться на подобие любви, то он желал хотя бы прикосновений Эндрю. Чтобы его кожа — которую он уже делил с Натаниэлем, — являлась личным, приватным — ровно также, как и кожа Натаниэля для Эндрю. Хотя бы в качестве моменты, когда у них есть выбор. — Так я и с тобой не сплю, — спокойно продолжил Эндрю, оставляя слово «петтинг» невысказанным. — Так переспи. И хоть эта тема до безумия щепетильная — настолько, что они до сих пор обходили её стороной, — Натаниэль берёт ладонь Эндрю и прижимает к своей оголённой груди, медленно ведя низ. — Я не хочу, чтобы ты трогал кого-то так, — выдыхая, когда пояс халата натягивается и в итоге распускается под напором охваченного запястья. — Но я хочу, чтобы со мной ты зашёл дальше. Челюсть Эндрю напрягается. — Насколько дальше? — Ты понимаешь, — шепчет Натаниэль и поглощает образ Эндрю из-под прикрытых ресниц. — Разве Ники не дал тебе всё для этого? Когда разгорячённая ладонь достигает низа живота, Эндрю обхватывает колено второй рукой и тянет на себя, вызывая резкий выдох. Натаниэль из-за этого скользит вниз и прижимается бёдрами — ощущает всё даже через махровые ткани наполовину спавших халатов. — Почему ты про это заговорил? — Разве не очевидно? — ещё тише, вкрадчивее отвечает Натаниэль и обхватывает лицо Эндрю ладонями. Сначала он проходится поцелуями по уголкам губ и скулам, а потом спускается к шее и прикрывает глаза от ощущения чужого пульса под губами. — Мне мало. Я просто хочу почувствовать тебя полностью… Его подрагивающие из-за волнения пальцы пробираются под ткань халата и оголяют молочно-светлое плечо для чувственного поцелуя. Ещё немного — и Натаниэля начнёт трясти. — Это проблема? — Нет, — наконец-то выдыхает Эндрю и слегка выгибает шею. — Нет никакой проблемы в анальном сексе, если ты про это. — Я про то, хочешь ли ты… — Трахнуть тебя? — заставив Натаниэля на секунду остановиться и впиться в сильные плечи ногтями. — Даже если и хочу, с такими травмами следовало сразу уложить тебя спать. — Поздновато ты опомнился, — шутливо дразнит Натаниэль и поворачивает лицо Эндрю к себе для поцелуя в губы. Почти безболезненно кусаясь, он вновь обнимает того за шею и чуть ли не просит: — Сделай это. Хотя бы сегодня. Казалось, если этого не случится — звёзды с планетами взорвутся, навеки запечатав Натаниэля в его страхах и слабостях. В его одиночестве. В его боли. В ненависти к самому себе, что прослеживалась в безграничной надобности терпеть. Поэтому Натаниэль видел выход лишь в краткосрочном освобождении от самого себя. В неком отвлечении от навязчивых мыслей, что каждую секунду подталкивали разум к самому худшему. — Заставишь меня забыться? — говорит так тихо, что шелест подхваченных ветром штор почти поглощает мольбу. И отчаяние, что пропитало каждую кость, передалось Эндрю в полной мере: их следующий поцелуй граничил с голодом. А рука, до этого остановившаяся на животе, скользнула ниже уже без помощи Натаниэля. Они снова целовались; снова проглатывали стоны друг друга в момент, когда Натаниэль развязал чужой халат — а Эндрю обхватил их одной лишь рукой. Дребезжащее тепло отдалось сладковатым онемением, а следом — нарастающим напряжением, когда Эндрю сжал кулак посильнее и вновь скользнул влажным членом, заставив подавиться от давления. Его бёдра двигались равномерно и медленно. Недостаточно для Натаниэля, но достаточно для того, чтобы разогреть пыл и настроить на что-то большее. На что-то особенное, недосягаемое ими до сих пор. Натаниэль чувствует кровь между губами, а через мгновение осознаёт собственный укус. Эндрю на это лишь тяжело выдыхает и толкается так резко, что перед глазами проплывают круги. Потом ещё и ещё, пока стимуляция не подводит к черте. Только тогда Натаниэль, мелко дрожащий и еле сдерживающий оргазм, скользит ладонью по влажному прессу Эндрю и давит. — Я не хочу кончать сейчас, — потому что тогда это не отличится от их предыдущих встреч. Отстранившись, Эндрю поглощает его взъерошенный, раскрасневшийся вид потемневшими глазами — от самых волос до истекающей предэякулятом головки члена. Поглощает шрамы, вздымающуюся грудь и полосу его собственной крови, замазавшей подбородок. Натаниэль следит за этим взглядом и чувствует, как в венах закипает керосин. А потом слизывает часть с губ и снова толкает Эндрю, чтобы освободить место для снятия халата и разворота на живот. Доверять спину ощущалось настолько неправильным, что приходилось подавлять сердце: оно грозилось переломать рёбра и вытолкать осколки из тела, словно в Натаниэле осталось что-то животное, противоречащее даже разуму. Но он подбадривающе мычит и оглядывает Эндрю через плечо — сглатывает слюну, когда видит вытекающую на пальцы смазку, и утыкается лицом в подушку, чувствуя мозолистую ладонь на заднице. Она оглаживает и раздвигает, открывая доступ пальцам. Проникновение странное, влажное и безболезненное. Натаниэль сначала хотел попросить не жалеть его — взять без подготовки, чтобы забылась вся жизнь, — но осознаёт приятную негу от мысли, что его берегут. Что Эндрю начинает с одного пальца, не жалеет смазку и гладит поясницу слишком мягко, будто бы вразрез их природе. Натаниэль не просит быть грубее. Лишь сжимает подушку и выгибается ближе. Подставляясь под руки, которые, по сути, не должны были его жалеть. Даже два пальца не казались чем-то из ряда вон: непривычное растягивание если и приносило дискомфорт, то быстро млекло под нежными касаниями спины. Эндрю небрежно пересчитывал позвонки, проходился по лопаткам и возвращался назад, очерчивая острые бока. Совсем скоро Натаниэль задышал чаще: три пальца скользнули и выскользнули, чтобы вернуться вновь и нащупать простату. Голова стала настолько тяжёлой, что, должно быть, складки наволочки отпечатались на потеплевшей щеке — пятна жара поглотили и бледные плечи, и шею, конечно же, заставив медные кудри прилипнуть к влажному лбу. Натаниэль даже не понимал, как такое уязвимое положение могло возбуждать. Слабея и напрягаясь раз за разом, он даже не мог сдвинуться с места. Будто ещё десяток секунд — и собственный пот склеит его с кроватью, позволив сделать Эндрю всё что угодно. Или позволив сделать то, что желал от него сам Натаниэль. — Я не стеклянный, — вдруг хрипит он, подрагивая от очередного вхождения. — И не чувствую боль, пока ты меня касаешься. Эндрю продолжал трахать его пальцами — непозволительно медленно, больше растягивая, чем подводя к разрядке. И хоть это могло длиться часами, разум Натаниэля просто не давал расслабиться до дрейфа на грани оргазма. Даже если фингеринг ощущался приятным, излишняя нежность казалась… просто непозволительной. Будто они просто тратят редкую ночь на жалость к нему. А жалость к себе Натаниэль ненавидел самым нутром. — Это сейчас не больно, — спокойно поправляет Эндрю, заставив вжаться лицом в подушку от правильного движения. — Если я тебя не растяну должным образом, ты не сможешь даже сидеть. — Ну и что, — шипит Натаниэль и сжимает простынь. — У нас нет столько времени. Ты просто… зря возишься со мной. В горле встал ком. — Ну и что, — также спокойно отрезает Эндрю, и темп становится медленнее, но в разы глубже. — Скажи, что тебе это не нравится. Пальцы поглаживают комок, а ладонь переходит к бёдрам. Пока всё тело обдаёт жаром, Натаниэль давится стоном и проклинает самого себя. Ему настолько хорошо, что чувство неправильности стало сжимать грудь своими ядовитыми щупальцами. Слишком сладко. Слишком мягко. Непривычно. Словно он не заслужил и трети. Самая сокровенная мечта, что пряталась в закромках сердца — поглотить Эндрю целиком и оказаться поглощённым в ответ. Что бы тот ни предложил, что бы тот ни сделал — Натаниэль желал всего. Просто пропасть без вести в руках родственной души. Однако жизнь в роли сына «Мясника» и номера «три» оставила несмываемый кровавый след на переломанных вороньих крыльях. Миллион слоёв жестокости — в разной форме, в разной степени, — по отношению к нему будто заставили часть разума непоправимо сгнить, оставив только колотящуюся в рёбрах тревогу и надобность пропускать боль через себя. Потому что Натаниэль верил лишь в одну истину: он жив, пока чувствует боль. Но Эндрю всегда являлся исключением. Потому что они оба делили слишком чувствительную для этого мира душу. От его мученической колкости до момента, когда тело почти растаяло под напором ласки, словно пролетели миллионы лет. Натаниэль был так сильно погружён в свои собственные мысли — в свои сомнения и внутренние конфликты, — что не сразу вник в зовущий его голос. Мир вздрогнул, когда чужая пятёрня трепетно прошлась сквозь медные волосы и слабо потянула на себя. — Я… В горле запершило. Как долго он игнорировал Эндрю? В его мире невовлечённость в происходящее часто каралась смертью или близкому к ней состоянию. Чтобы выжить, нужно ловить каждый взгляд, жест и вздох. Каждое слово, хрип и надменный смех. В «Воронах» учили быть хищником, что видит слабости цепким взглядом. В ином случае — целью оказывался он. — Ты слишком напряжён, — твердит Эндрю, ловя его губы. Он впивается в них, кусается и возвращает Натаниэля к себе. — Уверен, что хочешь секса сейчас? — Мы уже начали. — Но не обязаны заканчивать. Сначала они разъединяются: Эндрю перемещает руку на плечо, смеряет лицо взглядом и, найдя что-то своё, собирается отстраниться полностью. Только тогда Натаниэль ловит его запястье и прижимает ладонь к своей разгорячённой щеке. — Я правда хочу! — немного волнительно выпаливает он, но потом снижается до неловкого шёпота, смотря куда-то вниз. — Просто… я переживаю. — О чём именно? — Это слишком… непривычно. — Секс? — Не он, — прижимаясь щекой к пальцам ещё сильнее, будто они могут согреть его нутро. — То что ты паришься обо мне. Нежничаешь. Заботишься, словно я не Натаниэль Веснински. Словно мы обычные влюблённые из телесериалов, а не, блядь, соперники, вынужденные скрывать связь, чтобы не сдохнуть. Как тебя… не воротит? — Не воротит от чего? — От меня, — выдаёт Натаниэль и наконец-то поднимает взгляд на ореховые глаза. Чувствуя, как пальцы небрежно постукивают по виску, он разглядывает в чужой вселенной едва различимую смесь беспокойства и серьёзности. Становится до безумия стыдно. — Ты никогда не был мне противен, — произносит Эндрю. И как бы Натаниэль ни пытался, он не смог распознать в этом ни грамма лжи. Только чистая, голая правда — потому что Эндрю никогда не льстил и не врал. — Знаешь, даже если бы наши души не были связаны, меня всё равно потянуло бы к тебе, как бы слащаво это ни звучало. В тебе есть что-то такое, что раньше меня до безумия раздражало. Я просто скрипел зубами по ночам и злился, что ты посмел свалиться мне на голову спустя кучу лет ощущаемых на двоих страданий. Только потом осознал: всё это время искал тебя в других. Не какую-то определённую черту, вроде волос или глаз, а именно тебя. — Меня? — Да. Даже если делить с тобой душу больно, ещё маленьким я хотел узнать кто способен выдержать столько. Сердце грозило остановиться. — И как? Я оправдал ожидания? Вместо ответа Эндрю потянулся к его губам, всё ещё не отрывая руки. — Не заставляй меня говорить это вслух. Удовлетворённо промычав, Натаниэль не смог сдержать улыбки в поцелуй. Вселенная будто бы поставила его на правильное место, перед этим растормошив ногами вверх — с особой жестокостью и силой, чтобы голова пошла кругом и заставила усомниться даже в себе. Но сейчас он был уверен во всём. — Сделай это. Почувствовав непоколебимую уверенность, Эндрю перешёл поцелуями на плечи, а потом и вовсе пропал за спиной. Несмотря на блеклый вид стен перед ним, Натаниэль не мог прикрыть глаз, поглощая каждую неровную крапинку и мазок — пока руки сжали подушку, а бёдра напряглись от волнения. Звук разорванной фольги пронзил воздух. А прикосновение снизу заставило задержать дыхание. Только почувствовав давление на вход, Натаниэль выдохнул: — Я не хочу вот так, — обернувшись за плечо. — Я хочу видеть твоё лицо. Ведь какой иначе смысл? Эндрю перевернул его на спину сильным рывком. С места Натаниэля открылся слишком хороший — настолько, что пришлось сглотнуть слюну — вид на перекатывающиеся под кожей мышцы. Перед глазами сразу пронёсся экран телевизора с моментами, которые он поглощал непозволительно долго, прикрываясь надобностью найти слабые места соперника. — Почему мне кажется, что ты думаешь о бреде? — Только о тебе. Эндрю прикусил кожу на лодыжке, что закинул на своё плечо. — Иногда ты такой глупый. А потом Эндрю вошёл одним медленным, размеренным толчком. Вместе со слабым стоном, застрявшим в глотке, Натаниэль прикрыл глаза и сжал простынь. Заполненность казалась странной, но при этом избавляющей от боли даже в тех закромках тела, о которых он не задумывался ранее. — Ты… тоже это чувствуешь? Эндрю кивнул и вышел почти до конца, чтобы также медленно, на пробу, проскользнуть обратно. Их больная связь, что заставляла делить страдания на двоих — являясь по большей части проклятием, дополнительным наказанием за засовершённые грехи, — имела лишь один-единственный плюс: при касании они не чувствовали боли. И чем это касание интенсивнее, тем сильнее она растворялась на время. Будто бы сама вселенная требовала, чтобы они, подобно бродячим псам, находили друг друга для зализывания ран. — Я даже не помню, когда в последний раз чувствовал… ничего? — Извини? — саркастически шутит Эндрю и наклоняется, чтобы переплести их пальцы и упереться, прижав руку Натаниэля к матрасу. — Ты меня понял, — улыбаясь выдыхает он и стонет в самые губы, когда угол вхождения меняется, а нога оказывается задранной. — Это просто так странно… Немного завороженный ощущениями, Натаниэль проходится свободной ладонью по прессу и груди Эндрю, а потом гладит его по щеке и оставляет поцелуй на краешке губ. — Разве ты не чувствуешь то же самое? Натаниэль желал всеми фибрами души, чтобы его родственной душе было так же хорошо, как и ему. Ведь это — освобождение от оков. Хоть и временное. — Чувствую, — признаётся дрогнувшим тоном. Как долго они этого желали? Как долго мечтали перестать метаться от «терпимого» до «больно так, что вот-вот умру»? Почему судьба даёт им шанс полакомиться счастьем? Если отсутствие страданий вообще положено так называть. Это настолько несправедливо и жестоко, что Натаниэль шепчет «быстрее» на самое ухо и еле сдерживает влагу на глазах. Кровать под ними мелко скрипит, морской бриз снова колышет занавески. Становится влажно и липко, но Натаниэль продолжает трогать, размазывать и выгибаться навстречу, чуть ли не плача от облегчения и каждого глубокого толчка, что задевал простату. Ему до безумия жарко: возбуждение поглотило каждую клеточку кожи, расплываясь разгорячёнными волнами от низа живота по всему телу. И он так не хотел отпускать Эндрю — так не хотел, чтобы это заканчивалось, — что прижимался как можно ближе, в конце концов обнимая того за плечи свободной рукой. Как только бёдра начали дрожать, предвещая оргазм, Эндрю замедлился и отстранился, чтобы дотянуться до оставленной на краю сумки и вытащить пачку сигарет. — Ты собираешься закурить сейчас? Снова молчаливый кивок. Почти яростный поджёг сигареты — далеко не с первого раза, потому что пальцы Эндрю дрожали, а взгляд постоянно метался к влажным щекам Натаниэля. — Хочешь свести меня с ума? — шепчет после затяжки, складывая его бёдра вместе и входя чересчур медленно. До несправедливого нежно. Дав прочувствовать каждый сантиметр — и заставив Натаниэля задыхаться, млея на грани оргазма от одних лишь чувств. Потом Эндрю наклоняется ближе, давит на бёдра грудью, уместив щиколотки на плече, — и выдыхает. Натаниэль чуть ли не давится, но глотает весь дым, а потом затягивается поднесённой к его рту сигаретой и чувствует, как проваливается сквозь кровать от овладевшего его головокружения и лёгкой тошноты. Выпуская целый клубень, он надеется, что пожарная сигнализация решит не сработать. Но Эндрю, что продолжал его медленно трахать и сцеловывать дорожки слёз, это не волновало вовсе. А значит — не должно волновать и его. И чем дальше они заходили, тем меньшее оставалось от мыслей. В итоге те растворились между поцелуями — подобно дыму, подхваченному сквозняком. И если сначала пустота пугала, то позже наполнилась невообразимым сладковатым теплом, осевшим на кончике языка. Натаниэль ощущал что-то похожее и раньше: они с Эндрю целовались и изводили друг друга в туалетных кабинках совершенно разных городов, где им повезло повстречаться. Если они находили хотя бы пять не подозрительных минуточек, то Эндрю одним ртом заставлял думать о нём ночами напролёт. Сейчас же всё в разы приятнее. Конечно, совсем скоро — после третьей сигареты, затушенной о деревянный каркас, — захотелось разрядки. Только тогда они ускорились, сорвавшись на тяжёлые вздохи и сдержанные стоны, которые всё равно перекрывались нескончаемым скрипом кровати. Натаниэль прижался к влажному лбу Эндрю и спросил так тихо, как только мог: — Давай как-нибудь повторим? — немного хрипя из-за попытки не шуметь. — Зовешь на свидание во время секса? Толчки стали резкими, непредсказуемыми и отчаянными. Натаниэлю приходилось впиваться ногтями в спину, чтобы не закричать от переизбытка всего. — Кто знает, когда мы снова встретимся. Когда они почти достигли оргазма, Эндрю вытащил член и снял презерватив. Пока его грудь тяжело вздымалась, он раздвинул бёдра Натаниэля и привычно соединил их члены в одной руке. Быстрыми, беспощадными движениями он заставил пресс Натаниэля дрожать и напрягаться, а таз — толкаться в руку, гонясь за разрядкой. Только поглотив глазами, как Натаниэль, весь содрогающийся и не способный сдержать стоны, излился себе на живот, Эндрю смог кончить туда же, чуть не свалившись сверху от усталости. Они так и задремали — взявшись за руки, липкие и измождённые. Только потом Натаниэль смог накрыть их тёплым одеялом, перед этим прижавшись к боку Эндрю и тепло поцеловав в щёку — и тогда же вновь переплетая их пальцы. Встать для повторного душа и завтрака они смогли только на рассвете, как раз перед Жаном, который пришёл за своим партнёром с новой одеждой. На этот раз им пришлось попрощаться. Уже переодетый Натаниэль сначала замялся, поглядывая на Жана у входа, а потом всё равно вернулся, чтобы в последний раз поцеловать Эндрю. Так трепетно и жалко, снова погладив его щёку. — Мы ещё встретимся, — будто они обычные влюблённые. Жан закатил глаза. — У нас нет времени на это. Но Натаниэль ушёл лишь после того, как Эндрю поцеловал его в ответ и мягко проговорил: — До встречи. Потому что их души должны встречаться вновь и вновь.